Глава 5 - Бумажные остатки

Нашёл дневник. Обычный блокнот. Зачёркнутый, заляпанный, страницы от сырости покорёжены.Пахнет чернилами и плесенью. Как библиотека, которую кто-то оставил умирать. Пахнет воспоминаниями, которые слишком долго лежали под дождём. Пахнет человечностью, которую больше не носят.

Лежал он между двух рюкзаков в полуразваленном автобусе. Наверное, кто-то уезжал. Или прятался. Или умирал медленно, надеясь, что слова сохранят его дольше тела. Люди часто так делают. Пишут, чтобы не исчезнуть. Чтобы хоть кто-то, когда-нибудь, увидел их строки и понял: "Я был". Я когда-то тоже так делал. Или, по крайней мере, думаю, что делал. Был у меня блокнот, возможно. Или ручка. Или мысли, которые казались важными. Сейчас мои мысли — это обрывки. Но чужие — всё ещё цельны.

Я не читал его вслух — челюсть уже не та. Звук выходит либо хрипом, либо шипением, и это разрушает иллюзию. Но в голове звучало, будто голос этого человека шепчет мне прямо в гниющее ухо. Строчки были простые. Кто он. Куда шёл. Кого потерял. Как боится забыть имена. Какие имена? Я перечитывал строчку снова и снова, словно в ней была заклинательная сила, способная оживить забытое.

Я тоже боюсь. Только не имён. Себя. Бояться — значит ещё быть кем-то. Я всё ещё боюсь. В этом страхе есть нечто живое, сопротивляющееся. Даже если тело давно прогнило.

Некоторые слова он писал дважды. Как будто не был уверен. Или хотел зафиксировать. Повторение — признак страха. Или мольбы. Или отчаянной попытки победить тьму количеством букв. Иногда почерк дрожал, строчка уводилась вбок, как будто писал в движении. Или в панике. Один листок был вырван. На его месте — ржавый отпечаток чего-то круглого. Банка? Кровь?

Он писал про мать. Про запах её духов. Про шорох пальто. Про то, как она плакала, когда выключили свет во всём районе, и он тогда впервые почувствовал, что взрослый мир — это не лампочки и правила, а тьма, в которой ты один. Одиночество электрической эпохи. Я прочитал это трижды. Каждый раз тише. Хотя в голове и так была тишина. Может, я пытался услышать голос этой женщины. Или свою мать.

Я не знаю, почему это задело. Может, потому что у меня тоже была мать. Наверное. Образ размыт, как водяное пятно. Там — силуэт. Там — руки. Может быть — голос. Говорила ли она: "Фрэнк"? Или "сын"? А может — вообще молчала. Я не помню. Но что-то во мне сжалось, когда я читал. Как будто слово "мама" — это последний якорь, прежде чем сознание уходит вглубь, в ил.

Дневник был исписан до половины. Последняя запись обрывалась на слове "жду". Жду чего? Кого? Света? Звука? Спасения? Может, этот человек не дождался. Или дождался не того. А я теперь держу его надежду у себя в руках. И руки дрожат.

Я взял его с собой. Дневник. Не знаю зачем. Он мне ни к чему. Я не могу писать. Не могу даже держать ручку без того, чтобы не выронить её через минуту. Но вдруг... вдруг когда я совсем забуду, кто я — эти страницы хоть немного напомнят, каким бывает человек, когда он ещё человек. Когда он думает, помнит, боится и всё равно пишет.

Может, когда-нибудь я снова открою его. Когда ночь станет слишком пустой, и звуки в голове перестанут быть словами. Может, тогда я пролистаю эти страницы, потрогаю буквы, и хотя бы на миг почувствую, что я был. Или хотя бы что кто-то был. Это уже почти то же самое.

Слово дня: бумага.Слово завтрашнего дня: имя.Слово недели: след.Я — Фрэнк. И сегодня я держал в руках чужую память. И она дрожала сильнее, чем мои пальцы. И, быть может, она запомнит меня лучше, чем я себя.