月明かりの夢路 (Цукиакари-но Юмэдзи - Путь грёз под лунным светом

「明けない夜はない。しかし、夜の闇に目を慣らす者もまたいる。」— Инамура Ёсики (稲村芳樹), японский философ эпохи Мэйдзи, размышлявший о борьбе человека со своими внутренними тенями.

Примечание: Инамура Ёсики был философом, известным своими эссе о переходе от традиционного уклада к эпохе перемен, когда внутренняя стойкость личности сталкивалась с переменчивостью внешнего мира.

Чем закончится битва?

Внезапно он свернулся, устремляясь в густую чащу бамбука (竹林, chikurin), его свет мерцал, становясь всё тусклее. Затем, словно плеснувшаяся волна, он исчез, и вместе с ним мрак вернулся, поглотив все оттенки.

Тепло света ушло, а огонь (火, hi), что горел вокруг, погас, оставляя только слабый запах пепла (灰, hai).

Рин (リン) упала на колени, её руки дрожали, пока она прижала их к лицу. Тёплые слёзы, тяжёлые, как утренние росинки, катились по её щекам, струясь вниз, словно ручей по камням. Она судорожно вздохнула, слыша шорох бамбука, качающегося под ночным ветром (風, kaze).

"Почему я выжила? — прошептала она, её голос дрогнул и растворился в темноте, так же быстро, как исчезнувший цукумогами (付喪神, tsukumogami).

Лес окутала странная тишина, нарушаемая лишь шуршанием листьев. Небо внезапно разорвалось светом, и луна (月, tsuki), словно раскалённый серебряный диск, захватила взгляд Мию, которая думала, что это просто игра, но улыбка с её лица спала, когда она увидела последствия битвы на теле Рин.

— Разве мишь может поранить кошку? Нян~, задумчиво говорила она, её одежда горела, как факел, от огня вокруг, который полностью утих благодаря Цукумогами.

— Ну-ну, ваша безопасность связана с моей судьбой. Ха! С-с-славьте меня за снисходительность! — его голос как удав (蛇, hebi) обвивал уши окружающих.

Он посмотрел на луну, будто на более величественного Цукумогами, не смея сказать ни слова.

Цвет луны будто живой. Туманно-голубоватое волнами освещало всё вокруг, словно мираж, окутывая каждого героя и их врагов.

Лунный свет проникал глубоко, делая воздух плотным, напоённым запахом мокрой земли и свежести ночи, а капли дождя (雨, ame), падающие на кожу, будто оживали, оставляя за собой слабое покалывание, как от угасающего огня.

Суми тут же почувствовала, как шарф Мию, опоясывающий её плечи, вибрирует, будто взывая к ней. Ткань, напоминающая пердамунтовую вуаль, засветилась под лунным светом, а узоры на шарфе превратились в реку, текущую в предрасчерном дымке. Из него исходят серебристые линии, тянущиеся к Суми, наполняя её магией (魔法, mahou). Гул ветра усилился, а с ним раздался треск, стена обвалилась на Ода Нобунагу. Осколки камня брызнули в стороны, словно снаряды, и полетели во врагов.

Принцесса резко отклонилась назад, её тонкий корпус изогнулся дугой, а руки вцепились в гладкий бамбук. Он дрожал под натиском осколков, но не выдержал. Визг разрывающегося дерева ударил по ушам, как резкий звук сломанной струны. Острые осколки с шипением прорезали воздух и осыпались дождём. Один из них с хрустом вонзился в её бедро, оставив за собой алую линию. Кровь (血, chi) тонкой змейкой заструилась вниз по холодной коже, липкая и обжигающе горячая. Принцесса вскинула голову, крик вырвался из её груди:

— Ааа! — закричала она, её лицо исказилось от боли, а дрожащие пальцы стиснули бедро.

Боль медленно поднималась вверх, резкими уколами пробивая нервы. Влажный аромат крови поднимался в воздухе, а липкое тепло распространялось по ноге.

Шисуи склонил голову, его взгляд устремился на приближающиеся камни. Ловким движением он выхватил короткую катану (刀, katana). Сталь блеснула, прорезая пространство короткими, точными ударами. Лёгкий гул стали смешивался со звуками разлетающихся осколков. Его движения были ритмичны, словно стук капель по крыше. Каждый удар резал воздух с глухим шелестом. Но в какой-то момент катана прошла мимо цели, слишком сильно задев камень. Тупая боль вспыхнула в запястьях.

— Тц... — выдохнул Шисуи, опустив руки.

Обе руки повисли, как плети. Суставы ныли тупой, глухой болью, словно внутри переломились косточки. Он попытался пошевелить пальцами, но те не слушались. Покалывание пробежало по рукам, будто тысячи муравьёв одновременно побежали по коже.

Хулицзин взмахнула когтистой лапой, её острые ногти словно крюки зацепили что-то невидимое. Она потянула на себя, и воздух напрягся. Между ней и Ода Нобунагой возникло ощущение натянутой нити, которая звенела и вибрировала. С каждым её движением тело Оды наклонялось к ней, словно тяжёлая марионетка на тонкой верёвке. Его массивное тело шагнуло, став её щитом.

— Хи-хи-хи... — её голос был похож на плеск воды о камни.

Но внезапно броневая пластина на его плече затрещала и с лязгом соскользнула вниз. Металл ударил по её пятке, и острая боль вспыхнула, словно в неё впились острые зубы.

— Ай! Ай! — взвизгнула она, вскидывая ногу, её хвост распушился, как у встревоженной лисы.

Она резко опустилась на землю и обхватила пострадавшую пятку, прижимая её к груди. Кончиком языка осторожно провела по ранке, чувствуя солёный вкус крови. В это мгновение ещё несколько осколков с резким треском ударились об её тело, как рой дротиков. Острые кончики впились в спину и бёдра, вызывая глухой стук, словно упали мелкие камешки.

— Лисе больно! Столь подлое деяние, лишь зайцу без сердца подвластно! — прошипела она, сжимая лапами больное место. Её глаза блестели жёлтым огнём, как у зверя, готового к прыжку.

Вдруг дождь изменился: каждая капля, падая на поле боя, стекала по коже, отзываясь в сердце, вытаскивая из памяти самые болезненные воспоминания.

Худицзин вдруг замерла, её острые когти дрожали, а глаза расширились, вспомнив, как она видела умирающего оленя, который был для неё ценным сокровищем.

Принцесса схватила уголки своего платья, едва не рухнув на колени, вспоминая чувства, когда мама умерла.

Суми, дрожа, стиснула шарф сильнее, глядя на свет луны.

— Мистическая... Луна... Беее, — прошептала она, чувствуя, как её магия обретает форму. Разрушительные волны света, от неё прорезали воздух, разгоняя пелену дождя.

Когда последняя вспышка света рассмеялась, поле боя наполнила удушающая тишина. Ветер затих, а лужи дождя казались зеркалами, отражающими изранённые лица героев.

Суми, шатаясь как пьяница, шагнула вперёд, но её тело дрожало от истощения. Мышцы вспыхивали болью, как независимый конь. Дыхание рваное, воздух обжигал лёгкие, как раскалённый пар. Она сжала шарф, ставший тяжёлым, как цепи.

Шисуи стоял, опираясь на короткую катану, его руки тряслись. Подняв голову он посмотрел на Хулицзин.

— Мы как деревья, которые вырвались с корнем после смерча, не в силах продолжать борьбу! — его голос был хриплым, а каждое слово звучало как рана.

Берёзы (ベリュー, birch trees) обожжены, листья опадали, а берёзовый кот (ベリューキャット, birch cat) ловил их, его лицо искривилось, будто он терял часть себя, но листья сразу сгорали, оставляя запах тлеющего дерева. Кот свернулся клубком, мысленно думая, что это сон.

Небо вновь тёмное, бузлунное, словно сила, обрушившаяся на поле боя, забрала не только энергию, но и жизнь.

Суми, смотря на шарф (スカーフ, scarf), поняла, что её победа — не уничтожение врагов, а создание нового пути.

— Я-я, не... Могу... Дальше... Творить... Хаос... Как... Злая... Овечка... — прошептала она, её голос был тихим из-за шума ветра (風, kaze).

— Я... Я... Изменю... Правила... Сей... Игры… — её слова звучали, как эхо в темноте.

Шисуи (しすい) кивнул:

— Сила природы (自然の力, shizen no chikara), не уничтожает, а защищается, чтобы выжить... Вместе.

Принцесса бамбука (竹の姫, take no hime), утирая грязь с лица, прошептала:

— В руинах грёз — лишь холод пепла. Ищете стезю, где цветут рассветы.

Хулицзин вздохнула, её когти (爪, tsume) дрожали.

— Взаимонепонимание (誤解, gokai) — сеть, что крепче оков, ибо каждый узел завязан добровольно.

И когда последние капли дождя (雨, ame) упали на израненную землю, они объединились, плечом к плечу. Мистическая Луна (神秘的な月, shinpitekina tsuki), светившая вдали, наблюдала за ними. Её мягкий голос эхом отзывался в их сердцах:

— Сей свет луны (月の光, tsuki no hikari)... Дарует желание, в обмен что вы объединитесь как луна с ночью.

Их взгляды встретились. Они кивнули друг другу, и вдруг голос пронёсся вокруг, как водопад в лесу.

— Команда мифозверей (神話の獣たち, shinwa no kemono-tachi) объединилась со зверюшками, доступно одно желание.

Шисуи без сомнений сказал:

— Наши тела, как деревья под тяжестью времени, и исцеление ран (傷の癒し, kizu no iyashi) — единственное наше желание, — гласил Шисуи, его голос отталкивался от стволов берёз, с глухим эхом.

Вода в источнике (源, minamoto) вздрогнула, словно проснулась от долгого сна. Поверхность затрепетала, потемнела, будто небо перед бурей, и кажется, что глубина источника уходит в бесконечность.

Густая темнота (暗闇, kurayami) обволокла воду, и свет солнца, падавший с неба, отразился в ней, превращаясь в бледные серебристые отблески.

Рин рядом отпрянула, когда капля воды всплеснула ей на ладонь. Она ощутила тепло — не обжигающее, но проникшее глубже в кожу.

— Ёмино-кава (黄泉の川, river of Yomi)... Это как группа зайцев на пути у голодной лисы! Кяо-кяо! Которые заставили, будто ожидая чего-то... Хо-хо! — прошептала она, срывающимся голосом. Её мысли вихрем пронеслись: эта вода из легнол (легон), граница между жизнью и смертью. Она подняла руку и посмотрела, оставляя золотистое свечение.

Вода зашевелилась сильнее. Будто потела вспять, тонкими завихрениями обвивая ноги героев. Каждое движение как танец змей (蛇, hebi), что стремились вернуть утраченное.

Когда я лежал на снегу (雪, yuki), обдумывая произошедшее, в безоблачном сером, как порох, небе, летели десятки воздушных шаров (気球, kikyū), я без сомнений вскочил и направился к ним. Хулицзин и Мию не могли отвести взгляд от шаров, которые плавно скользили в воздухе, словно живые. С каждым мгновением их лёгкие полупрозрачные поверхности начинали мерцать, как будто отражали свет солнца, и поглощали его. Их формы всё чётче, как туман раскаявшийся на утреннем солнце.

Мы бежали синхронно, желая унять урчание в животе, "Сколько я не ел, что чувствую боль, как будто меня выворачивает наизнанку?!" — задавался я вопросом, сжимая зубы, пытаясь терпеть боль.

Тени, отбрасываемые шарами, мерцали, как слабый огонь (火, hi), колыхаясь на ветру.

Я вспомнил старое предание (伝説, densetsu), которое мне когда-то рассказывали. Эти шары, как будто связаны с богами, и их появление — знак, что они мифические существа (神話的存在, shinwateki sonzai) — Ками-кукуруза (神穀物, divine corn). Легенды гласят, что они сотканы из паутины богини урожая (収穫の女神, shūkaku no megami), наполнены дыханием Фудзина (風神, god of wind), ветра, который вносит свои волны в мир.

Вдруг один из шаров подхватил порыв ветра и пошёл к нам, медленно приближаясь. Он пульсировал, как живое существо, увеличиваясь и сжимаясь, словно он часть мира.

Мы зашли в лес, где корни деревьев (木の根, ki no ne) ползли вверх, а листья светились, как если бы мир замер, не смеялся дышать. Ветер, казалось, тянул нас за собой, унося наши мысли, заставляя сердце биться быстрее. Мы сдерживались, не зная, что делать. Эти шары — только миражи или шанс? Почему они появились сейчас, когда все, что осталось на земле — это война на выживание?

Шары колыхались в воздухе, то взмывая ввысь, то снова зависая, будто не решались опуститься на землю. Когда они почти коснулись земли, их свет, туманно-серебристый, как вечерняя мгла, сверкал, отражая красный свет заходящего солнца. Мы подходили всё ближе, внутри меня закипала неуверенность. Мы вооружённые страхом и голодом, не понимали, как из этого выйти. Почему они зависают, как облака, не опускаясь?

— Шшш, природа утихла, не в силах дать ответ, как мне поступить?! — я спросил себя, но ответ был слишком далёк, как сны в зловещем лесу.

Мию, стоящая рядом, слегка вздрагивала от каждого шороха. Её хвост извивался, как змея на воде (水, mizu), а лицо было как у котёнка, надеющегося, что его покормят. Её взгляд метался по ним, и я знал: она ждала чуда, надеясь, что один из нас сможет раскрыть истину. Я думал иначе — шары не искали доблести. А тех, кто мог бы сохранить гармонию.

На горизонте, где встречаются туман (霧, kiri) и холодный свет (冷光, reikou), вырисовывался ледяной лес (氷の森, kōri no mori), будто само пространство вокруг него заковано в вечность. Каждый шаг отдавался хрустом, когда лёд под ногами ломался, скрипя и треща, как старое дерево, пережившее своё время. Мы двигались быстрее, чем когда-либо, но ощущение холода с каждым шагом становилось только сильнее, как неотступная тень. Озёра и ручьи замерли в ледяных объятиях, их воды давно забыли движение.

Деревья, обвешанные гигантскими льдистыми сталактитами (氷の鍾乳石, kōri no shō)  стояли, словно древние статуи, готовые разрушиться от малейшего прикосновения. Ветви почти касались домов, где когда-то слышались детские голоса, а теперь их пустые окна, как глаза, смотрели в никуда.

Игрушки белых медведей валялись в снегу, покрытые инеем, забытые в мире, который больше не знал смеха. Стены зданий развалились, покрытые следами времени, стены, изрисованные разноцветными изображениями тигра, но никогда не завершёнными, будто творение замерло в середине.

Одиночество накатывало, как волна, поглощая всё вокруг. В голове всё ещё звучали воспоминания о ярком солнце, когда дети играли среди полей одуванчиков (タンポポ, танпопо), а теперь остались лишь засохшие стебли, похожие на забытую жизнь, которую этот мир больше не мог удержать. Время здесь застыло, замёрзло, будто вечный зимний день (冬の日, фую но хи), и всё, что осталось, это эхо былого.

Я чувствовал, как воздух становился всё плотнее, и, казалось, я мог услышать, как он шепчет нам на ухо, заставляя сердце замирать.

— Те, кто не боится, и те, кто может делиться, найдут путь, — голос не человеческий, а скорее тиканье природы (自然の刻み, шизен но кизами), как если бы лес напоминал нам о том, что боли и страха здесь нет, что делиться — значит не бояться. Я оглянулся, и в глазах каждого из нас отразился тот же вопрос: что делать, как понять этот лес (森, мори), соединить эти слова, чтобы найти путь?

Вдруг шары начали вибрировать, и я почувствовал, как вокруг них сгустился воздух, делая его тяжёлым, как свинец. Каждое их движение, и искрящийся вспышка сжимало пространство вокруг.

Мы замерли, ощущая, как внутри нас копится тревога. Вдруг один из шаров вызвал зелёный дым, команда существ начала кашлять, падая за мертво, и я понял, что если мы не найдём ключ к ним, закончим также, как и они.

И вдруг, когда надежда уходила, как зайцы от голодных лис, один из шаров завис над группой детей. Я почувствовал, как время замедлилось, как если бы мир отступил на шаг назад. Дети сидели, не пытались бороться, не искали пути к победе. Они лишь смотрели в небо, и я понял, что их лица не искажены болью или страхом. Шары опускались к ним, а они молча передавали еду и тут подошла наша очередь.

Мы подошли к детям Ракуто (楽都, город радости), их образы сливались с воздухом, как цветные аккорды, еле уловимые на границе света и тени. Их волосы, переливающиеся и блестящие, словно струны старой арфы, покачивались в такт невидимой музыке, и каждый их взгляд, с яркими нотными знаками, словно приглашение в мир, где музыка — суть существования. Их движения плавные и лёгкие, будто воздух вокруг наполнен вуалью музыки (音楽, онгаку), которая щекотала слух и ритмично касалась кожи.

Шисуи замер, наблюдая, как один из детей аккуратно подошёл к нам и протянул кастрюлю. Его маленькая ладошка, которая держала странную металлическую ёмкость.

— Возьмите, и животик будет звучать музыкально, вам нравится слушать урчание, будто крик ребёнка, у которого игрушку отобрали? — Говорил он, улыбаясь беззаботно, немного смеясь, его голос звучал звонко как колокольчик (鈴, сузу) с ритмом, напоминающим музыку. Передавая нам кастрюлю.

— Шшш, бульбашки лопаются в чем чуде, но что это? Хо-хо, — спросил я, касаясь края ржавой кастрюли, и почувствовал холод, который сразу прорезал мне руку, но вскоре отошёл, уступив место теплу, пар обволакивал нас, будто погружая в тёплые воспоминания (思い出, омоиде). Что нам делать с этим даром? Почему они предлагают нам это блюдо?

Сгустки пара поднимались над кастрюлей, как дым (煙, кэна) над старым костром. Мы сидели на скрипучей скамейке, окружённые холодом, но согреваясь у ржавого металлического чуда. Мутный бульон, в котором плавали куски мяса, овощей и грибов, источал дымный, землистый аромат. Этот запах был почти волшебным: он на миг заставлял забыть о голоде и опасностях, что поджидали нас за стенами.

Мию, прижавшаяся к кастрюле, напоминала маленькую кошечку, готовую защищать свою добычу. Её глаза светились любопытством, но в них угадывалась тревога — как будто за пределами этой уютной сцены таилась новая беда.

— Она пахнет... нян~ как осень (秋, аки), — пробормотала она, дуя на горячий бульон. — Ой-ой, как листья шуршащие под ногами!

Её улыбка на миг разрядила напряжение. Но Рин, сидящая напротив, словно не замечала этого. Она резко схватила кусок мяса палочками и прикусила его. Сок брызнул ей на пальцы, но она лишь фыркнула.

— Словно горячие источники (温泉, онсен), — сказала она сквозь улыбку. — А, кяо-кяо, хоть бы мы такие нашли.

Её взгляд скользнул по темнеющему лесу за нашими спинами, и в её глазах блеснул вызов.

— Может, завтра рискнём? — бросила она, глядя на меня.

Суми, сидевшая в тени, всё это время молчала. Она осторожно набрала лапшу, поднесла её к глазам и изучала, словно это была древняя реликвия.

— Оно... мягкое, как лёд весной (春, хара), — тихо прошептала она, будто боялась разрушить уют момента.

Я склонился ближе, пытаясь уловить, что ещё скрывал этот запах. Но вместо этого уловил странный шорох, доносившийся издалека.

— Тише, — шепнул я, поднимая руку.

Мию напряглась, словно почувствовала что-то за пределами нашего круга света. Даже Рин прекратила есть, её взгляд стал острым, как у охотницы.

Шорох стал громче. Он не был похож на ветер, скорее на чьи-то шаги.

— Кто-то идёт, — прошептала Суми, её глаза расширились от страха.

— Или что-то, — добавила Рин, хватаясь за нож.

...

В это же время я Ё сидел на краю обрыва, впившись взглядом в горизонт, где угасающее солнце скрывалось за остовами мёртвого леса. Воздух плотный, влажный, пропитанный запахом хвои и гниения. Ниже раскинулась долина, заросшая бурьяном и усеянная облаками прошлой цивилизации. Что за жизнь здесь кипела до катастрофы?

Нурарихён (ぬらりひょん) возник у меня за спиной — тихо, как шорох засохших листьев. Его силуэт, окутанный зыбкой дымкой, напомнил о зыбкости выбора.

— Воистину воскресе ли твёрда твоя воля ступить далее, коли впереди простирается мрак Ёми (黄泉, ёми)? — его голос скользнул, будто капля дождя по стеклу.

— Истина разрывает души на части. Она порождает разрушения, изничтожая тех, кто ищет её.

Я промолчал эти слова, словно тяжёлый камень на плечах, но колебания уступали решимости. Где-то впереди лежали ответы.

Резкий порыв ветра пронёсся через травы, и Камайтачи (鎌鼬) появились передо мной, словно материализовавшись из воздуха. Их движения быстрые, как всполохи молнии, но взгляд оставался выжидающим.

— Враг... Близко... Шу-шу-шу, — сказал старший из братьев, его голос звучал чётко, как хруст ломающейся ветки.

— Или... друг... Но достоит ли он такой чести? — хмыкнул второй, с лёгкой издёвкой в голосе.

Третий молчал, подняв палец к губам, как будто тишина ответом на все вопросы.

Я поднял руку, сжимая амулет, и тихо вызвал голубей-ками (神鳩, камибато). Их светящиеся тела взметнули в небо, растворяясь в багровом закате. Через несколько мгновений я ощутил образы, словно волны пробирались сквозь сознание: лагерь врагов, мерцание огней, шёпот голосов. Однако внезапный всплеск магии оборвал связь. Один из голубей исчез, как будто накрыла волна тьмы.

— Они осведомлены, что ты идёшь к истине, — шепнул Нурарихён, растворяясь в тени.

Я встал, чувствуя, как холод проникал под одежду, пронизывая каждую клетку. Где-то впереди ждал враг, но не это беспокоило меня больше всего. Последние видения: женщина у врат. Её лицо размытое, но голос... Спокойный и нежный, будто горячий источник в холодную зиму. И я его знал.

— Мы должны закрыть врата (扉, тобира), — произнесла она. В её словах звучала скорбь, словно она уже попрощалась с этим миром.

Но другой голос в памяти врага, которого я недавно пленил, кричал мне:

— Ты не понимаешь! Эти врата нельзя закрывать. Они уничтожат всех... Н-нас!!!

Эти слова не выходили из головы. Я посмотрел на Камайтачи.

— Вперёд, лишь сильные двигают дальше! — сказал старший, его глаза блестели ледяным блеском. — Что бы ни ждало нас за вратами, мы готовы.

— Ты готов? Неужели ты дрожишь как щенок перед опасностью? — добавил второй, его голос полон вызова.

Третий молчал, но жестом указал в сторону дороги.

Мои ноги заскрипели по каменистой земле, каждая неровность отзывалась болью в подошвах. Лес впереди выглядел зловещим, его ветки изгибались, закрывая небо, они мигали тёмным сиянием в такт моим шагам, будто вели отсчёт о моём присутствии, корни закрывали землю, словно тянули свои костлявые пальцы в мою сторону.

"Что, если я ошибаюсь? Эти врата возможно, не спасения, а погибель?

Но разве был выбор? Я несу ответственность за тех, кто остался. За тех, кто верил в меня. Ответы ждали за вратами (扉, tobira — дверь, ворота). И я шёл к ним, оставляя за спиной страх (恐怖, kyōfu — страх).

Что скрывают врата (扉, tobira)?

Сноски:

Цукумогами (付喪神) — духи или боги, возникающие из старых объектов, таких как инструменты или оружие, когда они существуют долго и становятся "живыми". В японской мифологии они могут быть как полезными, так и опасными.

Шарф Мию — шарф, представляющий собой магический объект, соединённый с силой природы, который реагирует на события, происходящие в мире. В данном контексте он может символизировать связь с духами или природными силами.

Ода Нобунага — историческая личность, японский полководец и один из самых влиятельных военачальников периода Сэнгоку, который пытался объединить Японию в 16 веке. В этом контексте он представлен как символ военной мощи.

Кот, ловящий листья — образ, символизирующий потерю и неспособность справиться с болью или разрушением. Берёзы могут быть связаны с очищением или болью от утрат.

Ёмино-кава (黄泉の川) — в японской мифологии река, по которой души покойных отправляются в загробный мир. Это символ пограничного состояния между жизнью и смертью.

Ками-кукуруза (神穀物) — мифологический образ, связанный с богами и земледелием. В Японии ками (боги) часто ассоциируются с природой и её силами, такими как ветер (Фудзин) и урожай.

Нурарихён (ぬらりひょん) — в японском фольклоре существо, которое считается одним из йокай (мистических существ). Нурарихён — это дух или привидение, часто изображаемое как человек с особым внешним видом или даже как неясная фигура, известная своей способностью манипулировать другими и вызывать иллюзии. Обычно он появляется неожиданно и может быть связан с обманом или трансформацией.

Камайтачи (鎌鼬) — мифическое существо из японской мифологии, представляющее собой небольшого ёкая в виде быстро движущегося вихря с острыми как серпы когтями. Камайтачи часто ассоциируются с болезнями, вызванными их атаками на людей. Легенды описывают, как они срезают кожу или оставляют порезы на людях, бегая вокруг них с невероятной скоростью.

Набэ (鍋) — традиционное японское блюдо, представляющее собой горячий суп, приготовленный в кастрюле. В Набэ могут быть использованы различные ингредиенты, такие как мясо, рыба, овощи и грибы, которые варятся в бульоне прямо за столом. Это блюдо популярно зимой и символизирует тепло и уют, особенно в компании близких людей. Существует множество разновидностей Набэ, включая Сукидэри-Набэ (с говядиной) и Кимути-Набэ (с соевым соусом и овощами).

Ёми (黄泉) — в японской мифологии загробный мир, куда души умерших отправляются после смерти. Это место тьмы и забвения, символизирующее переход между жизнью и смертью.