「時の彼方」 (Toki no Kanata) - За горизонтом времени

「人間の目は未来を追い求めているが、真の力は過去の中に眠っている。」(Нинген но ме ва мирай о оいもとめている га, しんの ちから は かこの なかに ねむっている。)  — "Человеческий взгляд стремится в будущее, но истинная сила скрыта в прошлом."  (Миямото Мусаши)

Миямото Мусаши (宮本 武蔵) — знаменитый японский мечник, стратег и философ, живший в 16-17 веках. Известен как автор знаменитого трактата "Книги пяти колец" (五輪書, Go Rin No Sho), в котором он изложил свою философию боя и жизни. Мусаши часто воспринимается как символ бесстрашного воина, исследующего гармонию между искусством боевых искусств и философией.

Что Ё узнает о их лидере?

Когда я заметил странную книжку в руках лидера, его глаза метались, словно обезьяна, прыгающая по голым, сухим ветвям дуба. Листья давно сгнили, а только что прошедший пепельный дождь впитал их тени в землю. Книга была потрёпанной, с порванным корешком, а страницы шуршали, словно сухая кожа, сгорающая в огне.

— Тс-ц-ц… Время! Нет времени искать! Быстрее! — прошипел он, дергая рваную страницу. Его левая нога билась в ритме судорог, то ли от усталости, то ли от проклятья, а скрип ржавых пружин под подошвой разносился эхом по пустому храму (神社, jinja). Ветер дул через разбитые окна, унося запах сырой плесени и гари. Его лицо под чёрным клювом вспыхивало багровым огнём, а кожа трескалась и пузырилась, как запёкшаяся кровь.

Я пригнулся за янтарным колоколом (鐘, kane), накренившимся, как башня в отчаянии. Колокол дрожал на ветру, звенел тонко, почти болезненно, а его основание было усеяно обломками стеклянной мозаики — остатки былой веры, расколотой, как наши жизни.

"Его пальцы… Как тонкие коричневые ветви с шипами ежевики. Это не может быть человеческим, — подумал я, сжав кулаки. — Дзюбоко (呪縛, jyubako)? Или хуже?" Каждый мой шаг отзывался хрустом стекла, эхом стуча в ушах, будто оно предавало меня.

Он резко поднял голову, и я замер. На его шее, туго обтянутой истлевшей тканью, извивалась татуировка: поломанные серпы вгрызались в плоть, как хищные звери. На ржавых краях корки застывшей крови трескались, падая хлопьями на землю, а каждое движение издавало хруст, будто его шею ломали снова и снова.

Я закрыл уши, но звук был везде. Пальцы дрожали на висках, а зубы сжимались так, что в голове звенело. Даже глухие стоны прорезались сквозь этот шум, будто сама тишина кричала.

Тела, когда-то обнимавшие меня, тёплые и живые, теперь лежали неподвижно, сгорбленные и перекрученные, как корни вывороченного дерева. Их холодные пальцы, которые раньше держали меня, обещая защиту, теперь были мёртвыми, ломкими, покрытыми инеем. Их лица стали безжизненными масками, а ветер, гуляющий по залу, шептал их имена, стирая их из памяти.

И тут нахлынуло воспоминание. Последний раз, когда я видел их живыми. Их голоса. Они прозвучали, как шорох сухих листьев, хрустящих под ногами, но громче — чем взрыв гранаты. Я рухнул на колени, чувствуя, как обжигает прошлое. Почему!!!? По... ПОЧЕМУ я не успел их спасти?!

...

Ё сидел на пороге их дома, слушая, как отец рассказывает древнюю легенду. Дом уютный, на двери герб семьи, стая летающих голубей в форме серпа, с разветвлениями как у обугленных деревьев, пахло свежим деревом, а в открытые окна доносились крики детей, играющих у реки.

— Стой! Ты слишком быстрая! — кричал мальчишка, пытаясь догнать девочку, их глаза игривые и беззаботные, а улыбки настолько яркие, что казалось, могли отогнать плохие мысли в мик (神, kami).

На кухне мать напевала тихую мелодию, приправляя еду травами, чей аромат окутывал комнату, словно тёплый плед.

— Цучигумо (土蜘蛛, tsuchigumo) — древний дух, каждую секунду нужно помнить, что в любой момент он может уничтожить всё сущее, — говорил отец, глядя на дальние холмы, усеянные ярко-зелёными лесами, как будто символ весны, но что видел отец? Одинокие дубы, стволы которых разобраны в клочья, с дырами, будто кто-то решил сделать окна, а земля обугленная, будто пламя не утихало веками, будто он боялся, что легенды о его деяниях могут стать явью.

— Когда земля жила, дух спал. Но жадность людей пробудила его. Они копали глубже, выпивали из земли то, что ей принадлежало. Цучигумо карал, превращая их тела в сгусток смерти, в котором шевелились черви, сквозь бесконечные лабиринты, тела без глазниц. — Ё тогда улыбнулся, не понимая серьёзности слов. Легенда казалась далёкой, нереальной.

"Как пау может творить сей ужас?" — подумал он. Отец заметил его сомнение и провёл пальцем по вырезанному на дверном косяке символу.

— Это защита, сын. Она работает, пока мы живём честно. Никогда не забывай, что земля — наш дом, и она может как защищать, так и наказывать.

Солнце, скользящее по руинам, упало последним лучом на её волосы, играя цветом Акаганэиро (朱銅色, akaganeiro). Ржавчина времени лежала не только на стенах, но и на каждом из нас. Я смотрел, как она идёт, её кимоно (着物) чёрной тенью плывёт над потрескавшимися плитами, а алый пояс (帯, obi) режет воздух, как линия заката. Паук на её руке шевелился, или мне казалось? Словно этот узор оживал с каждым шагом, готовый сорваться вниз, туда, где когда-то была земля, а теперь — бездна.

Её ладонь коснулась моего плеча — тепло и тяжесть. Тёплое от солнца или от её сердца? Я поднял глаза.

— Ты сегодня совершеннолетний, Ё, — сказала она. Голос твёрдый, но в глубине будто дрожала паутина воспоминаний. — Кажется, совсем недавно ты говорил: "Маман, я хочу быть большим и свободным, как ты". А теперь... время пролетело, как миг.

Я усмехнулся, отворачиваясь.

— Мам-сама (ママ様), — слова вышли хриплыми. — Мы собираемся ужинать? Урр... Ты слышишь? Мой живот уже рычит, будто сдерживая грядущую катастрофу.

Она рассмеялась тихо, коротко, а потом указала вперёд. Мы шли через металлический коридор, где сквозь выбитые окна лезли ветви мёртвых деревьев. А стены, покрытые зелёной плесенью, казались живыми. "Это идея отца?" думал я, зная ответ, меня смотрел на меня как ворона, ищещая еду среди руин, я немного испугался, почувствовав, как моя нога наступила на кость, с громким звуком она раздавалась, сердце замерло, я посмотрел вниз, но не подал виду, пошёл вперёд, за дверью что-то шумело. "Ветер? Или кто-то был там?"

Кухня встретила нас густым запахом карии (カレー, karee). Этот аромат напоминал мне рассказы отца, что всё может измениться: деревянные палочки, бъющая кастрюля, мама, колдующая у плиты... Но отец редко заговорил:

— Этот стол, старый, а миски потрескавшиеся, а блюда из специй останутся редкой роскошью.

Она поставила передо мной миску, а затем достала свечу. Число "18" вспыхнуло в сером полумраке, как осколки ржавой кастрюли.

— Загадай желание, ох-ох, будто только что тебе исполнился год, тогда ты был пухлым и тихим, как руины древней цивилизации, — сказала она.

Я вдохнул. Желание? В мире, где каждый день — слова о будущей катастрофе, а каждый миг может стать последним? Я закрыл глаза, ощущая тепло свечи на коже, и услышал её шёпот:

"Пусть этот день продлится без происшествий..."

Свеча дрогнула и погасла. Мы ели молча, только шум лапши нарушил тишину. Специи жгли, но было тепло. И, возможно, этим теплом я должен наслаждаться более ткачетельно.

Я взял ложку, её холодный металл колол пальцы, оставляя ощущение ледяной сырости. Ручка обшарпанной, с трещинами, по ней ползли серые жуки, овальной формы, будто пытались разрухой, когда блестела бурая краска. Миска вся в паутине тонких трещин, казалась вот-вот развалится, и я осторожно поднёс её к лицу, чтобы не разлить ни капли.

Аромат ударил в нос резко, почти болезненно. Пряности казались чем-то чуждым в этом мире, но их тепло уже растеклось внутри, пробуждая забытые ощущения. Я вдохнул глубже: карри (カレー) смешивался с запахом сырой земли и пепла, который всегда витал в месте для празднования день рождения.

Первые капли бульона обожгли губы. Горячий, почти маслянистый, он тек по горлу, оставляя за собой горечь и странную сладость. Вкус казался нереальным, слишком ярким для тусклого, выжженого мира. Лапша — тёплая и мягкая — напомнила мне о доме, солнце пробивалось внутрь, и звуками детских голосов.

Я опустил ложку, прислушиваясь. Снаружи что-то шуршало. Ветер? Или животные рыщут в поисках еды? Мама замерла напротив, её рука скользнула к кобуре, спрятанной под поясом. Тишина повисла над столом, пока мы ждали.

Шорох исчез. Она кивнула, мясо впитавшее вкус специй, растаяло на языке, как снег под солнцем. Карри (カレー) обжигающе горячий, чувствуя, как тепло заполняет пустоту.

— В будущем, ты не сможешь есть ничего горячего, лишь заплесневелый хлеб, будет легко доступен! — говорил отец, будто он видел в роскоши лишь то, что может пасть как воин на поле брани.

Когда отец протянул мне круг, его грубые пальцы слегка дрожали. Это был не просто металл — это было напоминание, тяжесть которого я ощутил сразу, как только он коснулся моей ладони. Холод впился в кожу, как зимний ветер (冬の風, ふゆのかぜ), но я не отпустил. Я видел в нём больше, чем кусок титана: видел его историю, его боль.

Ветер завывал, пробираясь в узкие щели разрушенных стен. В его крике слышались слова, но я не мог их разобрать. Откуда он нёсся? С пустошей (荒野, あらの) или из тех мест, где остались руины городов? Зачем он всегда возвращался сюда?

Поле на круге казалось нереальным, как сон (夢, ゆめ), который больше никогда не повторится. Маки (槙, まき) тянулись к небу, их алые лепестки мерцали под солнцем, что казалось ярче всего, что я видел за долгие месяцы. Но стоило провести пальцем по гравировке, как эта красота исчезала. Цветы сгорали, пепел кружился в вихре ветра, а трава гнулась под невидимой тяжестью. Как будто этот круг хранил в себе не только воспоминание о жизни, но и боль её потери.

Смотря на него, я задумался: что такое жизнь? Разве она не то, что мы потеряли? Или это те осколки (破片, はへん), которые мы пытаемся собрать, зная, что никогда не сложим их снова?

Солнце пряталось за горизонт, его лучи прорезали серое небо, выжигая линии света на земле, будто делили её на две части. Мама где-то бежала босиком, её лёгкие шаги исчезли вдалеке, оставив лишь слабый шорох. Она говорила, что чувствует связь с землёй (大地, だいち), но что за связь можно найти на этой мёртвой почве?

– Отец-дано (父-だんお), — сказал я тихо, не поднимая глаз. — Я буду хранить его даже если весь мир рухнет, как ты говоришь.

Мои пальцы дрожали, когда я прикреплял круг к булавке на тёмно-малиновом кимоно (着物, きもの). Ветер коснулся ткани, но она даже не шелохнулась, словно отказывалась двигаться.

Отец не ответил. Его молчание было громче ветра, громче криков мира, который медленно умирал.

Дом содрогнулся, как раненое животное, загнанное в угол. Я услышал скрип и звук ломающихся досок, на меня посыпалось что-то тёмное, и я чувствовал, как оно покрывает меня ранами, растекаясь словно грязь. Разве мир настолько изменчив? Неужели катастрофа (災害, さいがい) сможет отобрать мою жизнь? Я посмотрел наверх, треск разъедал уши, как кислота, доски обвалились, как будто настало его время, стены стонали, как дети лишившиеся матери, а трещины ползли по полу, разрывая его, будто уродливая паутина (蜘蛛の巣, くものす), я сложив пальцы рук в полумесяц соединив их и произнёс:

— Потоки воздуха, подчинитесь же мне! — крикнул Ё (エオ), воздух разбушевался, разбрасывая летящие осколки, как ветер сдувает бумагу.

Каждый звук — глухой треск дерева, визг металла, шуршание осыпающейся штукатурки — отдавался в моих ушах, как набат.

Гул нарастал, всё громче, когда земля разделялась на трещины, образовывая каньоны, будто предупреждение несущее смерть. Пол дрожал, доски скрипели под ногами, и мне казалось, что это шепот призраков (幽霊, ゆうれい), зовущих за собой.

Вдруг тень накрыла меня. Я поднял глаза и увидел её.

Статуя Кутагарэ-но-Ива (朽枯れの岩, くたがれのいわ, "Камень Увядания") рушилась. Её гладкое лицо будто насмехалось надо мной, а треснувшая сторона, сочащаяся чёрной смолой, пульсировала, словно живая рана. Цепи на её руках лязгали, разрывая воздух, мох сыпался, как старая кожа, и я чувствовал, как эта липкая чёрная жидкость забирает с собой всё живое.

Я замер. Колени подкосились, а горло будто сжала невидимая рука.

— Нет! Нужно бежать! Ухх как страшно! — вырвался мой хриплый голос, но звук потонул в грохоте.

— Беги! Пока ведь когда-то твои ноги будут хрустеть как снег зимой! — голос отца прорезал воздух, как удар хлыста.

Мама рванулась ко мне. Её босые ноги скользили по покрытому пылью полу, но она успела схватить меня за плечи. В её взгляде отчаянная, неотвратимая решимость. Она резко толкнула меня в сторону, так что я упал, больно ударившись о стену.

— Сын, ты выживешь, как в момент твоего рождения, ты закрыл глаза, и молчал, но я отдала часть себя, и ты заулыбался, будто ребёнок получивший желанное. — закричала она, но голос дрогнул.

Отец побежал вперёд, скользя по пыльным доскам, и его сильные руки упёрлись в железную балку. Он с силой подтянул её к себе, удерживая, чтобы статуя на мгновение задержалась. Я видел, как его ноги проскальзывают, как мускулы напряжены до предела.

— Нет, сс-сшш, остановитесь-основитесь быстрее! — крикнул я, пытаясь подняться, но мама удержала меня одной рукой.

— Ты должен ярко-улыбаться как в детстве, — сказала она шёпотом, её голос спокойный. Будто она знала свою судьбу.

Она бросилась к отцу, помогая ему удержать балку. Они стояли плечом к плечу, их фигуры казались маленькими перед огромной статуей, чья чернота окутывала их, как саван. Балки стали осыпаться как прах мертвеца (死者の灰, ししゃのはい), воздух окружил статую, будто она могла раздавить его, их лица окрасились в черный, как пепел вокруг.

Грохот перекрыл всё. Я видел, как статуя рассыпается, как её смола течёт, вязкая и густая, как цепи дребезжат в последний раз. Балка треснула, и статуя рухнула.

Родители исчезли за завесой обломков. Я бросился к ним, но меня окружили только пыль и руины. Вкус пепла заполнил рот, запах гнили проникал в лёгкие, а в ушах звучал только треск камней.

Из тени вырвалось движение. Обломки начали сдвигаться и воздух будто обволакивал странные фигуры, он стал туманным, тёмно-серым, как что-то изысканное, потерявшее окрас, а дышать так трудно, что лёгкие колошматило и разрывались, вызывая боль, которая, казалось, приближала меня к потере сознания.

Бледные руки, отбросили обломки статуи, обмотанные грязными бинтами, похожие на клешни мертвецов. Постепенно показывалось всё тело, песок стекал по их телам, а осколки осыпались с их тел, их фигуры высокие и худые, словно они обменяли жир на изящность.

Отец, обмотанный изорванным плащом цвета ржавчины, его глаза тускло светились, а кожа была как потускневший камень. Мама, скрытая под маской с трещинами, будто ветвистые ветки, тонкие, как руки у мертвеца, держала руки на груди, будто удерживала в себе остатки своей души. (母, haha — "мать"; 目, me — "глаз")

Я смотрел на них, чувствуя, как внутри меня что-то ломается. Это они? Мои родители? Или они погибли, а это лишь их оболочки, изменённые катастрофой?

Каждое их движение плавное, но страшное, вызывая у меня ком в горле, малейшее движение создавал ощущение, будто в любой момент они могут отнять мою жизнь.

Почему это произошло? Смогу ли я спасти себя, если они подались силе мира?

— Tsuchigumo пробудился. Мир теперь принадлежит пеплу, — доносилось отовсюду, не утихая, возможно пытаясь отпечатать эти слова в моей памяти.

Осталось ли что-то от прошлого мира?

Я стоял среди разрушений, моё дыхание сбивалось. Влажный, пропитанный запахом гнили воздух сдавливал грудь.

Tsuguchimo вырвался из пустоты, с потоком тьмы затмившим солнце, а день превратился в ночь.

Земля задрожала, вибрации пронизывали моё тело. Я ощущаю, как воздух стал плотным и тяжёлым, как если бы природа сжалась в тугой поучий клубок. Его глаза, блестящие и безжизненные, отражали свет молнии, что разрывают чёрные облака. Лапы чудовища скользят по разрушённой земле, скрипя паутиной, оставляя глубокие следы.

Молнии сверкают, а гром — грохочет, как разрушение. Земля трясётся, а дождь капает на моё кимоно (着物) образуя большие складки. Казалось, он поглощал всё счастье, земля затряслась, я заметил цвет капель. "Эти капли цвета крови, что осталось от прежнего мира?" Я чувствую, как они бьют всё быстрее, а тело дёргается, как в конвульсиях, оставляя жгучие следы на ткани кимоно.

Tsuguchimo шагнул вперёд. Его восемь лап уничтожали последние напоминания о былом: таверны, детские площадки, яркие клумбы смешивались в кашу ржаво-коричневых оттенков.

Аура Tsuguchimo вспыхнула, звук будто извержение вулкана, разносил рубиново-янтарную дымку, искажая моё лицо в гримасу ужаса. Лапы покрылись грубой кожей, как потрескавшая древесина. Каждое его дыхание открывало щели, из которых вырывалась нефритово-чёрная жидкость, похожая на густую слизь. Но стоило ей упасть на землю, как она заставляла её пронзительно кричать, словно под пытками. Широко раскинув лапы, монстр выпустил из-под хитина клубящиеся тени. Они обвивались вокруг поляны, искажаясь и меняясь в размерах, как одержимые. Свет от фонарей стал чёрным, ветер завыл, заставляя моё сердце колотиться сильнее.

"Сможем ли мы выжить?" — пронеслось в голове. Я обхватил голову руками, будто пытаясь раздавить плохие мысли. Глухой мрак накрыл каждую клетку моего тела. Я огляделся вокруг, но видел лишь пустоту. Казалось, надежда угасает, как последняя свеча вдали.

— Kagéno-Tsuku! — разнёсся голос Tsuguchimo.

Его глаза засветились фосфоресцирующим алым светом. Лапы, слившиеся с тенью, трещали, как раскалённая древесина, а трещины на теле засветились сине-серым огнём. Вокруг запахло сыростью, мхом и прелой землёй. Отдалённый плач вгонял меня в непроизвольную дрожь, а детский смех заставлял волосы вставать дыбом. Внезапно появились обсидиановые кольца, которые оплели родителей, сковывая их движения. Холодные ожоги покрывали их тела, как лава, стекающая с утёса, а мрак делал кожу бледной и хрупкой, словно сухая грязь.

Но я чувствовал, что его аура слабеет.  "Мы выживем!" — твердил я себе.

Внезапно шрамы на руках папы начали светиться ярким белым светом.

— Зов Ёми (黄泉, Yomi — японская мифологическая страна мёртвых)! — грохотал его голос.

Из земли вырвались тени в форме змей и когтистых рук, которые обвились вокруг его лап. Они тянули, удерживали, но монстр взревел, и его трещины начали светиться ещё ярче. Лапы слились с землёй, выпускающей волны ядовитого газа.

— Shinro-Mi! — хрипел Tsuguchimo, окутывая пространство удушливой, ядовитой мглой. Земля шипела, листья обугливались, а воздух становился горячим, обжигающим лёгкие.

Мама не растерялась. Её тело растворилось в облаке огненного пепла:  — Шаг по пеплу!

Она появилась за спиной монстра, оставив за собой сверкающий след. Метки на её коже вспыхнули, и из них вырвались огненные нити, обвивающие её руки и превращающиеся в "клинки из жара". Она нанесла удар, который пробил хитиновый панцирь, разлетевшийся кусками.

Нападавший, раненый, начал дёргаться. Трещины на его теле раскрылись, выпуская потоки нефритовой слизи, которая капала на землю, кричавшую от боли. Мои ласточки (燕, tsubame) собравшись в светящийся вихрь, ударили вглубь теней врага, разрывая их.

Но монстр продолжал сопротивляться. Его лапы, одна из которых превратилась в самостоятельное существо, тянулись ко мне. Я едва успел вскрикнуть заклинание:

— Бесчисленные ласточки (燕, tsubame)! — ласточки закружились вокруг, раскалывая лапу на куски, которые осыпались на землю, превращаясь в дым.

— Мы справимся! — выкрикнул я, обессиленно, но решительно.

Папа, несмотря на боль от своего заклинания, шагнул вперёд. Его шрамы вспыхнули ещё ярче:  — Бремя Рока (力, riki — "сила")! — его голос раздался эхом, и змеи из теней вновь обвили монстра, вонзаясь в его тело и удерживая.

Паук попытался вырваться, но его движения замедлялись. Удар за ударом семья ослабляла его. Мама вновь растворилась в пепле, появилась перед чудовищем, её клинки из жара ударили в его грудь. Последний вскрик монстра разнёсся эхом по пустынной поляне.

Он рухнул, а герои стояли на израненной земле, тяжело дыша. Папины руки почти полностью покрылись камнем, мама едва стояла на ногах, я опустился на колени, чувствуя, как остатки магии медленно растворяются.

Лес затих, но тени, иссушившие землю, остались. Это была победа, но с горьким послевкусием.

Tsuguchimo рухнул, его огромное тело раскололось, выпуская клубы густого дыма. Мы стояли на иссечённой земле, чувствуя, как обжигает лёгкие, словно магия всё ещё витала вокруг.

— В... Всё... кончено!? Я... не увижу страх на лице моего сыночка, как когда он увидел тарантула? — пробормотала мама, её голос хриплый от усталости.

Папины руки покрылись камнем, мама шаталась из стороны в сторону, будто с её внутренними весами игралась кошка, но пальцы напряжённо сжаты, а я опустился на колени, чувствовал, как остатки магии медленно растворяются.

Я попытался отдышаться, но ощущения тревоги не покидало меня. И тут я заметил: одна из трещин на хитиновом панцире Tsuguchimo... двигалась. "Показалось?" но с каждой секундой из неё вылезли ветки с острыми когтями, двигаясь вверх и вниз, как будто ползли по воздуху.

— Папа, что происходит? Иди сюда! — мой голос дрогнул.

Я повернул голову, мой взгляд холодный, как утренний иней. Но прежде чем он успел что-то сказать, из трещины донёсся шёпот. Тихий, едва различимый, он звучал на грани восприятия.

"Помощь..."

— Слышишь это? Так же ты сказал это слово в детстве, хахаха! — спросила мама, и её лицо стало напряжённым.

Запах гниющих деревьев создавал позывы к рвоте, а ветер начал кружить вокруг, будто ожидая прихода кого-то, и тут я увидел виновника происходящего.

Кто новый гость?

Сноски:

Его глаза метались, словно обезьяна, прыгающая по голым ветвям дуба.     — В японской культуре обезьяна (猿, сару) часто символизирует ум и хитрость, но также беспокойство и неустойчивость.

Дзюбоко? Или хуже?    — Дзюбоко (樹木子) — это дерево-ёкай в японской мифологии, которое высасывает кровь из путников. Часто изображается в сказаниях как древо, ставшее чудовищем из-за злодеяний или страданий.

Поломанные серпы вгрызались в плоть.   — Серп в контексте японской культуры может ассоциироваться с орудиями труда или смерти, поскольку серп часто появляется в мифах и символизирует переход между жизнью и смертью.

Колокол дрожал на ветру.   — В японских храмах колокола (鐘, канэ) играют важную роль в обрядах очищения, их звон часто связывают с уходом грехов и началом нового цикла. Здесь он может символизировать разрушенные надежды.

Цучигумо — древний дух.     — Цучигумо (土蜘蛛) — в японском фольклоре демоническое существо, часто в образе гигантского паука, связанного с предательством и скрытой опасностью.

Акаганэиро.    — Акаганэиро (赤金色) — это красно-золотой цвет, часто ассоциирующийся с ржавчиной, временем и закатом в японской поэтике. Используется для передачи меланхолии и упадка.

Символы на дверном косяке.   — В японских домах защитные символы (御守り, омамори) или каллиграфические надписи часто служат оберегами от злых духов. Это традиция восходит к синтоистским и буддистским практикам.

Кимоно чёрной тенью плывёт над потрескавшимися плитами.   — Чёрное кимоно традиционно носили в Японии во время траура. Оно здесь символизирует не только смерть, но и связь с разрушением мира.

Паук на её руке.     — Изображение паука может быть отсылкой к Цучигумо или древним традициям, где татуировки защищают владельца или рассказывают о его прошлом.

Маки тянулись к небу.    — Маки (мак) в японской символике — цветок скорби и памяти. Он часто используется в стихах и прозе для обозначения хрупкости жизни.

Ветер коснулся ткани.    — Ветер (風, кацэ) в японской культуре символизирует перемены, непостоянство и поток времени.