Глава 2 - Театр гниющих масок

Сегодня утром я проснулся от собственного запаха. Не знаю, насколько это вообще возможно, учитывая моё состояние, но факт остаётся фактом: вонь была настолько насыщенной, что даже в моей мёртвой голове зазвучал тревожный колокол. Возможно, я начал разлагаться на новом уровне. Что ж, приятно видеть, что хоть что-то во мне развивается. Впрочем, это вряд ли можно назвать прогрессом. Скорее — деградацией с особым ароматом.

Я поднялся с бетонного пола бывшего продуктового магазина. В холодильниках — пусто. На полках — плесень, тараканы и куски обоев. Где-то в углу лежал муляж курицы — судя по всему, часть какого-то старого рекламного стенда. Я пару минут смотрел на неё, задумчиво. Было в ней что-то трогательное. Наверное, потому что она выглядела лучше, чем я. Курица была пластиковая, но при этом целостная, не пахла смертью и не разлагалась. В этом был свой философский абсурд: подделка по-прежнему выглядела более живой, чем я, натуральный продукт.

Когда-то я считал себя наблюдателем. Теперь я чувствую себя экспонатом. Я брожу по городу, словно забытый персонаж забытого спектакля. Фон. Эхо. Постскриптум. На стенах обрывки афиш, на которых актёры смотрят в пустоту с такой серьёзностью, как будто знали, чем всё закончится. Театр мёртв. Зритель — съеден. Только сцена осталась. И я, неуместный клоун в финале пьесы. Я иду по улицам как тень критики, не нужная никому, кроме собственного внутреннего монолога.

Прошёл мимо парка. Качели скрипели от ветра — единственный звук, кроме моего хлюпанья при каждом шаге. Когда-то здесь кричали дети. Теперь — только ветер. И я. Ходячее напоминание о том, что всё заканчивается. Один раз я даже сел на скамейку. Просто чтобы притвориться. Посидел немного. Понюхал воздух, которого почти не чувствую. Сделал вид, что отдыхаю. Старые привычки живут дольше нервной системы.

Иногда я думаю о людях. О том, как быстро они исчезли. Не от пули, не от взрыва. От паники. От жадности. От попытки удержать контроль там, где уже не было ничего, что можно контролировать. Иронично, да? Человечество сдохло, потому что отказалось признать, что оно не бессмертно. Кто-то пытался сжечь зомби, кто-то — договариваться. Всё это выглядело одинаково жалко. Никто не понимал, что конец — это не катастрофа. Это процесс.

Я видел выживших. Иногда. Те, кто всё ещё цепляется за остатки мира, как за дырявый зонт под проливным дождём. Они строят себе убежища, пишут на стенах "Надежда жива". Кто-то рисует кресты. Кто-то — детские ладошки. У кого-то была попытка создать "новое общество". Я наблюдал, как они проводят собрания, голосуют, дерутся за банку консервов. Демократия в постапокалипсисе — это просто более вежливый способ драться за последнюю банку фасоли.

Кстати, однажды я встретил русских. Да-да, настоящих. В спортивных костюмах, с акцентом, зажаренных на солнце и вооружённых до зубов. Один таскал с собой портативную колонку и орал на весь район «Кино». Другой жевал тушёнку и уверял, что конец света — это спецоперация Бога по демилитаризации человечества.

У них была философия: «Если жить хреново, то мёртвым как минимум не хуже». И, честно, в этом что-то было. Их не интересовали вакцины, убежища или великое будущее. Они просто жили — если это можно так назвать — и не парились. Беспощадные к себе и ко всем. Как жизнь, только в Adidas.

Я подошёл, не шевелясь, просто чтобы послушать. Один из них бросил в меня банкой. Попал в глаз. Вторая банка была уже с тушёнкой. Щедро. Почти по-дружески. Был бы я жив — предложил бы тост. За апокалипсис.

Потом они ушли, оставив после себя только запах перегара, крепкие маты и стену, на которой кто-то вывел чёрной краской: "Зомби — тоже люди, просто не с той смены".

И знаете... это было глубже, чем всё, что я слышал за последние недели. Даже глубже, чем финал «Гамлета», поставленного в местном культурном центре. А это уже достижение.

А однажды я увидел зеркало. Настоящее, целое. И знаете что? Я не узнал себя. Лицо, похожее на засохшую глину. Глаза — тусклые, как погасшие лампы. Я смотрел в него долго. Может, минут десять. Может, час. И впервые мне стало по-настоящему страшно. Не из-за того, кем я стал, а потому, что внутри ещё было "я". Голос. Мысль. Самоосознание. А это значит, что у меня ещё есть, что терять.

Я — зомби. Но я ещё живу. Хотя бы мысленно. Я помню запах сцены. Помню, как звучал смех в зале. Помню, как ненавидел плохо сыгранные монологи. Теперь весь мир — плохо сыгранный монолог.

И знаете, что самое ужасное? Я начинаю привыкать. К запаху, к одиночеству, к пустоте. Я — как тот зритель, что остался в зале, когда все ушли. Сидит, смотрит в пустую сцену и боится выйти. Потому что там — уже ничего нет. А тут — хотя бы знакомо. Даже если это знакомое — воняет.

Слово дня: отражение. Слово завтрашнего дня: затхлость. Слово недели: бессмысленность. Я — Фрэнк. Вчера я смотрел в зеркало. Сегодня — смотрю в пустоту. И всё ещё наблюдаю. Потому что, как оказалось, наблюдать можно даже из могилы.