Уверенность - признак глупости

Забота любимого человека обычно вызывает желание отплатить ей же. Когда он проснулся, первое, что он увидел, была его любимая яичница и свежезаваренный кофе. На душе потеплело, улыбка появилась на лице, все проблемы отошли на второй план, перестали казаться такими уж важными. И весь день сразу же был посвящен вопросу, как порадовать Алекса в ответ. Вариантов масса, но ему хотелось отплатить той же монетой — чем-то съестным. Но у него с этим были некоторые проблемы. Все, что касается домохозяйства — уборка, готовка, стирка, — ему не давалось. Свое детство и большую часть юношества он провел, не зная нужды. Горничная в доме для их семьи была чем-то само собой разумеющимся, словно стиральная машинка или микроволновка. И только недавно он решил отказаться от этого излишества. Его раздражало, что кто-то перекладывал его книги и тетради, а он потом не мог их найти, и чужой человек, шастающий по дому, тоже не радовал. Бардак и грязь ему были безразличны, потому решение отказаться от подобных трат ему далось не трудно. С готовкой всегда помогала доставка готовой еды и различные рестораны да кафешки по пути с работы домой, а со стиркой — химчистка. И все бы так дальше и шло, если бы Алекс не переехал к нему.

Произошло это совсем недавно. Его мать снова нашла мужчину, и Алекс тут же бежал из дома из желания не испортить ее отношения в этот раз. Мать он о своем съезде, естественно предупредил. Правда, сделал это очень забавно. Эндрю стал свидетелем.

В тот же день, как он узнал, что у мамы появился новый ухажер, он собрал свои скромные пожитки, позвонил Эндрю, спросив разрешения пожить у него и попросив помощи с доставкой вещей, и собрался съезжать.

— Ты с ума сошел, Саш! — причитала его мать, всеми силами останавливая его в дверях. — Где ты жить будешь?

— Здравствуйте, — тихо сказал Эндрю, только подойдя. Ему не очень-то хотелось лезть и вмешиваться в их разговор. Неловкости еще добавляло и то, что он не знал, в курсе ли мать об их с Алексом отношениях.

— Привет, — бросила его мать, лишь на секунду одарив его своим взглядом. И тут же сразу вернула свой взор на сына. — Так ты у друга пожить решил?! У тебя своего дома нет, что ли? Не позволю!

— Ну мам...

— Не мамкай! Я, думаешь, не знаю, почему ты свинтить решил?! Да пусть все эти мужики к черту скачут, если тебя принять не могут! Я не смогу строить свое счастье, если у меня сын где-то бомжует!

— Мам...

— Я сказала «нет»!

Они пререкались еще какое-то время. Все, что он мог, лишь молча наблюдать. Его мать была на голову ниже сына, ухоженная темноволосая женщина. Длинные волосы были собраны в хвост на затылке и энергично двигались, пока она отчитывала сына, стоя перед ним в халате с надетым фартуком. «Совсем на мою маму не похожа» — подметил он про себя. Его мать в халате не застанешь, она всегда одета так, будто на подиум. И накрашена всегда. Даже когда брата кормить ночью встает. А еще она никогда не смотрела на него так, как сейчас мать на Алекса смотрит. Даже при том, что она сейчас была вне себя от злости, она смотрела на него с любовью. Как и Алекс на нее. Правда, он еще, смотря на нее сверху вниз, не мог сдержать улыбки.

— Чего это мы лыбимся?!

— Ты просто так смешно выглядишь, когда психуешь, — честно сказал Новак.

— Смешно тебе, да?! Я тебе сейчас покажу, мальчишка! — Она схватила его за ухо.

— Ай!

— Быстро распаковывай свои чемоданы!

— Нет...

— Отказы не принимаются!

Тут Алекс глубоко и громко вздохнул, потом нежно убрал руку матери со своего уха и серьезно посмотрел ей в глаза. Она скрестила руки на груди, замолчав.

— Мам, во-первых, все птенцы рано или поздно покидают гнездо. Мне пора начать самостоятельную жизнь.

— Рано тебе еще! Вот отучишься, найдешь работу, тогда и поговорим! Я бы еще поняла, если бы ты семью свою строить решил, но из-за меня съезжать ты не будешь!

— Во-вторых, — прервал он поток ее слов. — Я хочу жить вместе со своим парнем.

После этих слов выражение злости с лица его матери исчезло. Глаза удивленно округлились, а челюсть непроизвольно направилась к полу, но она вовремя взяла себя в руки и закрыла рот.

— Ты... гей?

«Алекс, ты что, даже про ориентацию свою ей не сказал?!». Тут уже Эндрю разозлился. «Ну неужели стоило об этом говорить вот так! Боже, какой же ты иногда дурак!». Он хорошо помнил, как повели себя его родители, услышав «радостную» новость. Оба сразу от него отвернулись, на лицах отобразилось презрение, будто он совершил что-то страшное и мерзкое. Наверно, они бы так же на него смотрели, если бы подумали, что он изнасиловал ребенка. «Это все твоя незрелость! Ты просто еще подросток. Вот подрастёшь и одумаешься», «Ты понимаешь, что это ненормально? Что о тебе другие подумают? Как мне смотреть в глаза людям теперь?!», «А внуки?! Кто бизнес унаследует, тебе наплевать? Лишь бы свои извращения удовлетворять!» — это и еще много чего в том же ключе он слышал от родителей постоянно. «Разве так сложно принять меня таким, какой я есть?». Для его родителей это было неприемлемо, от него отказались и быстро настругали нового наследника, словно говоря этим, что им такой сын не нужен. Обида, злость, разочарование и чувство ненужности — все это он уже пережил и оставил позади. Родители теперь для него чужие люди, и никаких теплых чувств он к ним больше не питал, как и они к нему. Но пришел он к этому через боль, и не желал того же для Алекса.

— И как давно ты понял это? — тихо сказала мать Алекса.

— Ну-у, — Алекс задумался. — Наверно, пару лет уже.

— А матери об этом сказать не надо, значит да?! — И вновь она разозлилась.

— Я не думал, что это так уж важно! Ай! — Она опять схватила его за ухо.

— Неважно?! Сбрендил?! Это ты мне первой должен был сказать! Я ведь твоя мама!

— Пусти...

— А это, — Она кивнула в сторону Эндрю, жавшегося в дверях. — Получается, он?

— Да.

Никогда прежде Эндрю так сильно не хотелось удрать. Она пристально смотрела на него, и он никак не мог прочитать, о чем она думает.

— Разувайся и проходи, нечего в дверях стоять, — обратилась она к Эндрю. — Саша, быстро приготовь что-нибудь покушать гостю.

— Есть, мэм, — сказал Новак и ретировался на кухню.

Вскоре они втроем уже были на кухне. Новак хозяйничал у плиты, поджаривая бекон. Эндрю в уголке на кухонном диване за столом, а рядом с ним расположилась мама.

— У вас все серьезно?

— Конечно, мам. Что за вопросы, вообще? Мы бы не съезжались, если все было несерьезно, — ответил Новак, не отворачиваясь от плиты.

— И все-таки. В вашем возрасте часто не головой думают.

— Мам...

— Как зовут? — спросила она, смотря прямо на Эндрю.

— Эндрю, — тише, чем хотел, ответил он.

— А я Валентина Матвеевна, но можешь обращаться ко мне просто «мама».

Не зная, что сказать, Эндрю лишь коротко кивнул.

— Работаешь, учишься?

— Работаю. Психотерапевтом.

— О-о-о. Это хорошая профессия! Нужная! И Саше поможешь, а то он такой неуверенный.

— Да что вы? Никогда бы не подумал, — съязвил он. Мама его не поняла, но Новак обернулся, чтобы выразить свой немой укор.

— А где вы будете жить?

Дальше последовал допрос, что так любят устраивать родители вторым половинкам своих детей: где они будут жить, какие планы на будущее, будет ли свадьба, когда будет, как давно знакомы, знает ли он о болезни Новака, какая семья у него и так далее. Они по очереди с Алексом неловко краснели и отвечали. Потом он подал закуски — тосты с беконом и сыром. Вкусные, сытные и ароматные. В конце, когда допрос закончился, и тосты были съедены, Эндрю набрался смелости задать свой вопрос.

— А вы не против наших с ним отношений?

— Что? Нет, конечно! Как я могу быть против, если мой сын светится от счастья?

— А внуки?

— Ой, да будто только в детях счастье, — отмахнулась она. — Мне главное знать, что с моим сыном все хорошо и что его любят, а остальное неважно. Да и усыновление никто не отменял, если вы вдруг решитесь, конечно. Только подумайте хорошенько! Дети — это огромная ответственность. Не делайте глупостей.

— Мам, мы на идиотов разве похожи?

— И все-таки, Саш. Но есть в детях кое-что хорошее: они такие милые. Вот Саша был очень милый! Часами могла на него смотреть.

— Да что вы?

— Сейчас покажу!

— Мама, нет! Только не альбом.

— А ну цыц!

И она, действительно, принесла толстый альбом с детскими фото Алекса. И она не врала, он был очень милый. Они рассматривали фотография за фотографией: первое купание, фото с родственниками, поездка на море, новый год, где он был наряжен в снежинку. Последнее Эндрю не мог не сфотографировать.

— Эй! Ты что там фоткаешь?! — обидчиво спросил Новак. — А ну удаляй!

— Да сейчас, ага!

Новак попытался выхватить телефон, Эндрю вытянул руку с ним, все еще сидя на диване. Новак на него навалился и попытался отнять телефон. Его это смешило, а еще ему было приятно, что он был так близко, что он даже его приобнял. В результате у Новака получилось, телефон он отнял и фото удалил.

— А у вас случайно нет этого сокровища в цифре?

— Конечно, есть. Даже видео с этого утренника есть.

— Буду безмерно благодарен, если вы мне его отправите.

— Говори почту. Сейчас прямо и отправлю с телефона.

— Мама, нет!

И весь вечер примерно так и прошел. Они смеялись, шутили, Алекс, даже обижаясь, был явно в хорошем настроении. Эндрю поймал себя на мысли, что никогда в жизни у него не было такого приятного вечера.

Когда мать с причитаниями и охами, наконец, их отпустила, выжав из них обещание звонить ей каждый день и не забывать заходить в гости как можно чаще, они нагруженные чемоданами пошли домой. В их общий дом. И по пути Эндрю зашел в фотомастерскую, чтобы ему напечатали фото милой снежинки, под картинные причитания Алекса. Но сколько бы он не вредничал, все же дал согласие на то, чтобы поставить фото в рамочку около кровати, но с условием, что она будет убираться, если придут гости.

И с того дня они живут вместе. Пусть все и произошло очень быстро, от их примирения и возобновления отношений до их съезда не прошло и недели, но он, как и Алекс, был счастлив. Но кое-что Эндрю расстраивало — он не хотел, чтобы Алекс за ним все убирал, готовил еду и стирал одежду, аки золушка. Потому решил постепенно этому учиться. И вот сейчас самое время приготовить в качестве благодарности за утренний омлет его любимый десерт — тирамису. Но... в общем, с этим и без того нелегким блюдом у него возникли сложности. Уже пятый тирамису был отправлен в мусор. То он разваливается, то получается слишком горьким, то наоборот приторно сладким, что есть невозможно. И после пятой неудачной попытки Эндрю поднял белый флаг и решил начать с чего-то попроще — с картофельного пюре и магазинных котлет. Ну а что? Сам? Сам. Соответственно, молодец. Закончил с ужином он как раз к возвращению Алекса.

— Я дома, — сказал Алекс, пройдя в гостиную. Потом плюхнулся на диван и измученно вздохнул.

— Что-то случилось? — поинтересовался Эндрю, вынеся тарелки с едой.

— Нет, ничего.

— Мы договаривались не врать друг другу. — Эндрю сел рядом с ним, поставив тарелки на столик перед ними.

— Прости, но я не могу сказать, — опустив взгляд, тихо сказал Новак и, сев на диване нормально, приступил к ужину.

Прикончив пюре с горелым привкусом и сырые внутри котлеты, Алекс молча взял посуду и отправился к раковине. Эндрю остановил его и выхватил посуду.

— Я сам помою, а ты пошли со мной. Поговорим.

Зная, что такой тон голоса Эндрю не предусматривает никаких возражений, он послушался и сел за кухонный стол. Стоя к нему спиной, Эндрю начал первым.

— Почему ты не можешь мне рассказать?

— Я обещал, — коротко ответил Новак. В его голос постепенно просачивалось раздражение.

— А ножичек ты, надеюсь, забыл у мамы?

— А-а... Так вот что тебя волнует, — протянул Новак и резко встал со стула, намереваясь уйти. Эндрю не дал этого сделать, схватив его за руку. — Я себя резать не собираюсь, — грубо сказал он и тряхнул рукой, пытаясь высвободиться.

— Мне страшно, Алекс. — Новак перестал дрыгать рукой. — Мне постоянно сниться твоя смерть.

— Ты про кошмары эти? — Алекс глянул на него виновато.

— Да... Знаю, это на паранойю похоже, но я ничего не могу поделать.

Больше попыток сбежать Новак не совершал, вместо этого развернулся и крепко обнял Эндрю, уткнувшись носом в его грудь.

— Никуда я от тебя не денусь, не волнуйся.

— Надеюсь, — он тоже его обнял. Какое-то время они стояли вот так, уткнувшись друг в друга носами молча, и слушая шум воды, текущей из крана в раковину. — Может, все-таки скажешь, что произошло?

— Ничего не произошло. Просто я не знаю, правильно ли поступаю.

— Правильно?

— Я, правда, не могу рассказать подробно, но... Скажем так, мне нужно узнать правду, что может спасти жизни других людей, но методы добычи этой правды мне противны. Методы нельзя назвать правильными, они навредят другому человеку, но с другой стороны, если я не узнаю правду, может пострадать куда больше людей. И пострадают они куда серьезней, чем этот один человек. И я просто не знаю, что делать... Вот как бы ты поступил?

— Не знаю. Слишком уж эти понятия «правильно» и «неправильно» размытые. Тут ты сам для себя должен решить допустимо ли для тебя применить такие методы.

— А у тебя такое было?

— Конечно, было. Если ты на сто процентов уверен в правильности своих действий то, тебе либо это внушили, либо ты даже не понимаешь, что делаешь. Не помню, где это услышал, но: непоколебимая уверенность — признак глупости.

— Я не глуп. Счастье-то какое... — кинулся сарказмом Алекс и вылез из объятий. — Прости, опять нагрузил своими проблемами.

— Даже не начинай. Не умалчивай ничего, очень тебя прошу.

— Хорошо. Не буду.