Глава 5

Массимо Италия,Калабрия

Она была как фея. Настоящая, не из сказок для слабонервных, а та, что рождается в бурях и несёт в себе молнии. Хрупкая на вид, её тонкие запястья можно было обхватить двумя пальцами, но в её фиалковых глазах горел несгибаемый стальной стержень. Те слова в саду, холодные, отточенные до идеальной остроты, которые она швырнула мне в лицо, не остудили пламени внутри. Наоборот. Каждое «нет», каждый ледяной взгляд были как капля масла на тлеющие угли моего желания. Она отвергла Массимо Де Лука. Меня. И эта мысль сводила с ума, отравляя кровь странной смесью ярости и восторга.

Но была вещь, которая бесила сильнее, глубже, плотной чёрной досадой скручивая внутренности. Я видел, как она улыбалась. Им. Всем. Арабелле, когда та показывала ей дом. Старой поварихе Марии, угощавшей её лимонным печеньем. Даже седому, молчаливому садовнику Вито, который одним движением руки подарил ей самую редкую, кремовую розу из оранжереи. Каждому из них она дарила ту самую, искреннюю, чуть усталую, но тёплую улыбку, от которой уголки её глаз приподнимались, делая взгляд мягким. А мне доставалась лишь гладкая, безжизненная маска вежливости и слова, режущие больнее и глубже любого клинка. Каждая её улыбка, обращённая не ко мне, была маленьким предательством. Вызовом. И этот вызов я собирался принять самым прямым и жестоким образом.

Я — Массимо Де Лука. Со мной не спорят. Мне не отказывают. То, что я хочу, становится моим. Закон, логика, чужая воля — всё это пыль на пути. Она будет моей. Не сомневался ни на секунду.

В тот вечер, проходя мимо полуоткрытых дверей гостиной, я случайно уловил обрывки разговора. Голос Арабеллы, лёгкий и настойчивый:— ...Просто прогуляемся. Светает, город просыпается, самое время увидеть его без толп. Развеешься после дороги.Молчание. Потом её голос — тихий, с ноткой усталой неуверенности:— Думаешь, стоит?— Конечно стоит! Раф пойдёт с нами, будет охранять от всех опасностей, — засмеялась Арабелла. — А они сведут на нет. Обещаю.Ещё пауза, и затем:— Ладно. Только ненадолго.

Простое согласие ударило по нервам, как удар тока. Они выйдут. В ночной город, который был моим, но таил в себе тысячи чужих, алчных глаз. Мысль о том, что на неё будут смотреть, возможно, даже заговаривать какие-то ничтожества, вызвала в груди тяжёлый, тёмный ком ярости. Рафаэль, конечно, будет рядом. Но даже его присутствие, эта братская опека, которая сейчас казалась мне наглым вторжением, не успокаивало, а лишь распаляло. Я тихо отступил в тень коридора и, не поднимая голоса, отдал приказ двум своим самым надёжным людям, стоявшим на посту у лестницы:— За ними. С момента, как ступят за порог, и до возвращения. Каждый шаг, каждый взгляд в её сторону. Если кто-то подойдёт ближе, чем на метр — действуете. Тихо. Ясно?Они молча кивнули, лица каменные. Они поняли. Они знали цену этой «прогулке».

Время после их ухода тянулось мучительно, разрываясь на нервные, лихорадочные куски. Я пытался работать, сидел в кабинете над документами, но буквы расплывались перед глазами. Каждая секунда отдавалась навязчивой, гнетущей картинкой в голове: её смех на чужой улице, чья-то рука, случайно коснувшаяся её локтя, чужой взгляд, задержавшийся на её лице дольше, чем следовало. Это была пытка. Когда телефон наконец завибрировал, я схватил его раньше, чем прозвучал первый гудок. Сообщение от одного из своих было кратким: «La Fortezza. Ваш клуб. Всё спокойно».«Спокойно». Это слово резануло. Оно означало, что она там. В моём клубе, где воздух пропитан дорогим парфюмом, алкоголем и похотью. Где каждый второй считает себя королём и имеет виды на любую женщину в поле зрения.

Я мчался, не замечая скорости, проглатывая асфальт мощным двигателем своего «Бентли». Охранники у входа узнали машину ещё на подъезде и молча расступились, распахнув тяжёлые двери. Я вошёл в зал, и холодная, собранная маска моментально легла на лицо. И сразу же, как магнитная стрелка на север, мой взгляд нашёл её.

Она была в центре небольшого танцпола. Не для кого-то. Для себя. Музыка — тягучий, чувственный трип-хоп — обволакивала её, и она растворилась в ней. Глаза полуприкрыты, губы слегка приоткрыты, тело двигалось с грациозной, почти животной пластикой, которую не дают никакие уроки танцев. Это была её внутренняя музыка, её бегство. Рядом, у барной стойки, стояли Арабелла и Рафаэль. Арабелла улыбалась, подтанцовывая в такт, Рафаэль что-то говорил ей на ухо, явно шутя, и оба смотрели на Розалию с тёплым, почти братским одобрением. Картина была мирной. Идиллической. И от этого во мне вскипела такая черная, удушающая ярость, что в висках застучало.

И тогда я увидел его. Молодого, холёного, с зализанной причёской и в пиджаке, который стоил больше, чем годовой доход его, скорее всего, не слишком чистоплотного отца. На его пальцах блестели массивные перстни, лицо было искажено самодовольной, пьяной ухмылкой. Он приблизился к ней сбоку, под видом танца, подстраиваясь под её ритм. И его рука, эта жирная, унизанная безвкусным золотом лапа, опустилась ей на бедро, чуть выше колена. Пальцы не просто легли — они впились в тонкую ткань её платья, с наглой, собственнической уверенностью сжав нежную плоть под ней. Он наклонился к её уху, его губы почти коснулись кожи, и я, читая по губам, разобрал похабное: «Танцуешь, как ангел, детка... Давай я научу тебя танцевать по-настоящему...»

Белая, слепая вспышка ярости стёрла всё. Звуки, свет, людей. Остался только он, его рука на ней и огненный шквал в моей крови. Я рассек толпу, как нож масло. Люди инстинктивно расступались, почувствовав опасность, исходящую от моей фигуры.

Я оказался рядом с ним в два шага. Без предупреждения, без слов. Моя правая рука, с железной, выверенной силой, впилась в его запястье — именно в то место, где тонкие кости соединяются с кистью. Я не просто схватил. Я сжал и провернул. Раздался отчётливый, влажный, противоестественный хруст, похожий на звук ломающейся сухой ветки. Его вопль, придушенный и животный, вырвался в такт бас-бочке, но был тут же поглошён грохотом музыки. Его лицо побелело, потом позеленело, глаза выкатились от шока и невероятной, хлынувшей волной боли.

— А-а-ах! Рука! Моя рука! — захрипел он, глядя на меня дикими, полными ужаса глазами, в которых уже не было и тени самодовольства.

Я не сказал ни слова. Просто посмотрел на него. Взглядом, который не сулил ничего, кроме продолжения боли. В моих глазах он прочитал всё — и свою ничтожность, и то, что будет дальше. Потом я коротко, почти незаметно кивнул. Мои люди, тени в чёрном, появились рядом мгновенно. Они взяли его под руки, причём один намеренно задел его сломанную кисть. Новый, сдавленный стон вырвался из его губ. Они быстро, эффективно, без лишнего шума, поволокли его к служебному выходу. В подвал. К тишине и инструментам, которые ждали своего часа. Его жалобное: «Пожалуйста... не надо...» было последним, что я о нём услышал.

Только тогда я обернулся к ней. Она замерла, прекратив танец. Её глаза, огромные и тёмные в полумгле клуба, были прикованы ко мне. В них читался шок, оцепенение от внезапности и жестокости расправы. Но не было страха. Не передо мной. Никогда. И это — её бесстрашие перед тем, что только что произошло, — сводило меня с ума сильнее всего.

Время замедлилось. Я шагнул к ней, грубо отодвинул плечом какого-то ошеломлённого парня, стоявшего рядом. Мои руки обхватили её талию — такую узкую, хрупкую, что казалось, сломается от моего прикосновения. Но я не был нежен. Я был одержим.— Массимо! — её голос, резкий и полный негодования, прозвучал для меня как вызов. — Что ты делаешь?! Оставь! Отпусти!

Я не стал отвечать. Я действовал. Одним резким, мощным движением я перекинул её через плечо, как добычу, как трофей. Её тело легло на моё плечо, животом вниз, ноги дрыгнули в воздухе.— А-а-а! Поставь меня, чудовище! Пещерный человек! Ненормальный! — она закричала, и её кулачки принялись отчаянно лупить меня по спине, по лопаткам, по шее. Удары были слабыми, но яростными. Каждый из них был каплей бензина в костёр моего помешательства.

Я нёс её к выходу, не обращая внимания на ошеломлённые взгляды. Её ноги продолжали биться, а одна рука пыталась ухватиться за что-то, чтобы остановить меня. Когда её движения стали особенно отчаянными, моя свободная ладонь плашмя, с гулким, властным хлопком, опустилась на её упругую, обтянутую тканью задницу. Удар был не для боли, а для подчинения. Для утверждения власти.

Она ахнула — скорее от неожиданности и унижения, чем от боли, — и на мгновение затихла, тело её обмякло от шока.

— Вот так-то лучше, — прорычал я низко, чувствуя странное, первобытное удовлетворение. Голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Теперь я знаю, как тебя успокоить, принцесса.

Она больше не сопротивлялась. Я внёс её в машину, усадил на пассажирское сиденье. Она не смотрела на меня. Упрямо повернувшись к окну, она смотрела на мелькающие огни города, её профиль был вырезан из мрамора — холодный, прекрасный и неприступный. Всю дорогу до особняка царило гробовое молчание, нарушаемое лишь рёвом двигателя.

В особняке я снова поднял её на руки, но теперь уже не через плечо, а на руках, как ребёнка, как что-то хрупкое и бесконечно ценное. Её голова бессильно упала мне на грудь, дыхание было ровным, но напряжённым. Я отнёс её в её комнату, осторожно уложил на большую кровать. Она не открывала глаза, притворяясь спящей, но я видел, как часто дышат её ноздри, как дрожат ресницы.

Я натянул на неё мягкое шёлковое одеяло, укрывая от ночной прохлады, от мира, от самого себя. На прикроватной тумбочке стояла хрустальная ваза с одной-единственной кремовой розой, которую она, наверное, принесла из сада. Я поставил рядом стакан чистой воды, положил одну таблетку легкого обезболивающего — на случай, если после танцев и потрясения заболит голова. И оставил записку, выведя чёткие, угловатые буквы пером:

«Выпей. Пройдёт.— М.»

Рядом я аккуратно сложил свою собственную, чистую, мягкую футболку из чёрного кашемира. Она пахла моим парфюмом и просто мной. На случай, если ей захочется сбросить платье и надеть что-то... моё.

Я постоял ещё мгновение в дверном проёме, глядя на её силуэт под одеялом, на тёмные волосы, рассыпавшиеся по белой подушке. Это странное, всепоглощающее чувство, что сжимало мне горло с первой увиденной фотографии, снова ударило острой, сладкой болью где-то под рёбрами. Она была здесь. Под моей крышей. И эта война, которую она так неохотно начала, была только началом. Нашим началом.

Я вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. В коридоре, в полумраке, я зажёг сигарету. Дым заклубился в тихом воздухе. Ночь за окном была густой и бесконечной. Такой же, как и моё желание. И наша игра.