Акт I\19. Стриж

Жил в деревне такой человек — все его звали Стрижом. А как по батеньке, по маменьке — никто не звал да не знал. Слышали краем уха, видели краем глаза, ощущали кусочком души, что непростая история с ним приключилась — потерял он то ли в пьяной драке, то ли в воровских разборках пальцы на левой руке, да ходил, костяшками иссушёнными на поясе щёлкал.

Никто Стрижа без надобности не трогал, но все ощущали: важный был человек! Расправит плечи, потрясёт медной головой — и сам пан Песковский выйдет гостю дорогому угождать.

Был Стриж откуда–то с Севера, но шептались, будто мать его происходила из Лесного народа. Если Козьма, как король Леса, и чувствовал дальнее родство, то никому не говорил. И молчание затягивалось, любопытство народное забывалось.

Прижился в деревне Стриж. Пусть никто не знал ни откуда он, ни на каком языке думал, детишки полюбили старика за весёлые сказки и деревянные игрушки. Взрослые же побаивались: дескать, незнакомцы в деревне — не к добру. А Стриж ведь жил с ними бок о бок десятилетиями, и ничего не говорил о себе.

А говорить о нём продолжали. Вот, например, говорят: Стриж состоял в Секретной полиции. Говорят: Стрижа приговорили к смерти в Столице. Говорят: он продавал людей в рабство... говорят, говорят, говорят... «Ну и пусть говорят, — лукавил Стриж. — Чем метели злее, тем куропатке в снегу теплее».

Раз в неделю Стриж устраивает променад по площади. Этот великий день — среда. Он деткам игрушки, а взрослые ему взамен кто услугу, кто товар. Так и живёт Стриж, всем известный, но никем не узнанный.

— Злая среда, злая среда, — приговаривал Стриж, прохаживаясь мимо огородов. Детишки выбегали ему навстречу и шли по пятам: слушали вкрадчивый шёпот, подбирали каждое обронённое слово. Пытались разгадать эту ходячую загадку в драных ботинках с лезвиями вместо шпор.

— Давно не появлялся ты, брат, — кивнул прохожий.

— Да, брат, спешил к обеду, приехал в среду, — отмахнулся Стриж, улыбнулся щербато и затерялся где–то.

Стриж, разворачиваясь на пятках, ходил вдоль домов, царапая их своими как бы птичьими когтями. Местные выглядывали из окон, здоровались с ним, а он менял их добрые слова на поговорки да лисичек из осины.

— Дядя, видел недавно волка трёхногого? Смешной такой, — спросила румяная девочка и ручками потянулась вверх в ожидании награды за любознательность.

— Двуногий волк всё равно опасней, — Стриж широко улыбнулся.

Девочка ничего не поняла, но на всякий случай улыбнулась в ответ, прежде чем показать матери новую игрушку. Лисичек, надо признать, Стриж особенно любил вырезать: и так и этак подчёркивал глазки, на бочках делал цветы, а на ушках — кисточки. И занимало это у него всю неделю. Ходили предания, что Стриж не ел и не спал, не жил до среды — выжидал. И кто–то шептался, что это его проклятье...

В одну такую злополучную среду на пути Стрижа встретился Козьма.

— Олень, подскажи, какой сегодня день? — передразнил старик.

— Не настолько ты ещё стар, чтобы я тебе за Лес отвечал, — возмутился Король Леса, удивившись непроизвольной рифме. — Разве сам не слышишь, что ветер поёт, брат?

— За ветром, «брат», не угонишься, даже если поторопишься. Не расслышу что–то, — Стриж похлопал Козьму по плечу и протянул небольшую фигурку оленя с изящной позолоченной головкой и красными рожками. — Слышал, пополнение в вашей семье оленьей... не всё спокойно...

— Как говорится: олени бодаются — сил набираются, — Козьма попытался ответить Стрижу в его же духе, но почувствовал себя на чужой тарелке. — К Злате идёшь?

Стриж не ответил. Только побрёл дальше.

Дети старика оставили на полпути к дому, который он посещал каждую среду обязательно. Небольшая хата с покосившейся глиняной крышей, едва припорошённой сеном, и плотно занавешенными окошечками–бойницами. Не дом, а замок — приговаривали местные, но подходить не отважились.

Хозяйку необычного места звали Златой. Ничего златого в её хозяйстве не было, но злачного — хоть отбавляй. Стягивались к ней злые люди, бедные сироты со всех концов Леса, просили хлеба, настойки покрепче и убежища от знойного солнца и всяких долгов. Женщина никому не отказывала ни в крове, ни в крови — принимала всех, спать укладывала. Сама Злата жила на чердаке.

Когда Стриж подходил к её дому, то свистел изо всех сил — и она выходила. За ней волочились по земле длинные волосы. Бледные и дрожащие руки, покрытые ранами от пережитых инфекций, безвольно свисали вдоль тела; белое платье вечно было в грязи. За приоткрытой дверью плакали Лесные сироты и раненые дезертиры, смеялись ленивые и пьяные. Там темно, ух, как темно.

Стриж вновь зовёт её по имени несколько раз, и ка–ак свистнет! И сходит к нему на порожек она — маленькая сгорбленная фигурка с венком из сухих листьев на голове. Вот почему эта среда была злополучной — девчонки предсказали ей непростую судьбу, в которую Стриж, конечно, поверил:

— Смотри, — говорит Злата, — мне детки сплели... говорят, хоронить меня скоро будут...

— Врать — не мешки ворочать, — говорит Стриж, — Принимай дары, голубка.

Старик приносил своей сердечной подруге подарки — лекарства и бинты, еду и питьё, а получал немую благодарность и пустой взгляд. Как он хотел бы его оживить! А оживить нельзя — она продавала лучшие части своей души другим, а о себе совершенно не думала. За то и любили.

Так они стояли до самой ночи, пока не наступит четверг.

Стриж тогда возвращался домой под тот же стук костяшек, лязганье лезвий на ботинках, мурчащую песню. И дома его ждали заморские фрукты, заграничные таблетки, запонки из серебра — всё то, что он забирал у путников с большой дороги и отдавал той, чьё тело уже успело покрыться рытвинами и ранами. В тот день, застрявший между средой и четвергом, он ушёл в Лес и долго торговался с ним, лишь бы тот не забрал его возлюбленную голубку.

Вот такой человек был Стриж. И слава богам, что никто об этом не знал.