Акт I\6. Предсказания

Ножка Себастьянки окончательно зажила. У бедняжки появились другие обязанности, но она продолжала по привычке поддерживать огромный костёр в центре деревни. Стриж однажды назвал её «‎шер çулам», что означает «‎дева огня».‎

Сёстры заметили, что Себастьянка больше не хромает, и предложили это отпраздновать. Одна из старших девочек, Анна, предположила, что быстрое исцеление есть дар Леса, поэтому надо его поблагодарить. Воспитанницы решили, что в такую загадочную игру ещё не играли, и согласились с Анной.

Едва прослышав о намечающемся шабаше, деревенские крепко–накрепко заперли дома, достали из закромов замки, повесили на окна плотные шторы и запретили своим детям выходить после заката.

В тот летний четверг вечер стоял светлый и мягкий, облака уже исчезли, а звёзды ещё не появились. Звёзды в этих широтах, надо сказать, были нечастыми гостьями — луна же появлялась рано и охраняла покой Леса, пока тот полностью не оправится ото сна.

Проктор выступал против ночных увеселений, поэтому с чувством внутреннего превосходства над фантастическими страхами отправился спать раньше, чем успел кого–то отругать. Чтобы не нарушать данное наставнику обещание не пугать друг друга (слишком сильно), девочки сначала водили хороводы, затем пели пионерские песни и только после, когда самые младшие уже разошлись по домам или уснули, принялись за наивную мистерию.

Чужачки старались не думать, что позади — Лес, впереди — Лес, вокруг — Лес. Тёмные, длинные стволы деревьев уходили в небо — щекотать звёзды. И сказки говорили с ними с помощью ветра и уханья сов. Они придумали свой Лес и благодарили его, как подсказывало воображение.

Когда ночь вступила в свои права, окутав деревню темнотой, сёстры решили рассказывать друг другу истории про ходячих скелетов, вурдалаков, мавок и прочую нежить. Многие, устав слушать, пошли водить хороводы с таким упоением, будто в первый раз почувствовали себя свободными от обязательств перед Матерью и Отцом. Девочки постарше в это время передавали из рук в руки собранные днём стебли, из которых плели венки, равных по красоте в деревне не было у самой богатой из невест.

Время быстро перевалило за полночь. Себастьянка сидела, печально глядя в костёр и перебирая в руках стебли венка. Рядом коротала время Маргарита, которая не могла заснуть от шума. Она делала вид, что следит за сёстрами, но на самом деле едва понимала, что происходит.

Вскоре к подругам присоединилась Оливиа, всем видам показывающая, что местный праздник ей не по нраву. Одной рукой она касалась собственного горла, а второй шарилась в кармане платья. Маргарита лениво повернула голову в её сторону и тут же встрепенулась, отгоняя подступающую дремоту.

— Где ты была? — Маргарита натянула улыбку, прежде чем оглядеть среднюю сестру с ног до головы. Оливиа выглядела такой же неаккуратной, как обычно: рукава, застёгнутые на две пуговицы выше положенного, оттопыренный воротник, съехавшая нижняя юбка, грязь на ботинках... кровь на воротнике... Старшая с недовольным хмыканьем отвернулась, прикрывая дрожащей рукой наморщенный носик.

— Читала, — Оливиа всем видом показывала, что не собирается вдаваться в подробности.

— Читала? Может, стоит доложить проктору о том, что ты читаешь вместо того, чтобы поблагодарить Матерь с Отцом и спать?

— Я так рада, что уже полночь, а от тебя ещё не пахнет спиртом, — съязвила в ответ Оливиа. Девочка поправила воротник, подтянула юбку и плюхнулась рядом с подругами. Обе сестры понимали, что эта шпилька, брошенная Оливией в Маргариту как бы невзначай, вонзилась в сердце второй, заставляя присмиреть и притихнуть.

Втроём они сидели на поваленном бревне и смотрели в костёр. Хотя сёстры не говорили друг другу о своих чувствах, но ощущали себя одинаково: чужими между подругами, что так близко к сердцу восприняли Лесную мистику.

Маргарита переложила засыпающую Себастьянку со своего плеча на плечо Оливии. Между подругами повисло протяжённое молчание, прерываемое смехом и песнями других воспитанниц... нет, сестёр. Они воспитывались вместе — и нарушали запреты тоже вместе.

— Оливиа, хочешь венок? — спросила подошедшая Анна. — Плету и думаю о тебе. У нас ещё много полыни. Твоя трава!

— Мне не нужен венок. Я ещё не умерла, — средняя сестра пожала плечами. — Да и на что мне твоя полынь? Никакая трава не защитит ни от солнца, ни от любви, ни от смерти.

— Вот, значит, чего ты боишься. Печально, — блеснула глазами начинающая ведунья. — А тебе, Рита, сплести?

— Дай Рите Ивана–да–Марью, — рассмеялась девочка с другой стороны костра, — чтобы была в Лесу такая любовь, что вовек не разольёшь!

— С вами, девочки, не соскучишься... — попыталась закрыть тему Маргарита.

— Не веришь? Каждый цветок имеет своё значение, каждый стебелёк, каждый корешок... иногда идёшь по Лесу, разговариваешь с ними и видишь, что шатаются, отвечают. Почему ты не веришь, Рита? — Анна развела руками, из которых посыпались цветочки–васильки.

— Не может такого быть, чтобы горстка лепестков меняла нашу судьбу, — преувеличенно вздохнула другая сестра, Чаруша. Улыбка её вышла натянутой и нервной. — Я хоть и люблю венки поплести, но Анечка... не надо перегибать палку, не стоит. Не для нас всё это колдовство. Мы же так... играемся!

— Ага! Играемся?! Что мы здесь делаем? Хороводы водим, песни поём, венки плетём. Как наши предки, дорогая, — пролепетала Анна. — Никто нашей скрытой сущности не указ — ни пани, ни пан!

— Знаешь, как говорят? Пан или пропал, — в голосе Оливии появилось раздражение. — Успехов тебе объяснить проктору, что вы здесь «играетесь», а не с Лесом заигрываете. Пытаетесь по лепесткам что-то там предсказать... Судьба такого не любит. Если она существует, конечно...

— Если судьбу предсказать невозможно, то что с того, с венка–то? — убеждала Анна. — А если он работает — что плохого в крепкой любви у твоей сестры, м? Да и не права я была, дорогая. Иван–да–Марья — для чувствительных натур, а для Марго и маргариток–то жалко. Вылетая мать–и–мачеха.

— Как скажешь, — Оливиа посмотрела на Маргариту, которая о чём–то крепко задумалась. — Только не говори, что поверила во всю эту чушь.

— Я не верю... — тихонько произнесла старшая сестра. — Влюбиться бы только не помешало...

Оливиа тяжело вздохнула и, взяв любимых сестёр за руки, увела их прочь. Внутреннее чувство подсказывало ей, что их разговор впечатлил старшую не на шутку, и лучшее, что можно было для неё сделать, чтобы не допустить распространения бреда — увести прочь.

Другие девочки легли спать только под утро, пересказывая друг другу старинные легенды о цветах, героях и давно забытых богах. Потом сошлись на том, что Создатель един в Матери и Отце, помолились за здравие, раскаялись за ересь и легли спать.

Только Маргарита безуспешно делала вид, что спит.

Неизвестно, кто рассказал проктору о ночных посиделках — возможно, он сам всё узнал, — но работы у девочек с тех пор прибавилось. Ни одного словечка не сказал о венках, о костре, о гаданиях, но смотрел исподлобья так, словно они лично ему предсказали то ли смерть, то ли скорую свадьбу. И того, и другого проктор очень боялся, в чём не раз признавался в прошениях Отцу. И сёстры не раз это слышали.

***

На следующий день над деревней пронеслось большое чёрное пятно и на землю в километрах трёх от ограды рухнул большой ящик с продуктами и вещами. Хотя воспитанницы считали себя представителями цивилизации, посланные дикарям, чтобы проливать свет науки, они не меньше остальных восхитились, когда увидели настоящий вертолёт. Местные в это время прятались в домах.

Евгений пытался объяснить деревенским, что бояться не стоит, но те ему не верили.

Эн–Песковский долго ругался, переходя с общего языка на цалышват. Разговор с проктором у него тогда не складывался: свирепый пан утробно выл что–то про идиллию, независимость и, в конце концов, про налоги, Кулагин отвечал ему то молчанием, то пророчил голод и холод — в общем, страх перед надвигающейся осенью и зимой. К их эмоциональному разговору присоединилась пани Песковская, которая, перекрикивая мужа, убеждала собравшихся, что ящики с вертолёта — дары Отца–Неба. Когда все участники спора утомились, пан Песковский предложил проктору выпить по кружке еловой настойки и продолжить ругаться завтра.

Так пролетел ещё один день (с перерывом на обед). Когда люди закончили работать, солнце ещё не село, но прохлада предупреждала о приближении ночи. Только теперь пятничные гуляния перестали проводить — слишком все напугались ссорой пана Песковского с проктором.

Привычная жизнь дала трещину.

Маленькие гостьи и их наставник быстро привыкли к размеренному сельскому быту, при этом не заметили изменений. Некогда им было: проктор теперь работал наравне со своими старшими товарищами, а вечером ходил вокруг поломанного автобуса и чесал затылок. Чаще всего дело кончалось крайним удивлением и риторическим вопросом: действительно, зачем этой махине «такая ма–аленькая штучка»?

Воспитанницы работали каждый день, чтобы вечером собраться у костра — но уже без гаданий: они вышивали и сплетничали, пока заходило солнце, поминали Матерь с Отцом и желали друг другу — и почему–то Лесу — хороших снов.