Глава 1 - Гнию, но держусь

Я умер. Это случилось в понедельник. Что-то в этом есть, правда? Понедельник — худший день недели. Особенно, если он последний в твоей жизни. Символично. Жизнь уходит, а календарь остаётся. Смешно, если подумать: я больше не ощущаю времени, но точно знаю, что всё началось именно в понедельник. Наверное, потому что я тогда ещё думал.

Теперь я — зомби.

Нет, не тот, что в фильмах: безмозглый, шатающийся, мечтающий укусить кого-нибудь в шею. Хотя... шатаюсь я знатно. Колени предают меня чаще, чем мой бывший редактор. И да, иногда кусаю. Но только по делу. Я не чудовище. Я — критик. Даже сейчас.

Например, один парень сказал, что «Кошмар на улице Вязов» — это глубокое метафорическое кино. Пришлось откусить ухо. Даже не из-за того, что он ошибался — а за глупость. Некоторые вещи нужно искоренять на корню, пока ещё есть челюсти.

Меня зовут Фрэнк. При жизни я писал рецензии на театральные постановки и возненавидел человечество задолго до того, как это стало мейнстримом. Я сидел в залах, где потели актёры и зевали зрители, и задавался вопросом: кто из нас мёртв на самом деле? Теперь я знаю ответ. Спойлер: все.

А теперь я наблюдаю за остатками этого шоу под названием "Апокалипсис", и знаете что? Оно такое же скучное, как последняя экранизация «Отверженных». С тем же количеством страданий, криков, грязи — но без песен. Хотя, пожалуй, это даже плюс.

Сегодня я ел мозги. Снова. Скажем так: гастрономический экстаз — не моя тема. Не подумайте, я не в восторге. В них вообще нет вкуса. Все эти разговоры про "богатый внутренний мир" — враньё. Серый, как офисный интерьер. Пресный, как диета моего доктора. Порой попадается что-то пикантное — например, остатки амбиций или застарелый страх. Тогда хоть какое-то послевкусие.

Я не в восторге. Но приходится. Умирающий организм требует топлива. Если бы можно было выбрать, я бы предпочёл чизкейк. Или хотя бы хорошо прожаренный стейк. А лучше — кофе.

Кстати, я всё ещё помню кофе. Боже, как я скучаю по кофе. Горький, горячий, с дымком. Как разговор с настоящим другом — редкий, обжигающий, незаменимый. Сейчас всё, что у меня есть — холодная печень и человек с тупым взглядом, убегающий в закат. Какое, к чёрту, зрелище. Я видел лучшие финалы даже у пьес школьного драмкружка.

Я слышу шаги. Где-то там — выжившие. Скорее всего, с самодельным оружием, в грязных рваных куртках, изображающие отважных борцов за человечество. Грязные, голодные, с глазами полными пафоса. Боже, как же я ненавижу энтузиастов. Особенно тех, кто всё ещё верит в хэппи-энд. Если они начнут вслух произносить пафосные речи вроде: «Мы ещё не сдались!» — — я честно укушу себя. Хотя, возможно, мои зубы уже не справятся с такой задачей.

Порой мне кажется, что я один такой. Осознающий. Думающий. Хроникёр разложения. Словно театр закрылся, актёры сбежали, зрители сожраны, а я остался — рецензировать хаос. Плохое освещение, пустая сцена, бесконечный третий акт без надежды на занавес.

Иногда я говорю сам с собой. Не вслух, голосовые связки давно сдались. Внутри. В голове, где ещё теплятся остатки мысли. Я задаю себе вопросы. И сам же на них отвечаю. Психиатры бы назвали это шизофазией. Я — интроспекцией.

Слово дня: гниение. Оно повсюду. В воздухе, в телах, в памяти. Даже мысли мои порой пахнут сыростью. Слово завтрашнего дня: распад. Я чувствую, как он подбирается. Каждый день я становлюсь менее собой и больше — кем-то другим. Или чем-то. Слово недели: безнадёжность, но с лёгким налётом сарказма. Потому что смеяться полезно. Даже если твоя нижняя челюсть болтается на связке сухожилия.

Я — Фрэнк. Я умер. Но я всё ещё здесь. И я наблюдаю. А что ещё делать, если ты всё ещё можешь думать, но уже не можешь жить?