「氷の中の光」 (Kōri no Naka no Hikari) - Свет внутри льда

Что может скрывать ночь?

人間は過去と未来に縛られているが、最も大切なのは今という瞬間だ。(Ningen wa kako to mirai ni shibararete iru ga, mottomo taisetsu na no wa ima to iu shunkan da.)  "Человек связан с прошлым и будущим, но самое важное — это момент, в котором он живёт."

Она остановилась, обернулась ко мне. Её лицо, румяное от мороза, нежное, как лепесток замёрзшей сакуры (桜), а в глазах сверкала сталь, скрытая под невинной поверхностью. 

— Вы говорите это с лёгкостью, но ведь ваше дыхание обжигает губы, а холод цепляется за ваше кимоно (着物). Почему вы продолжаете идти со мной? — спросила она, выжидая ответа, как тигрица, наблюдающая за добычей. 

Я засмотрелся на её перламутровые глаза, от белого до бледно-голубого цвета, которые, казалось, освобождали меня от оков сомнений прошлого. Она слегка улыбнулась, заметив мой пристальный взгляд. Я покраснел и, наклонив голову, ответил: 

— Потому что, как растение не может быть без солнца, так и вы не замёрзнете в этой пустыне. Кто сохранит память о вашем сиянии? — сказал я, выпрямляясь, как лев (獅子, shishi), показывающий своё величие. 

Тропа привела нас к ледяному ущелью. Скользкий лёд угрожал каждой нашей попытке спуститься. Он был матовым, будто инеем укрытая замёрзшая гладь. 

Снегопад хлестал по лицу; его холодные крупицы жалили кожу, как крошечные иглы, смешиваясь с ветром, который стонал, словно голос давно забытых духов. Дорога становилась всё круче, а ноги утопали в снегу, тянущем нас, как ледяные руки. Множественные камни делали лёд похожим на спину верблюда. 

Спуски с ручейками были самой опасной частью. Она шла медленно, как лепесток сакуры, плавно ловящий ветер, падая в пруд. Её ноги начали метаться, как муравьи в муравейнике, и она спустилась вниз. Я ускорился, видя, как она вот-вот упадёт, но шаг был резким, заставив меня покатиться на спине вперёд. 

— Шисуи-доно (殿, dono), ступайте за мной. Я, как свет луны, освещаю путь в звёздную ночь, — произнесла она, спотыкаясь на скользком участке. Её голос дрожал — то ли от мороза, то ли от смущения. 

— Кири-но канада (霧の奏), лёд шепчет о своей боли, но мисс, только если вы прекратите делать вид, что лёд для вас — ваша стихия, — ответил я, протягивая руку, катясь по ледяным склонам вниз. 

Она поколебалась. Её тонкие пальцы, обёрнутые в льняную перчатку тэбукуро (手袋) светло-бежевого цвета, грубоватую на ощупь, но лёгкую, с узорами элегантных линий, замерли в воздухе, словно боялись прикосновения. Наконец, она схватилась за мою ладонь, и её прикосновение, холодное и хрупкое, разбудило в груди странное тепло, напоминающее материнскую любовь (母性愛, boseiai). 

Склоны закончились, но вдали мы увидели бескрайний лёд в ущелье, которое становилось всё уже. Только помогая друг другу, мы могли пройти дальше. Её шаги всё чаще запинались, а дыхание становилось рваным. Каждый раз, когда она теряла равновесие, она тихо вскрикивала. 

— Держись за меня, — предложил я, оборачиваясь. 

Она замялась, но не спорила. Её руки обвили мою руку, её дыхание согревало воротник моего хаори (羽織), а тело прижималось ближе, чем я ожидал. 

— Я благодарна, Шисуи-доно, за сие действие. Так легче, — пробормотала она, стараясь не смотреть в мои глаза. 

Сердце билось быстрее, как если бы не хватало воздуха. Но её близость больше не смущала; она стала естественной, как солнце среди белого снега. 

Когда мы подошли к длинной трещине в земле, перепрыгнуть её оказалось сложнее, чем казалось. Она попыталась сама: 

— Н-нет, как я, столь великая, могу преклониться...?! — гласила она, махая руками, как птенец (雛鳥 хинадтори), пытающийся взлететь. Дыхание её становилось всё тяжелее, и в последний момент она повисла на моём плече. 

— Я-я… Не привыкла, чтобы луну, как я — яркую и вольную, спасали, — её голос дрожал, но уже не от холода. 

Перед нами раскинулась трещина (裂け目 сакэмэ). Глубина её казалась бездонной, а края — острыми, словно осколки замёрзших слёз земли. Лёгкий ветер, проникая в этот разлом, издавал странные завывающие звуки, похожие на древние песни, забытые веком. 

Принцесса застыла на краю. Её тонкие пальцы сжались на рукаве её белоснежного платья с меховыми вставками песца. На её шапке, пушистой, как шерсть овечки, красовалась небольшая мордочка песца. Она подняла глаза, и в них отражался страх и вызов. 

— Шисуи-доно (殿 доно), — её голос лёгок, как порыв утреннего ветра. — Я... Я недостойна столь великой помощи, но... О, смилуйтесь, проводите меня. Сердце моё трепещет, как листок (葉 ха) на воде, и ноги, увы, не ведают смелости. 

Я не ответил сразу. Вместо слов я вслушивался в трещину, будто пытаясь услышать её дыхание. 

— Слушайте, — произнёс я, мой голос спокоен, словно камень в горной реке. — Она говорит с нами. Кхр-кхр, трещина — не враг, но испытание (試練 ширэн). Лесные духи помогут нам, если мы попросим их с уважением. 

Я поднял руку. Магия светилась зелёным сиянием, которое становилось всё ярче. Я почувствовал запах свежего мха (苔 кокэ) и корней, слышал, как они продвигаются из иного мира, чтобы вырваться наружу. 

— Кодома (木霊 кодома), дети корней, услышьте зов мой. Даруйте опору, прочную, как воля гор (山 яма), лёгкую, как шёпот ветра (風 кадзэ). 

Свет начал течь в трещину, как река со склона, формируя корни. Они поднимались к верхушке, светящиеся, словно роса на солнце, переплетаясь, создавая тонкий мост (橋 хаси) — зыбкий, но прекрасный, как лунная дорожка. 

Принцесса прикрыла глаза рукой.

Её глаза широко раскрылись. 

— О, как чуден сей свет! Неужто это — ваше творение, Шисуи-доно?! 

— Принцесса, — мягко сказал я, протягивая руку. — Позвольте мне быть вашим проводником. Ветер (風, kaze) унесёт нас туда, куда укажет сердце. 

Её рука, холодная, как снег (雪, yuki), легла в мою. Я почувствовал, как она дрожит, но постепенно её пальцы стали сжимать мои. Мы сделали первый шаг на мост. 

Под нашими ногами корни отзывались тихим звоном, как шёпот листвы. Принцесса вертела головой, как ребёнок, исследующий мир. Иногда её глаза вспыхивали, как звёзды (星, hoshi) на небе, когда она подмечала детали. 

— Шисуи-доно, — прошептала она, её голос дрожал, словно струна (琴, koto). — Вы столь искусны, но почему вы... уделяете внимание мне, ничтожной, невежественной дочери бамбука (竹, take)? 

— Ты... — ответил я, мой голос напоминал шорох падающих снежинок. — Твои шаги — словно восход солнца (太陽, taiyō). Неужто оно не заслуживает того, чтобы встретить его с почтением? 

Когда мы достигли твёрдой земли, она отпустила мою руку, но стояла, сжимая свои ладони у груди. Её взгляд был устремлён на развевающийся мост. 

— Шисуи-доно... — прошептала она, и голос её был мягок, как туман (霧, kiri) над горами. — Ваши деяния — суть поэзия. Вы, как скиталец, несущий свет (光, hikari) в мрак. Ваши руки творят чудеса, ваши слова пленяют сердца. Как же мне воздать за ваше милосердие? 

Её сердце наполнилось чувством, которое напоминало дождевые капли (雨の水, ame no mizu). Она помнила, как мама укрывала её в кровати, когда она сладко спала, и целовала в щёку, нежно говоря: 

— Сие лицо аккуратное и прелестное, как вишня (桜, sakura), пленит любого своей красотой. 

Этот дух леса (木霊, kodama), шёпотом деревьев создающий дороги, стал для неё чем-то большим, чем спутник. Его магия не пугающая, а живая, связанная с дыханием природы. 

Её стеснению стало уступать место тихому восхищению. "Неужели я только поняла, каким чудесным спутником ты являешься, Шисуи-доно? — подумала она. — Ты не только силён, но и наполнен природой. Как же мне стать достойной такого пути рядом с тобой?" 

Её щеки тронули нежные румяные краски, когда она взглянула на него вновь. 

Густой мрак ночи окутал нас, словно чёрная шёлковая накидка (黒面の布団, kuromomi no futon). На горизонте раскинулась безбрежная звёздная река, её свет — тысячи крошечных жемчужин, усыпавших глубокий океан. Печать (封印, fūin) шептал древние песни, неся с собой холод горных вершин. 

Принцесса сидела подле меня, оглядываясь по сторонам. 

— Где мне найти листья и ветки для костра? — спросила она. 

— Шисуи-доно, — начала она тихо, её голос напоминал звон маленького колокольчика (小鐘, koroka). — Сей лес не даёт мне ветвей, что могли бы согреть нас. Неужто я столь неумела даже в простых вещах? 

Я поднял взгляд на луну, что висела в небесах, словно страж древнего мира, и произнёс: 

— Позвольте природе вам помочь. Лес щедр, когда его просят с должным уважением. 

Я закрыл глаза, ощущая, как силы леса, ветра и земли сливаются в единое дыхание. 

— Дитя (子供, kodoma), — произнёс я, голос мой тих, но твёрд, как треск сосновых шишек в морозный вечер. — Дайте тепло путникам под звёздами. 

Мои пальцы двигались, вырисовывая ветви. Я остановился, чувствуя, как они падают в мои руки — ровные, ароматные, будто собранные заботливым хозяином. 

Принцесса удивлённо раскрыла рот, смотря на меня с восхищением, как на величественный памятник. 

— Магия сия, превосходна, как рост молодого бамбука (竹, take), — сказала она, склоняясь над ветвями. 

Её движения наполняли воздух терпким запахом дерева. Она ударила кремнем раз, другой, но лишь скупые искры оживали в густой ночи. Её брови слегка нахмурились, и движения становились всё усерднее, но немного неряшливыми. 

— О, Шисуи-доно, похоже, этот огонь боится моего прикосновения... 

Я присел рядом. 

— Позвольте мне, — сказал я, взяв кремень. Искра ожила, как дитя, услышавшее колыбельную. Огонь вскоре зашелестел, даря нам свет и тепло. 

Принцесса подняла взгляд на меня, её щеки тронул лёгкий румянец. 

— Шисуи-доно, ваш дар разжигать огонь, как яркое пламя в сердцах, достоин восхищения. 

Мы сидели у костра, наблюдая, как звёзды становятся ярче, безбрежный тёмный океан раскинулся перед нашим взором, словно диво, от бога, усыпанная жемчужинами звёзд. Принцесса вскинула руку, указывая на созвездие, что переливалось у края горизонта.

— Воззрите, то Нюдо-гумо (乳毒雲, "Нюдо-гумо"), на так ли? Огромное существо, что приносит грозы. Его вид — предвестие перемен.

Я проследил за её взглядом и увидел, как россыпь звёзд вдруг слились в очертания огромного облачного существа. Его тело напоминало клубы густого тумана, что медленно завивались в воздушном танце. Свет вокруг него приглушённый, мягкий, словно закатный луч сквозь тонкий шёлк (絹, "кэн").

От него исходило ощущение величия и тревоги — он словно собирал в себе грозовые силы, затаённо следя за миром. Его свет дышал: разгораясь всеми цветами радуги, то угасал, становясь тусклым и непроглядным, как утренний туман (霧, "ки"), в осень, в такт моему дыханию, как сердце, бьющееся в ритме грядущей бури.

— Он яко всегда жаждет перемен, — прошептала она. — И аще теперь его дыхание шепчет о грозе.

Я кивнул, и мои глаза нашли другое существо.

— А там, видите, принцесса? Это дракон Мёдзин (明神, "Мёдзин").

Его звёздный образ, яркий, мощный, его крылья яркие, как лучи солнца, пронзали тьму, озаряя снежные красоты доселе, казавшиеся чем-то привычным. Принцесса вздохнула от восхищения, показывая на сотни снежинок, падающих элегантно и виртуозно, она затанцевала, крутясь из стороны в сторону, будто становясь одним целым с сей красотой.

— Сиятельство (陛下, "Хэйка") Шисуи, неужто вас не завораживает столь прекрасные движения снежинок, как будто частички лунного света (月光, "гэкко")? — Говорила она, наблюдая, как они тают, касаясь её одежды.

— Там, где есть прекрасное, всегда найдётся ещё более прекрасное, как поле цветов, с прекраснейшим цветком, как вы. — Изрёк я, улыбнувшись, заметив, как она уводит взгляд, жаждая скрыть бурю эмоций.

Мы смеялись, находя в каждой звезде отражение мифических образов. Но в какой-то момент я замолк, почувствовав, как что-то изнутри сжимает сердце. В пламени костра мне почудилось лицо моей матери (母, "хаハ"), её глаза, полные упрёка и тоски, когда она поняла, почему умерла Система.

Принцесса повернула голову ко мне, её взгляд мягкий, как свет луны (月, "тсуки") на воде.

— Повелитель (君主, "кунсю") Шисуи, ветер ночи приносит не только прохладу, но и тени печал. Зачто сердце ваше так тяжко?

Я молчал, руки мои дрожали. Я развернул ладони, смотря на них, вспоминая, как я своими руками похоронил её. Лишь воспоминания помогали сохранить, что она жила.

— Моя мать... Оставила меня. Как волчица (狼) оставила волчонка (子狼) на льду зимой. Моя цель была важнее семьи, и меня... — мой голос прервали тихие всхлипы. Принцесса потеряла дар речи, её сердце раскалывалось на куски, она подошла ко мне ближе и прижала к себе, гладя по голове, как опечалённого ребёнка.

— Прошлое может ранить, как удары хищника (猛獣, "модзю"), но и сделать сильнее, не потворствуя оным явлениям, — говорит она умиротворяюще и нежно мне на ушко, как бальзам на душу. — Вычеркнули из жизни, как ненужный знак в поэме. С тех пор всё, что я делаю, — лишь чтобы доказать, что я... Изменился.

Принцесса, слегка сжав свои руки, произнесла:

— Величество (御前, "ого зэ") Шисуи, вы говорите так, будто вас поглотил сей случай. Но неужто то, что вы создали огонь (火, "хи"), тепло (温もり, "нумо́ри"), путь (道, "мити") — не есть доказательство вашего лунного света? Даже если звезда падает, её сияние остаётся в памяти ночи.

Она замерла на мгновение, будто борясь с собой, и добавила, тихо, словно боясь, что её слова унесёт ветер:

— Узрите, моя семья возжелала запереть меня в темнице долга. Но я бежала, дабы отыскать суть свою. Быть может, оба мы стремимся к тому, что именовать не в силах.

Сон (夢, "ю́ме") чужд нам, и путь мы свой помним — Храм (寺, "тэра") коя, мы идём, не зная страха и сомнений, а вдалеке лишь видение монахов, появляющихся в углах зрения. Шёпот молитв эхом разносится отовсюду, а в храме мерцание света масляных ламп.

Что ждёт их в храме?

Сноски:

Сакура (桜) — символ японской красоты и эфемерности, представляет собой цветущую вишню, которая уходит в увядание слишком быстро. В японской культуре сакура олицетворяет мимолетность жизни, напоминающую о том, что всё в мире временно.

Кимоно (着物) — традиционное японское платье, представляющее собой широкий и длинный халат, обычно выполненный из шелка. Это один из важнейших элементов японской культуры и символ японского искусства и традиций.

Тэбукуро (手袋) — перчатки, используемые в Японии. В описанном контексте такие перчатки могут служить символом изысканности или сдержанности, придавая персонажу определённую грацию и утончённость.

Хаори (羽織) — традиционный японский верхний камзол, носимый поверх кимоно. Важно подчеркнуть, что хаори традиционно носили мужчины, в частности самураи, в качестве символа их социального статуса и силы.

Шинэками (シンガミ) — персонажи японской мифологии, связанные с концепцией смерти. Шинигами традиционно являются проводниками душ в загробную жизнь. В данном контексте эти элементы могут означать силу природы или представлять собой архетипы, которые связаны с жизнеутверждающими силами и смертью.

Мёдзин (冥神) — мифологический дракон, часто ассоциируемый с подземным миром или духовным царством. В японской мифологии драконы могут быть как добрыми, так и злыми существами, влияющими на погоду, воды и природные явления.

Нюдо-гумо (入道雲) — «облака, предвестники грозы». В японской мифологии эти облака ассоциируются с могущественными духами или существами, которые способны вызывать штормы и бурю.