Глава 6

Розалия

Пробуждение было медленным и тяжёлым, словно я всплывала со дна тёмного, вязкого озера. Сознание возвращалось не цельной картиной, а обрывками сенсорного кошмара: грохочущий бас, врезающийся в рёбра, мерцающие разноцветные огни, застилающие зрение, твёрдое, как камень, мужское плечо под диафрагмой, от которого перехватывало дыхание, и... властная, горячая ладонь, шлёпнувшая меня по заднице. А потом его голос, низкий, хриплый, проникший сквозь гул музыки прямо в мозг: «Теперь я знаю, как тебя успокоить,принцесса».

Я резко села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове стоял глухой гул — не от алкоголя, которого я почти не пила, а от выброшенного в кровь адреналина, от жгучего унижения и холодной, нарастающей ярости. Он посмел. Посмел обращаться со мной, как с вещью. Вынести из клуба через плечо, как добычу. Шлёпнуть.

Мой взгляд упал на прикроватную тумбочку. Стакан с чистой водой, одна таблетка аспирина и... записка. Квадратный листок дорогой, фактурной бумаги. Почерк был чётким, уверенным, угловатым, будто буквы не были написаны, а вырезаны ножом:

Выпей. Пройдёт.— M.

«M». Массимо. Маньяк. Мерзавец. Мой новый тюремщик. Я сжала записку в кулаке, чувствуя, как бумага впивается в кожу, а потом со всей силы швырнула её в стену. Бумажный шарик жалко отскочил и закатился под кресло. Благодарностей он не дождётся. Но стакан воды я опустошила залпом — голова и правда раскалывалась, виски пульсировали от перенапряжения и недосыпа.

Рядом с подносом аккуратной стопкой лежала мужская футболка. Чёрная, из мягчайшего кашемира. Я взяла её в руки. Ткань была невесомой и тёплой. Она пахла. Дорогим, сложным парфюмом с нотами кожи, сандала и чего-то пряного. И под этим — неуловимым, но узнаваемым запахом него. Чужим. Навязчивым. Претендующим на право. Я отшвырнула её прочь, как обожглась. Она мягко упала на ковёр. Не надену. Никогда.

Спустившись в сад, я пыталась дышать глубже, впитывая прохладный утренний воздух, пытаясь собрать в тугой, послушный узел расползающиеся, хаотичные мысли. Я приехала сюда не для глупых игр с самовлюблёнными, избалованными итальянскими мафиози, которые воображают себя владельцами всего, включая женщин. Я приехала сюда за отмщением. И первое имя в моём чёрном списке выжглось в памяти, как клеймо: Жак Броссар. Француз. Невысокий, коренастый, с кривой ухмылкой и грязными руками. Один из трёх. Один из тех, кто сломал меня в том зловонном, тёмном переулке, превратив из человека в дрожащий, окровавленный комок страха. Его лицо я видела в каждом кошмаре.

Телефон в кармане джинсов завибрировал, резко прерывая тяжёлый поток мыслей. Незнакомый номер, но я узнала стиль даже в подборе цифр — вычурный, слегка претенциозный. Лукреция Розье. Моя драгоценная сестра.

Лукреция Розье: Розалия, как ты? Где ты?

Губы сами собой искривились в холодной, безрадостной усмешке. Заботливая сестрица. С опозданием примерно в год, несколько изнасилований и полное крушение жизни.

Розалия Розье: Надо же, сестра удосужилась написать. Я в шоке. Как обстановка в моей любимой семье? Отец ещё не сдох от праведного гнева? Мать не разбила своё идеальное зеркало, рыдая над потерей репутации?

Пауза. Три точки в окне сообщения то появлялись, то пропадали. Она колебалась, подбирала слова. Всегда подбирала.

Лукреция Розье: Розалия, прекрати. Это не смешно. Ты... ты вернёшься? Ты должна вернуться. Это важно.

Должна. Это слово обожгло меня изнутри, как раскалённая кочерга. Я ничего никому не должна. Особенно им. Особенно теперь.

Розалия Розье: Какое облегчение. Нет, Лукреция. Я не вернусь. Никогда. Я никому и ничего не должна. Всё, что я должна была этой семье, я уже отдала — кусками своей души и тела. Прощай.

Я вышла из мессенджера, отключила номер, добавив его в чёрный список. Рука, державшая телефон, мелко дрожала. Глупое, наивное девичье сердце, закованное в лёд, где-то в самой глубине всё же сжалось от острой, ноющей боли. Если бы... если бы хоть кто-то из них тогда встал на мою защиту... если бы любовь в этом доме была чем-то большим, чем фасад для гостей... Но мечтать о тёплых, нормальных отношениях с семьёй в этой жизни было уже поздно. Слишком поздно.

Я пыталась вернуть себе самообладание, закрыв глаза и вдыхая густой, сладкий аромат роз, когда телефон завибрировал снова. На этот раз — Лукас. Простое, прямое сообщение, как удар топором.

Лукас:Я решил действовать. Да, ты говорила ничего не делать, пока не обоснуешься, но я не могу ждать. Первый из них, Жак Броссар, у меня. В подвале. Решать тебе, что с ним делать. Но он здесь.

Кровь мгновенно отхлынула от лица, оставив ощущение ледяной пустоты, а затем прилила обратно с такой силой, что в ушах зазвенело. Глупец! Опрометчивый, бесцеремонный глупец! Он всё испортит, влезет раньше времени, навлечёт внимание! Я тут же ответила, пальцы молотя по стеклу с такой силой, что оно могло треснуть.

Розалия: Ты идиот! Выруби его и вези в наше место. СЕЙЧАС ЖЕ. И чтобы никто не видел!

Лукас: Уже на месте. Жду.

Наше место. Старый, полуразрушенный склад на самой окраине города, купленный когда-то Лукасом на подставное лицо. С виду — ржавые ворота, битые стёкла, граффити. Внутри — чистое, аскетичное пространство и потайной люк, ведущий в бетонный подвал, обшитый звукоизоляцией. Наша с Лукасом маленькая тайная крепость. И наша будущая тюрьма для тех, кто этого заслуживает. Мы готовили его месяцами. И теперь он принял первого гостя.

Внутри всё дрожало — и от гнева на Лукаса за его самоуправство, и от тёмного, ликующий вихря, поднимавшегося из самых глубин души. Наконец-то. Наконец-то я смогу посмотреть в глаза одному из своих демонов. Не во сне. Наяву.

Я метнулась обратно в дом, в комнату. Сорвала с себя домашнюю одежду. Надела чёрную кожаную косуху, обтягивающие чёрные лосины, высокие армейские берцы. Волосы стянула в тугой, низкий хвост. Взяла свою чёрную спортивную сумку, где лежало уже приготовленное «рабочее» снаряжение. Села на свой мотоцикл — старый, но отлично настроенный «Kawasaki», купленный на первые подработанные деньги.

Дорога заняла меньше часа. Я мчалась по ночным шоссе, не замечая скорости, позволяя ветру вырывать из глаз предательские слёзы, которых не должно было быть. Адреналин был слаще любого наркотика.

Я влетела на территорию склада, заглушила мотор и, не сбавляя шага, распахнула тяжёлую дверь. Первое, что я сделала, увидев Лукаса, который поднимался мне навстречу из главного зала, — это со всей силы, с разворота, врезала ему кулаком в нос.

Хрящ хрустнул под моими костяшками. Он ахнул, не от боли, а от неожиданности, и схватился за лицо. Тёплая, солёная кровь мгновенно заструилась у него между пальцев.

— За что, чёрт возьми?! — простонал он, глядя на меня преданными, но искренне обиженными глазами.

— Почему ты не сказал, что уже везешь его сюда?! — зашипела я, трясясь от бешенства. — Как ты мог принять такое решение без меня?! Я сказала ждать! Мы должны были всё продумать до мелочей!

Он вытер кровь тыльной стороной ладони, оставив на щеке багровый мазок. Его взгляд, обычно спокойный и насмешливый, стал твёрдым, как кремень.— Потому что я помню каждую деталь того, что они сделали с тобой, Роза. Я буду стоять рядом. Всегда. Но я сделал это ещё и потому, что это не просто подонки. Это — система. Жак Броссар, как выяснилось, не первый на его счету. Он промышляет этим годами. Находит девочек послабее, из бедных семей, тех, на кого всем плевать. Ты для него была... исключением. Дорогой игрушкой. И он этим гордился. Такую сволочь нельзя оставлять на свободе ни на день дольше. Поверь мне.

Его слова остудили мой гнев, заменив его леденящей, целенаправленной яростью. Он был прав. Ужасно прав. Я кивнула, коротко, резко.— Покажи.

Он развернулся и направился к замаскированному под часть пола люку. Я, всё ещё чувствуя, как подкашиваются ноги от адреналиновой дрожи, последовала за ним.

Внизу, в холодном, освещённом лишь одной голой лампочкой подвале, на металлическом стуле, прикрученном к полу, сидел он. Мой ночной кошмар, ставший плотью. Жак Броссар. Его руки были жёстко привязаны за спиной, ноги — к ножкам стула. На голове — мешок. Он дёргался, издавая приглушённые, животные звуки.

Я остановилась в двух шагах от него, и холодная, чистая ярость вытеснила наконец всю дрожь, всю неуверенность. Я была спокойна. Спокойна, как лезвие ножа перед ударом. Я шагнула вперёд и сорвала с его головы мешок.

Он моргнул, ослеплённый светом. Его маленькие, запавшие глазки метались по комнате, полные паники и непонимания. Узнал он меня не сразу. Потом его взгляд зацепился за моё лицо, зафиксировался. Сначала — недоумение. Потом — медленное, ужасающее узнавание. Его лицо побелело.

Я без эмоций отлепила полосу широкого скотча с его рта.

— Кто вы?! Что вам нужно?! Отпустите меня! Я ничего не сделал! У меня есть деньги! — его голос был противным, визгливым, полным той самой трусливой наглости, что я помнила.

Я, не меняя выражения лица, отвесила ему звонкую, с размаху, пощёчину. Удар пришёлся так, что его голова дёрнулась в сторону, а на щеке остался красный отпечаток моих пальцев.— Ничего не сделал? — мой голос прозвучал тихо, ровно, почти бесстрастно, и от этого, кажется, стало ещё страшнее. — Вспомни переулок темный переулок.. 27 июля. Как я умоляла.. Балетная сумка.

Его глаза округлились, наполнились чистым, животным ужасом. Он узнал. Он вспомнил. Но вместо мольбы в них вспыхнула привычная, пьяная дерзость. Он вдруг дико, истерично захохотал. Этот смех — хриплый, надрывный, полный безнаказанности — был точной копией того, что звенел у меня в ушах той ночью.— Это... это ты? — он фыркнул, выплюнув слюну с кровью от пощёчины. — Та самая балетная куколка, которая так жалобно пищала? Сумасшедшая шлюха! Нашлась, значит! Но ты ничего не сможешь доказать! И что ты сделаешь? — Он ухмыльнулся той самой кривой, безумной улыбкой, что преследовала меня в каждом кошмаре. — Я помню, как ты царапалась... как умоляла... А потом просто лежала и смотрела в небо. Удобная. Молчаливая.

Что-то во мне лопнуло. Тонкая нить контроля, которую я так старалась удержать. Я отвернулась от него, подошла к металлическому столу, где лежали инструменты. Моя рука, совершенно steady, взяла длинный, узкий нож с удобной резиновой рукоятью. Лезвие холодно блеснуло в тусклом свете лампы.

— Начну с лёгкого, — произнесла я, возвращаясь к нему и проводя обухом холодного металла по его щеке. Он вздрогнул, и смех его смолк. — Как думаешь, каково это — лишиться кожи, Жак? По кусочку?

Я подошла сзади. Его спина была обнажена. Первый надрез — глубокий, от лопатки до поясницы — заставил его завизжать. Высокий, пронзительный, раздирающий вопль, от которого заложило уши.

— Я ничего не расскажу! Ничего! — выкрикнул он, захлёбываясь уже собственной кровью, стекавшей по спине, и диким страхом.

— Ты заговоришь, — безразлично пообещала я, делая второй, параллельный надрез. — Я не тороплюсь. У нас вся ночь.

Я методично работала лезвием. Не торопясь. Давая почувствовать каждый миллиметр разрезаемой плоти. Он уже не кричал, а хрипел, рыдал, захлёбывался, молил о пощаде на том самом смеси французского и арабского, на котором ругался тогда. Но этого было мало. Слишком мало для той бездны боли, страха и унижения, что он мне причинил.

Я отложила окровавленный нож. Подошла к розетке, куда было воткнуто устройство, больше похожее на паяльник. Я включила его. Через минуту кончик начал светиться тусклым, зловещим красным цветом. Я вернулась к нему.

— Посмотрим, как ты любишь тепло, — сказала я и прижала раскалённый металл к его груди, чуть ниже ключицы.

Шипение было ужасающим. Запах горелого мяса, волос, кожи мгновенно заполнил тесное пространство подвала, смешавшись с запахом крови, мочи и страха. Его рёв оглушил меня. Он бился в конвульсиях, дергая стул так, что тот скрипел по бетону, пытаясь вырваться, отстраниться от источника невыносимой боли.

— Убери это! Убери, сука, убери! Я всё скажу!

Я медленно отодвинула паяльник. На его коже остался чёткий, обугленный след, дымящийся.

— Не скажешь?

Он, весь в слезах, соплях и собственных испражнениях, затряс головой, потом, осознав, что делает, начал кивать с сумасшедшей скоростью.— Скажу! Скажу, чёрт возьми! К нам... к нам приходил мужчина! Нормально одетый! В возрасте, лет пятьдесят! Блондин, седой уже! Глаза голубые, холодные! Он показал твоё фото! Сказал... — он заглотал воздух, — сказал изнасиловать. Довести до конца. Чтобы ты запомнила. И заплатил. Крупную сумму. Всё! Я больше ничего не знаю! Клянусь!

Информация была бесценна. Значит, это был не просто случайный нападение. Меня выбрали. Подставили. Значит, у того ада были не только исполнители, но и заказчик. Ярость внутри закипела с новой силой, теперь она была направлена уже не только на это ничтожество передо мной. Но ему от этого было не легче.

— Мало, — тихо сказала я. — Слишком мало, дорогой мой. Но я свидетелей не оставляю.

Я снова взяла нож. Подошла к его лицу. Он зажмурился, заскулил, как побитая собака. Я приставила остриё к уголку его рта.— Твоя улыбка мне всегда не нравилась, — прошептала я. — Давай сделаем её пошире.

И я провела лезвием. Глубоко. От уголка рта почти до уха. Справа. Крика почти не было — только булькающий, хриплый звук. Потом я сделала то же самое слева. Теперь у него на лице была жуткая, не закрывающаяся, окровавленная «улыбка» — шахтёрская улыбка, как в городских легендах. Его глаза стали стеклянными от шока и боли, превышающей порог восприятия.

Потом я взяла плоскогубцы. Подошла к его привязанной руке. Один за другим, с медленной, почти хирургической точностью, я вырывала ногти. Сначала на руках. Каждый отрыв сопровождался новым, душераздирающим воплем, который постепенно слабел, переходя в хрип. Потом — на ногах. Он уже почти не мог дышать, лишь судорожно вздрагивая всем телом при каждом новом прикосновении.

Я нашла на столе пачку крупной морской соли, приготовленную заранее. И начала сыпать её. На спину, изрезанную ножом. На ожог от паяльника. В раны на лице. В места, где были ногти. Его тело выгибалось в немой, беззвучной агонии. Он больше не мог кричать. Только беззвучно шевелил губами в кровавой маске, умоляя. Так же, как когда-то умоляла я. Никто не услышал нас обоих.

Затем я облила его из канистры. Не холодной водой. Почти кипятком, который Лукас нагрел на горелке. Последний, предсмертный спазм прошёл по его телу. Оно обмякло.

Когда он уже не мог ничего сказать, не мог даже сфокусировать взгляд, я взяла пистолет — свой, старый, но безотказный «Глок». Направила ему в центр лба. Его глаза, полные невыразимого, абсолютного ужаса и, как ни странно, какого-то тупого недоумения («как эта тварь посмела?»), встретились с моими. В них не было ни капли раскаяния. Только животный страх и та самая, неизбывная жестокость, которая теперь навсегда застыла в остекленевшем взгляде.

Я спустила курок.

Выстрел грохнул в тесном, звукоизолированном подвале, оглушительно громко, отдаваясь в ушах чистым, металлическим звоном. Эхо раскатилось по бетонным стенам и медленно затихло, поглощённое материалами.

Тишина. Глубокая, давящая, наполненная лишь запахами смерти и моим собственным прерывистым дыханием.

Я повернулась к Лукасу. Он стоял, прислонившись к стене у входа, и внимательно, без тени осуждения или страха, смотрел на меня. Его лицо было бледным, нос распух, под глазами уже наливались синяки. Но в его глазах было только понимание и... усталость. Он всегда понимал меня с полуслова. Даже в этом.

— Его пальцы, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло, чужо. — Большие пальцы. То, что от них осталось. Отправь остальным двум. По почте. Анонимно.

Он молча кивнул, достал из сумки стерильные пакеты и хирургические перчатки.

Я подошла к столу, отыскала среди хлама относительно чистый клочок бумаги. Обмакнула перо в ещё тёплую кровь, сочившуюся из раны на груди Броссара, и вывела печатными буквами:

VOUS ÊTES PRÊTS POUR MON JEU?(Вы готовы к моей игре?)

Я положила записку в один из пакетов. Один мёртв. Но двое других ещё дышат. Их паника, их паранойя, их ожидание — будут частью наказания. Но почему-то, глядя на безжизненное тело, вместо торжества или облегчения я чувствовала лишь огромную, всепоглощающую пустоту. Дыру, которую не могла заполнить ни кровь, ни боль, ни даже эта примитивная, животная справедливость.

Я вернулась в особняк Де Лука на рассвете, когда первые птицы начинали перекликаться в саду. Я была вся в крови — не своей, но она въелась в кожу, под ногти, в волосы. От меня пахло дымом, смертью, хлоркой, которой мы отмывали подвал, и холодным потом. Я думала, что меня ждёт тишина, пустота, возможность смыть с себя этот ужас и на время забыться. Я ошиблась.

Едва я переступила порог своей комнаты, защёлкнув замок (как оказалось, наивная предосторожность), из темноты за занавеской на меня обрушилась тень. Меня с силой, не оставляющей шансов на сопротивление, прижали к стене. Воздух с хрипом вырвался из груди. Передо мной, вплотную, заполняя всё пространство, был он. Массимо.

Он тяжело дышал, его дыхание пахло дорогим виски и чем-то диким, необузданным. Его глаза в полумраке горели не отражённым светом, а каким-то внутренним, первобытным огнём — смесью ярости, ревности и всепоглощающего, неконтролируемого желания.

— Dove cazzo eri?! — его голос был низким, хриплым, от него по спине побежали ледяные мурашки.

Перевод:Где, чёрт возьми, ты была?!

Я попыталась вырваться, упереться руками в его грудь, но его хватка была стальной. Он был разгорячён, возбуждён, и от этого казался ещё сильнее.

— Какая тебе разница?! — выплюнула я, сама удивляясь своей дерзости, граничащей с безумием. — Ты мне никто, Массимо! Ни муж, ни брат, ни охранник! Я не обязана перед тобой отчитываться! Отстань!

Я хотела вывести его из себя, спровоцировать, добиться хоть какой-то понятной, простой реакции — гнева, крика, удара, — кроме этой ледяной, всепоглощающей собственничности, которая была страшнее любой агрессии.

Он не закричал. Не ударил. Его рука — большая, горячая — переместилась с моего плеча к горлу. Не сжимая, не душа, а просто обхватив, чтобы зафиксировать, подчинить, заставить смотреть на него, чувствовать его. И прежде чем я успела что-то сказать, сделать, его губы грубо, без предупреждения, прижались к моим.

Это был не поцелуй. Это было нападение. Захват территории. Наказание и утверждение власти в одном жесте. Его губы были жёсткими, требовательными. Я попыталась оттолкнуть его, сжать зубы, но он одной рукой усилил хватку на моей шее, а другой схватил меня за подбородок, заставив открыть рот. Он прикусил мою нижнюю губу — не играя, а до крови, заставив меня ахнуть от острой боли. А потом... потом начал посасывать её, зализывать рану, но делал это с такой животной, неистовой страстью и яростью, что у меня перехватило дыхание, а в голове помутнело. Он целовал меня так, словно хотел поглотить, стереть с лица земли, вдохнуть в себя, присвоить на клеточном уровне. В этом не было ни грамма нежности, только голод, злость, дикое, безумное желание и гнев из-за того, что это желание он не мог полностью контролировать.

Когда он наконец оторвался, нам обоим не хватало воздуха. Его губы были испачканы моей кровью. В его глазах бушевала буря. Бездумно, на чистом адреналине, на остатках ярости от только что совершённого убийства, я отвесила ему звонкую, отчаянную пощёчину. Звук хлопка разнёсся по тихой комнате.

Он лишь медленно, нагло ухмыльнулся, провёл большим пальцем по своей растрепанной, окровавленной губе, посмотрел на палец, а потом перевёл этот тяжёлый, полный неотменённых обещаний и скрытых угроз взгляд на меня. Он не сказал ни слова. Просто развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла в рамах.

Я осталась стоять посреди комнаты, одна. С опухшими, окровавленными губами. С взъерошенными, пропахшими дымом волосами. В кожаной куртке, на которой местами засохли бурые пятна. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки. Я тяжело, прерывисто дышала, опираясь ладонями о стену, пытаясь осмыслить этот безумный каскад событий.

Я только что хладнокровно убила человека, пытала его и добила. Я только что была поцелована — вернее, атакована — так, как никогда прежде в жизни, с дикой, первобытной силой, не оставляющей сомнений в намерениях. И оба этих действия, столь разных, оставили на мне одинаково неизгладимые, шокирующие, кровавые следы.

Война была объявлена со всех сторон. С прошлым, которое я только что начала уничтожать. С будущим, в лице этого опасного, одержимого мужчины. И с самой собой, с той хрупкой частью, что всё ещё где-то внутри сжималась от ужаса и просила пощады.

Я понимала с ледяной ясностью: это была только первая битва. И пощады никому не будет.