Душ, сундук, конец

Крупные горячие капли били его по спине и стекали по телу вниз, сбиваясь в ручьи. Приятно-обжигающие потоки нагревали и без того разгоряченное обнаженное тело. Стеклянная занавеска тесной душевой кабинки затянулась белой плёнкой, а воздух налился влагой, стал тяжелый и невыносимо густой. Кислорода не хватает, душно, голова идет кругом. Но пусть. Так даже лучше. В голове не останется места логике и мыслям. Только ощущения, чистое незамутненное удовольствие. Мокрые прикосновения, тяжелое дыхание, нарастающий ритм. Стоять раком стало тяжело, он распрямил спину и теперь поток из душа бил его не по спине, а в лицо. Эндрю нежно обхватил его сзади и аккуратно повернул к стенке, прижавшись сзади. Их кожа, скользкая от воды и плохо смытого геля, соприкоснулась, он почувствовал его пылающее жаром тело, его крепкие руки. Они то и дело бегали по телу, оставляя после себя волны удовольствия. Он целовал его шею, медленно взбираясь к уху, заставляя дрожать всем телом.

— Давай закончим вместе, — ласково шепнул Эндрю.

В ответе не было смысла. Он обхватил свой твердый пенис и стал двигать рукой в ритм движений Эндрю. Все быстрее и быстрее. От каждого проникновения вспыхивала боль, жгучая и тянущая, но такая приятная. Он чувствовал, как он скользит внутри, как проникает целиком, причиняя боль и оставляя сладкую истому. От этого его член становился только тверже, а пик наслаждения ближе. Эндрю нежно прикусил мочку уха. Его влажные губы касались шеи, учащенное от напряжения дыхание щекотало. Вот-вот. Еще чуть-чуть. Какие-то доли секунды. Алекс изогнулся, запрокинув голову вверх, и закрыл глаза. Эндрю ускорился до максимума. С губ слетел непроизвольный стон. В голове идеальная пустота, великое ничто. Весь мир сузился до одного оргазма. Еще одно жалкое мгновение, быстрое движение и...

— Дэн, — внезапно шепнули его собственные губы.

И конец. Пульсирующий экстаз, полное физическое истощение и испачканная стенка кабинки. Судя по тому, как глубоко он его в него загнал, как сейчас он слабо пульсирует внутри, Эндрю тоже всё. «Он слышал?». Алекс боялся повернуться и посмотреть ему в лицо, так и стоял лицом к стенке, не оборачиваясь. Эндрю ни слова не говоря, быстро обмылся, вытерся и вышел из ванной комнаты. Словно окаменев он простоял минут десять, омываемый душем, а после, собравшись, наконец, с силами, убрал за собой, сам ополоснулся, оделся и вышел из ванной.

Эндрю его уже ждал, сидя на кухне в халате и прикуривая сигарету дрожащими руками.

— Тебе же нельзя... — произнес Алекс, как увидел сигарету, зажатую между его пальцев, но тут же осекся. — Нам нужно поговорить, — пристыженно, едва ли не шепотом сказал он.

— Да, нужно, — досадливо согласился Эндрю. — Садись.

Он послушно сел на кухне напротив Эндрю. Ему даже глаза было стыдно поднять, все время он старался спрятать взгляд, но куда бы он его не отводил, натыкался им на него.

— Прости меня... Пожалуйста. Я не знаю, что на меня нашло, — его голос дрожал.

— Не извиняйся. Не за что, — коротко сказал он и сделал глубокую затяжку. Руки так тряслись, что только он отвел сигарету от губ, как тут же ее уронил на стол. Пару секунд он просто смотрел, как она тлела на кухонном столе, оставляя после себя коричнево-черное жженое пятно, а после, будто опомнившись, резко схватил ее и небрежным жестом смахнул пепел со стола на пол, затянувшись еще раз, еще глубже прежнего.

— Как не за что извиняться? Я же... Прости меня. Прости. Пожалу... — он попытался взять его за руку, безвольно лежащую на столе.

— Может, тогда все гомосексуалисты извинятся? — Он, перебив его, грубо отдернул свою руку, и хоть и говорил он слабым надтреснутым голосом, в нем чувствовалась агрессия. — А вместе с ними пусть извинятся все с белой кожей, карими глазами или родившиеся в этом году.

— Что? Причем тут...

— Может, все извинятся за то, в чем не виноваты?

— Но...

— Хватит!

Эндрю закрыл свое лицо ладонями и какое-то время так и сидел, неподвижно. Сигарета, зажатая между двумя пальцами, постепенно тлела и сыпала серым пеплом на стол. Где-то тикали часы, с улицы доносились голоса людей, их неразборчивые слова и гул автодороги.

— Я должен извиниться! — выкрикнул вдруг Алекс, резко распрямившись и смотря в упор на Эндрю. Тот отвел руки от лица, удивленно округлив глаза. — Когда обижаешь дорого тебе человека, ты обязан извиниться! — продолжил Алекс, по его лицу одна за другой текли слезы. — Я не знаю, что это вообще было, с чего вдруг... Но я очень боюсь потерять тебя. И не хочу делать тебе больно.

— Отношений без боли не бывает, — ответив, Эндрю вновь затянулся уже почти дотлевшей горькой сигаретой и кашлянул. — Ты принес эту боль не специально, что уже делает тебя лучше многих, но мне от этого не легче. Я не хочу быть номером два, запаской в багажнике, резервным вариантом или еще кем.

— И никогда не будешь, Эндрю.

— Я уже. — Он затушил сигарету в стоящей неподалеку немытой кружке от кофе, которую он поленился донести до мойки. Пропала вся злость, что чувствовалась еще недавно, вместо нее пришла грусть. Какая-то необъятная и изматывающая. Казалось, что она отняла у него все силы, и даже говорить ему стало невероятно тяжело. — Может, ты этого не осознаешь, но ты его любишь. Не как друга, а как...

— Нет! Это не так!

— Чем сильнее ты отрицаешь, тем очевиднее это становится.

— Я просто запутался, — попытался оправдаться он, давясь слезами, из-за чего его голос то и дело срывался в писк или безвозвратно пожирал некоторые звуки. — Мы повзрослели вместе, столько лет дружили, и тут внезапно все пошло под откос. Это давит на меня, да. Не отрицаю, что часто думаю о нем. Но нет, все не так как ты сказал. Мне нужно время разобраться в себе и все будет хорошо.

Эндрю в ответ как-то странно покачал головой, будто с сочувствием. Как взрослый смотрит на ребенка, который думает, что стоит ему лишь повыше подпрыгнуть, и он снимет с небес луну. Ребенок все прыгает и прыгает, а взрослый не хочет его разочаровывать, но точно знает, что луну не достать. Неизбежное разочарование, и вроде надо ему сказать, но язык не поворачивается. Как можно вот так взять и разбить мечту?

— Знаешь, я, когда стал изучать психологию, тоже думал, что разберусь в себе. Я представлял это так, будто у меня есть огромный сундук. В этом сундуке всё — мои мечты, психологические проблемы, черты моего характера... В общем всё, что люди так любят называть душой. Мне казалось, что я открою этот ящик и всё рассортирую, расставлю по полочкам, а что мешает, выброшу. И жизнь моя наладится, я стану нормальным и счастливым человеком.

—Получилось?

— Совсем нет. Я открыл сундук, начал его разбирать и... Ничего. Он слишком огромен, в нем слишком много всего. Это нельзя хоть как-то систематизировать. А что выбросишь, то мгновенно вернётся. И докинуть в этот сундук ничего не получится. Вот что я понял: я не могу изменить себя и сделать из себя нормального. Мне не стать кем-то другим. Все мои травмы, переживания, эмоции — они не исчезнут по моей воле. И заставить себя почувствовать что-то, что никогда не испытывал, я не могу. Я не способен этим управлять. И все, что мне остается, это научиться с этим жить, максимально рационально использовать то, что у меня есть, запомнить, что за чем лежит в этом сундуке, что стоит доставать на всеобщее обозрение, а чего лучше не касаться. Ты можешь думать, как и я когда-то, что сможешь стать другим. Но это не так. Даже если ты осознаешь, что внутри у тебя за чувства, это не значит, что ты сможешь от них отказаться по своей воле.

— Но чувства — это переменчивая материя. Мы не знаем, что будет завтра, и может, скоро я его вовсе забуду и тогда мы...

— А может, этого никогда не произойдет. И я навсегда останусь номером два. Но все то время, что мы будем в отношениях, я буду беспрерывно страдать. Нет. Лучше будет расстаться. Я не знаю, смогу ли тебя забыть, но мне будь не так больно, если ты будешь далеко.

— Значит, это конец?

— Да, конец, — отрезал он, мрачно вздохнув. — Позволишь мне кое-что у тебя попросить? — вместо ответа слабый кивок и тихий придавленный всхлип. — Первое: запомни, ты великолепен. Ты прекрасный человек. Тебе может многое в себе не нравится, но всегда найдется тот, кто будет этим восхищаться. Полюби себя таким, какой есть, и тебе станет легче. Второе: если я тебе хоть каплю дорог, не причиняй себе боли, не режь себя, не заставляй меня чувствовать себя виноватым в этом. Как-нибудь переживи эту боль без лезвия. И последнее: держись от этого Дэна как можно дальше.

— Зачем это?

— Я не могу объективно судить Дэна, не пообщавшись с ним лично, но судя по твоим рассказам, человек он, мягко говоря, не очень хороший. Я встречал таких людей за свою практику. Он часто агрессивен и жесток, не способен на эмпатию, а ко всем вокруг относиться как к вещам.

— Хочешь сказать, он психопат? — Слезы постепенно заканчивались, говорил он уже более спокойно.

— Не исключено.

— Ты ошибаешься. У него просто тяжелое детство, но он способен на чувства и эмоции, на привязанности. Он не раз приходил ко мне в очень подавленном состоянии.

— А ты уверен, что это все не было спектаклем, красивым шоу для достижения каких-то своих целей?

— Уверен, он не притворялся.

— Тогда он, возможно, социопат. Суть в том, что он пользуется тобой. Это дружба в одни ворота, только ты с ним дружишь, а он с тобой нет. Ему плевать на твои чувства, он творит, что хочет. Он будет добреньким, только когда ему самому что-то надо, а твои дела его волновать не будут. Ради себя самого разорви эти отношения с ним, как я разрываю наши.

— Я сам разберусь, — неожиданно грубо ответил Алекс. Больше он не плакал. — Теперь это только моя жизнь, и тебя она не касается.

— Ты прав, и всё же...

Он не договорил. Алекс сорвался со стула и начал собираться. Собрав все свои вещи, и те, что принес сегодня, и те, что оставлял ранее, бесцеремонно и по-английски ушел, громко хлопнув дверью.