深海の契約 (Shinkai no Keiyaku) - Контракт с глубинами

不死のために与えられた人生は許しに値しません。"Жизнь, отданная за бессмертие, не заслуживает прощения."— Кэндзо (ケンゾ), японский философ и писатель, автор книги о неизбежности судьбы и трагичности человеческих стремлений.

Какие испытания подготовил океан?

Холод океана проникает в лёгкие, каждое движение — словно бой с невидимой силой. Я стою на границе кораллового леса, где свет медленно тонет, уступая место тьме. Волны шепчут об опасности. Слышишь это? Шёпот, глухой, вязкий, будто из бездны. Это её голос.

"Ты обещал, что мы вернёмся вместе...  エコー (экхо) — эхо слов, которых ещё не было, пронзает сознание. Это её голос, Анабель. Могла ли она сказать такое? Или это лишь иллюзия, жестокая насмешка океанских духов? Вода трётся о кожу, холодная цепкая. Кажется, будто бездна пытается притянуть меня к себе.

Я оглядываюсь. Они позади. Их тени дрожат в переливах света. Голоса звучат приглушённо, будто вода стала плотнее, чем стенки бункера. Они не слышат того, что слышу я.

"Ты обещал..."

Проклятие. Или предупреждение? Почему я? Почему их смерть отдается гулом в моей голове, как набат, но молчит для них?

Резким движением руки я отрываю себя от этих мыслей. Моё тело в напряжении, будто готово к прыжку, я иду вперёд. Движение воды вокруг кажется предательским.

— Останьтесь здесь, я как птенец рано или поздно покидаю родительское гнездо! Хо-хо! — говорю, но голос звучит глухо, словно погладён океаном.

Лица меняются — недоумение, злость, протест. Я поднимаю руку, оставив их.

— Шшш, ветер усилился будто желая отделить нас, вы лишь умрёте, пойдя со мной.

Голубо-берёзовая вода вокруг кажется тяжёлой, давит на плечи, как кабан размером с двухэтажный дом. На спине, боюсь ли я снова остаться один? Как тогда... Мама... Сказала, что я больше не её син, она смотрела холодно на меня, её голос безжалостен, и её фигура ушла без оглядки.

— Останьтесь. Как последние листки осенью или... Хо-хо — голос дрожит. Почему? Так сложно сказать? — Или я пойду один.

Каждое движение становится быстрее и жёстче. Будто я бегу от хищника, я опускаюсь всё глубже, чувствуя, как вода всё холоднее.

Слова эхом звучат в голове.  "Ты обещал."

Я иду туда, где свет угасает окончательно.

Глубина до ста метров. Вода обнимала меня, ледяная и шепчущая, как дыхание призрака. Я скользил вниз, пальцы касались шершавых стен, собранных из раковин и песка, будто сама вечность сдавила их в этот узор. Они хрустели под руками, а в трещинах виднелись застывшие рыбьи силуэты, как в янтаре.

Почему здесь так темно?

Мрак опутывал, давил. Лучи света, дрожащие и изломанные, пробивались сверху, но казались далекими, чуждыми. Вода тяжела, она тянула назад, обвивая движения незримыми путами. Грудь сжимало, дыхание становилось рваным.

"С-сдайся..." — эхом в голове звучал шёпот. Я вспомнил слова, которые толкнули меня сюда:  "Даже невозможное станет реальным, если не сдаваться."

Я грёб сильнее. Бульбашки обнимали лицо, их прикосновение — прохладное, мимолётное, как летний дождь. Давление в груди росло, словно вода пыталась вытеснить меня изнутри. Зрение мутилось, а слух казался чужим.

Это ещё мои глаза? Мои уши?

На глубине пятисот метров свет исчез. Осталась лишь густая, абсолютная тьма. Шёпот オトヒメ (Отохимэ) стал ближе, проникая в самое сознание. Грудь горела, воздух в лёгких превращался в боль. Перед глазами всплывало лицо Уортона — его грубые руки трепали мои волосы, как в тот день, когда он впервые привёл кабана в деревню.

"Ты справишься, мелкий. Ты всегда справляешься."

Тьма сгущалась. Казалось, Отохимэ смотрела прямо на меня.

На тысяче метрах меня встретили образы. Принцесса из бамбука и Хулицзин беседовали у костра. На коленях принцессы — табличка из тёмно-зелёного бамбука, инкрустированная перламутром. Она плакала, слёзы стекали на табличку, где тушью написано моё имя: Шисуи.

Почему я вижу их? Живые ли они? Или я уже мёртв?

Я потерял ощущение тела. Дыхания не было. Передо мной появилась Отохимэ. Её пальцы, подобные ветвям кораллов, указали на две надписи в воде: "остаться" и "погибнуть." Вокруг слов разливались волны, их края пенились, растворяясь в глубине.

"Бессмертие или конец?" — её голос был как рябь на воде, тихий, но властный.

Вода замерцала видениями. Я видел себя — восхваляемого, окутанного славой. Все говорили: *"Шисуи-доно достиг высшей эволюции демонов."*

Как я мог выбрать конец? Я мысленно крикнул:  "Бессмертие!"

На глубине десяти тысяч метров мир стал абсолютной тьмой. Я чувствовал, как моя кожа меняется, покрывается налётом, холодным и липким. Свет, казалось, обжигал глаза. Шёпот глубин преследовал меня, вода звала назад, будто я был её частью.

Но разве цена имеет значение, если я уже не человек?

Я сделал шаг. Песок под ногами живой, едва касаясь кожи, он смелся, будто протестуя против моего движения. Всё вокруг подавляюще тихо, и я чувствовал, как это пространство давит на меня — не просто водные глубины, а природа места, замерзшая в вечной тени. Я продолжал идти, но каждый шаг давался с трудом, как если бы камни под ногами сжимались в тугие узлы, пытаясь не впустить меня дальше. Моё дыхание слышалось в ушах, будто я в пустоте, где звук сам себя поглощает.

Туман окутывал меня, словно живой, проникая в лёгкие, а воздух вязкий и холодный. Бирюзово-фиолетовый туман, как магия богини, касается кожи, очищая или разрушая. Он напоминает океанские глубины. Я вспоминал, что Отохимэ могла разрешить любые конфликты, и внушала, что море ценнее всего.

Внезапно впереди виднеются Мизу-ёкай (水妖怪) — полупрозрачные угри, скользят вдоль колонн. Их движения плавные, бесшумные, они напоминали извивающиеся ленты. Кажется, они знают, что я не верю в их легенды. Я чувствую, как страх Мизу-ёкай проникает в мои мысли, как холодный ветер. Туман заглатывает их, крики исчезают, но эхо остаётся, врезаясь в меня, заставляя сердце биться в панике. Вода... Она забирает их, и я знаю — это может быть и моим концом, если я не двинусь дальше.

"Я не могу. Я не должен здесь быть..."

Я почувствовал, будто грудь покрывается льдом, хрупким и холодным, я слышу, как с глухим резким звуком он трескается, я понимаю, если он расколется, я потеряю себя... Ласточки. Их чёрные фигуры в туманной тишине, словно сломанные тени, пронзающие воздух. Они парят, не касаясь его, их крылья не издают звуков. Но я слышу их — крики, эхом отдающиеся в сердце звуки. Они не просто предупреждают о конце, а говорят, что конец — неизбежен.

Что они хотят от меня?

Почти невидимые в сумерках, ветви глицинии, 漆黒 (しっこく, shikkoku) — «чёрный лак». Это глубокий, чистый чёрный цвет, словно смертоносная пустота, тянутся ко мне.

В их тенях прячутся не только её листья, овальные или треугольные, с заострёнными концами, чёрные с небольшими пурпурными оттенками, словно впитавшие марк и тайны древнего дворца. Среди них скрывает и... Кёдан (恐怖) — Страх. Я чувствую, как они цепляются за меня. Я не могу их оттолкнуть. Тяжёлый магнетизм растекается по телу, и каждый момент становится всё более невыносимым. С каждым их движением воздух наполняется энергией, которая обрушивается на меня, как водопад. Это сила жизни, яки (活力), которая мне не по силам.

Я знал, что должен идти дальше. Но не знал, зачем. Что я ищу? Чего я жду?

Смогу ли я вернуться, если перестану идти?

Словно отвечая на мои вопросы, кацу (燕) — ласточка садится на ветви глицинии (藤), и цветки тускло светятся. И я чувствую, как всё вокруг меня сгущается. Я вижу, как тени растут, тянутся ко мне, обвивают мои ноги. Моя душа тянет назад, хочет остановиться и вернуться, но я не могу. Это не путь назад. Это уже не я.

Внутри меня — пустота. Страх. Тревога. И с каждым шагом я ощущаю, как эти чувства становятся частью меня, как я растворяюсь в этом месте, как оно поглощает моё "я".

Я шагал через храм, ощущая, как стены вокруг меня будто сжимаются и раздвигаются с каждым моим движением. Пол, покрытый древними плитами, трещал под ногами, будто его существование под вопросом. Вдруг передо мной возникли Мёри (冥界) — Мертвые врата. Они стояли непреклонно, как стена, которую невозможно разрушить или открыть — их поверхность холодная, безжизненная, застывшая в вечности.

Я присел на корточки, пытаясь увидеть трещину, едва заметную слабость в этих стенах. Но ничего. Почему я здесь? Что мне делать, чтобы пройти? И, главное, что я готов отдать за это? Эти стены ничего не скрывают, они отражают лишь моё собственное бессилие.

Тишина... Только шаги и моё дыхание. Я двигаюсь дальше, а вместе со мной меняется всё — воздух, свет. И вот он, хранитель, Левиафан.

Чешуя его блескала, как утренний свет, падающий на воду. Его движения плавные, как волны, и я чувствую её на себе, как шершавое дыхание, которое проникает в грудь, замирая в пустоте. Что это? Вода? Или нечто большее? Его очертания, теперь прозрачные, густые, туманно изменялись с каждым его движением. Будто храм дрожал под его присутствием.

Я чувствую, как мир поглощает меня, будто я связан с этим миром, а мои эмоции, отражаются вокруг. Водная гладь темнеет, напоминая поглощение света, оставляя лишь фосфоресцирующее мерцание.

Он молчалив, как храм, и я задавался вопросом: что он ждал от меня?

Я подошёл ближе. Чувствую, как мои мысли растеряны, как кацури (カツリ) — чайки, не поймавшие рыбы. Левиафан не двигался, его глаза, подобные бездне (無底), наблюдали за мной, проникая в мою душу. Могу ли я раскрыть тайну, которую он хранит? Или разгадать загадку? Но что, если эта загадка — не что иное, как я сам? Всё, что я скрываю от мира, всё, что я не могу отпустить... Я не готов. И, возможно, я никогда не буду. Меня охватывают сомнения, как коса (痒み), не дающая покоя.

Но выбора у меня не было.

— Что ты гот-тов... О-отдать... Чтобы продолж-жить путь? — он говорил с намеренной паузой, словно желая моего напряжения, и нотку загадки его голос звучал с хрипом, как будто тяжёлая грудь океана с трудом выталкивала слова. Он не смотрит на меня, но его слова вонзаются в душу, как будто горькое лекарство, отторгаемое ребёнком.

Я почувствовал, как напряжение усиливается. Могу ли я признать свои тёмные стороны, те, что я скрываю даже от себя? И если я сделаю это... Что останется от меня?

"Я боюсь, что мой путь — это мираж на воде, что даже победа окажется пустой. Должен ли я продолжать? Или это страх говорит за меня? С каждым шагом мои сомнения становятся громче, как тихий звон цепей в тёмной воде, скрывающей неизведанное."

Пальцы касаются холодных камней стены, шероховатая поверхность будто впитывает тепло моей ладони. Воздух здесь густой, с привкусом соли и чего-то металлического. Тени за колоннами, кажется, движутся, но это просто игра света... или что-то большее?

Я боюсь шепнуть самому себе, что слаб... что на мне трещины, как на льду под чужими шагами. Сильны ли мои страхи, чтобы они могли заставить меня замереть?

Мои действия, когда я, затмённый целью, шагал по чужим мечтам, привели к смерти системы, как тронутый мраком лунный свет гаснет на волнах. Этот храм — напоминание, что моя жажда победы приносит жертвы, что за каждым достижением стоят потерянные лица.

Эта сила — не моя. Она — заслуга моих товарищей, их веры, их жертв. Без них я просто тень, бегущая по затухающему пламени.

Я... Я не иду вперёд ради силы. Я становлюсь сильным, чтобы держать в безопасности тех, кого люблю. Но смогу ли? Когда мои шаги — всего лишь эхо чужого пути, когда каждый шёпот стены звучит, как предостережение, а каждый порыв ветра кажется вопросом: "Зачем ты здесь?"

Глухой рёв, похожий на хор китов (鯨), заполняет пространство. Я замираю, чувствуя, как звук замедляет сердцебиение, как что-то уютное и родное. Левиафан поднимает голову, его глаза — сияют тусклым голубым светом, как биолюминесценция (生物発光) на глубине: они гипнотизируют, заставляя забыть, где ты находишься. Голова огромная, похожая на туловище змеи, обвивающей мир, с гребнем из костяных пластин, будто символ власти над океанами.

Его тяжёлый рёв, будто обрушиваются морские скалы:

— Тебе нужно пройти дальше? Отдай мне эхо своих сомнений, свою сломленную волю. Без этого ты ничто. Ш-ш-шисуи твои мечтания станут моей сетью...

Ветер обдувает мои волосы, как бы подталкивая ответить:

— Шшш... Желание достичь цели... Зачем мне она? Цель уйдёт, а родные останутся, я не как птенчик, что покидает гнездо, я волк (狼), который сильный среди своей стаи. Хо-хо.

На мгновение всё замирает. Ни звука, ни движения. Только взгляд Левиафана, он улыбнулся, обнажая флуоресцентные зубы, будто каменные башни, с шрамами сражений.

Вдруг рёв возвращается, я чувствую, как он сдувает все те мысли, которые казались мне правильными. Цель превыше всего...? Я добьюсь цели во что бы то ни стало...? — это лишь отголоски моего прошлого "я", вибрации прокатывают по телу, заставляя ноги дрожать. Я делаю шаг назад и вперёд, моя спина изгибается, как змея, пытаясь не упасть. И тут же стены начинают трескаться, как ваза, упавшая на пол, а дверь впереди распадается, словно растворяясь в воздухе.

Луч света тонкой лентой струится вдоль разрушенных стен, напоминая о шёлковых лентах (絹の帯), привязанных к бамбуковым ветвям в Танабата (七夕). Вокруг Левиафана свиваются дымные образы карасю-тэнгу (鰍天狗) — духов, хранящих секреты морей. Его голова, покрытая узорами, как древние кандзи (漢字) на свитках, создавая иллюзию, будто он читает меня так же. За дверью я слышу тихий звон колокольчиков, как в храмах дзиндзя (神社, храм). Он — это зов в забвение. Смогу ли я остановить всё, чтобы сделать шаг?

Я ступаю вперёд, и мои шаги гулко отдаются в пустоте. Пол под ногами — холодный, гладкий камень, излучающий слабое тепло, как будто храм помнит тепло других странников. В воздухе ощущается запах мокрой листвы и прелой бумаги. Вдоль стен тянутся ряды каменных кицунэ (狐, лиса), их глаза из чёрного обсидиана будто следят за каждым моим движением.

Говорят, эти кицунэ охраняют запретные знания. Если кто-то солжёт в их присутствии, их глаза вспыхнут пламенем, и камни оживут, чтобы преследовать лжеца вечно.

Почему они смотрят на меня? Мои мысли беспорядочно скачут, как лошади, услышавшие выстрел. Старое предание всплывает в памяти: "Когда хвост кицунэ шевелится, она готовится к нападению". Каменный хвост вздрогнул, и я почувствовал, как я уронил кусанаги (草薙, трава и остриё меча) от страха. Пальцы подняли оружие, а взгляд твёрд, как манускрипт.

Шаг. Тишина нарушается шёпотом. Вижу, как воздух колышется, как от дыма от горящих благовоний. Шёпот всё громче, словно кто-то произносит слова на языке, которого я не знаю, но понимаю: "Зачем ты пришёл сюда?"

"Почему я здесь?" — этот вопрос звучит внутри меня эхом. Я пытаюсь шагать, но это настолько тяжело, будто я тягу мир за собой, кости трещат, суставы лопаются, как шарики на празднике. Но я иду вперёд, чтобы иметь силу защитить близких, каждый шорох одежды — как гул из бездны, каждая капля пота на лбу — ледяная.

Мои глаза выхватывают блеск впереди — вода цвета Murasaki-sui (紫水, пурпурная вода) — с глубоким, почти чёрным оттенком фиолетового, отражающая моё лицо. Только это не я. Лицо искажено, оно злится... Или смеётся? Я смотрю, но не могу ответить взглядом. Что, если это не моё отражение? Что, если я сам — образ, созданный кем-то другим?

Вдоль воды висят фудзиновые (風神, божество ветра) обереги. Они светятся слабым голубым сиянием, будто зовут меня. Или предупреждают? Я делаю шаг ближе, и один из оберегов вспыхивает, его свет превращается в всполох молнии. Эхо грома заполняет храм.

"Эта дорога не для тебя," — снова голос. Но чей? Кицунэ, вода или храм заговорил? Я чувствую, как моё тело отказывается повиноваться. Хочется остановиться, повернуть назад. Но я не могу.

Я поднимаю руку, чтобы дотронуться до воды, но пальцы проходят сквозь её поверхность, как сквозь пустоту. Мой страх — это иллюзия? Или реальность растворяется вокруг меня?

Шаги отдавались глухим эхом. Храм, словно живой, шептал мне в ответ. Воздух густел, как туман, насыщенный чем-то древним. На миг мне показалось, что вместо пола я ступаю по зеркальной глади воды, но трещины под ногами разрушили иллюзию.

Из теней вышла фигура. Оннё-Якаши (怨霊, призрак мщения), легенда говорит, что каждое её движение открывает древний путь в мир мертвых, и каждый шаг создает раскол в реальности, через который пробиваются забытые кошмары. Трещины на её теле сияли янтарным светом, как древние руны, из них пробивались тени ёкаев (妖怪, сверхъестественные существа). Ветер, неуловимый как каку (陰, тень), нес ритмичный стук, словно бамбук: так, так, так. С каждым ударом вселенная тускнела, как исчезающее отражение в святилище мия (宮, дворец), скрываясь в глубинах.

— Ты ищешь путь, но он не существует ага... — её слова как бы тянутся, переплетаются с тёмными тенями в воздухе. — Киратсу... Хочешь узнать какую... Истину она хранит? — её дыхание слышится долго, будто она ломает реальность.

Воздух дрожал. Киратсу — оно обволакивало, давило, словно тысячи голосов и шумов заполнили всё вокруг. Я слышал шёпот, шелест, далёкий звон, и каждый звук нёс с собой угрозу.

— Я уже обладаю силой, зачем птенцу учиться плавать, если он умеет летать? — выдавил я, ощущая, как мои слова вязнут здесь.

Её смех разорвал тишину, тонкий звенящий, будто серебряный колокольчик упал на камень. — Летать? Нет, Шисуи. Это нечто иное, овладев её ты станешь другим... — её слова обвивают меня невидимыми нитями.

Тени вокруг оживили, извивались, как корни, обхватывающие камни. В их темноте я увидел искажённые лица, которые напоминали маски нô (能, традиционный японский театр), гротескно изогнутые в страданиях.

Я шагал вперёд, но каждый шаг отдавался глухим эхом, будто древние стены шептали мне что-то на ухо. Влажный воздух становился всё плотнее, давил на грудь, словно магия вплеталась в пространство, вытягивая из него жизнь. Почему дыхание кажется таким тяжёлым? Я закрыл глаза, пытаясь вернуть себе контроль, но тьма внутри лишь усиливала ощущение чужого присутствия.

Голубое свечение угасало, как небо перед бурей. Тень под ногами... Она смеялась. Я посмотрел вниз, и она, изогнувшись, будто живое существо, улыбнулась мне. Но тут же рассыпалась, медленно, мучительно, как песочные часы, за которыми ты не можешь отвести глаз. Мгновение тянулось вечностью, пока тень не исчезла вовсе.

Перед глазами мелькнула картина. Анабель. Её фигура рухнула, она звала меня, едва шевеля губами, но голос звучал, как эхо из прошлого. "Почему я не помог ей тогда?"

Вдруг послышался шёпот, тёплый, но холодящий до костей.  — Ты хочешь видеть, как твои близкие гибнут, Шисуи? — голос был манящим, словно свет маяка среди густого тумана. — Шшш... Киратсу, как дождевые капли... Они даруют жизнь... Страдания... Истину...

Я хотел отвернуться, но его слова проникали в мой разум, отравляя мысли.  — Киратсу — это не насилие. Это лишь твой путь. Внутренний я. Ты не будешь один. Шшш... Ты станешь хозяином своей судьбы... Не этого ли ты хочешь?

Магия вокруг будто оживала. Я увидел отражение в луже перед собой. Оно двинулось первым, прежде чем я смог пошевелиться. Сотни стрел из водной поверхности вылетели прямо в меня. Я уклонялся, чувствуя, как магия Киратсу бурлит в моих венах, но как только её сила исчезла, я застыл. Тело дрожало, разум кричал: "Кем я стану, если поддамся?!"

— Сила Киратсу — это вечная тень. Но в тени есть могущество, — продолжал голос, обволакивая меня, как саван. — Ты хочешь быть сильным, не так ли?

"Но какой ценой?!" Вопрос вспыхнул в сознании, но я сдержался. Отвернувшись, я сделал шаг назад.

— Ты отвергаешь свою природу? — теперь голос звучал совсем рядом, шепча, как ветви дерева на холодном ветру. — Тень всегда будет с тобой... Шшш... Ты не уйдёшь.

Я ощутил, как пространство вокруг меня сжимается. Магия оплела моё тело, как цепи. Пальцы едва слушались, одна рука начала превращаться в камень, захватывая предплечье. Я пытался двигаться, но казался жуком, упавшим на спину. Надо мной нависла глыба камней, готовая рухнуть.

И тут вспыхнуло воспоминание. Семеральд, её голос звучал, как луч света.  — Этот мир — ловушка. Судьба — игрушка в руках богов. Но мысли, Шисуи... Они твоя сила.

Я закричал, рывком высвободив руку, едва не разрушенную магией.  — Я стану сильнее Семеральда, а не куклой! — мои слова эхом разлетелись по храму. — Как ветер с каждым днём становится сильнее, так и я стану сильнее!

Я чувствую новую силу внутри, и складываю руки в форме капли и произношу:

— Пробуждение затонувших кораблей! — и тут же воздух становится влажным, как перед грозой, а пространство наполняется эхом криков и звуков разбивающихся волн.

Появляется Мэри Роуз, её призрачный корпус, покрытый водорослями и трещинами, поднимается из водной дымки. Гарпуны, словно языки морских змеев, рвутся в стороны, срезая стены храма и обрушивая колонны. Пушки выпускают бело-лунные снаряды из чистой энергии, разрушая оковы Киратсу, возвращая способность бежать.

За ней из бездны памяти Вот исправленный и дополненный текст с добавлением японских слов:

Появляется Титаник (タイタニック). Его огромный корпус, полупрозрачный и сияющий ледяным холодом, наполняет зал громовым звуком разрывающихся волн. Судно проламывает стены, создавая бурю. Оннё-Якаши, в растерянности, озирается, видя слишком много будущего, не в силах сделать шаг. Осколки стены летят в его сторону, свистя в ушах, как ракеты, врезаются, проносятся, вибрация ощущается повсюду. Исчезнув, я чувствую её отголоски на своём теле. Вода заполняет коридоры, в которых Оннё-Якаши остаётся пойманным.

Как Шисуи изменится после путешествия?

Сноски:

Отохимэ — японская богиня моря, известная как дочь морского дракона. Часто изображается как красивая принцесса, связанная с легендами о подводных дворцах. 

Мизу-ёкай — духи воды в японской мифологии. Их облик и характер варьируются от доброжелательных до зловещих. 

漆黒 (しっこく, shikkoku) — «чёрный лак», термин, обозначающий глубокий насыщенный чёрный цвет, часто ассоциируемый с древней японской эстетикой. 

Хулицзин — китайский мифологический лис, известный своей хитростью и способностью принимать человеческий облик. Принцесса из бамбука — персонаж японской сказки "Сказание о старике Такэтори. 

Мёртвые врата — возможное аллегорическое изображение перехода между жизнью и смертью или испытание для героя. 

Левиафан — мифологическое морское чудовище, часто символизирующее хаос или испытание силы.

Оннё-Якаши — дух-покровитель, охраняющий от зла, символизирующий силу и магию места или объекта, поддерживающий персонажей на их пути.

Ласточки (ツバメ, tsubame) – маленькие, изящные птицы, известные своей скоростью и точностью в полёте. В японской культуре они символизируют удачу, свободу и связь с весной. Их появление обычно ассоциируется с приходом тёплого времени года и обновлением жизни.

Глициния (藤, fuji) – декоративное растение с длинными подвесными гроздьями цветков, символизирующее ускользающую красоту и преходящее время. В Японии глициния ассоциируется с летним сезоном, её цветы часто изображаются в искусстве как символ красоты и эфемерности жизни.