「歴史は変わるのか？」 (Rekishi wa kawaru no ka?) - Изменится ли история?

「無常の世界では、どんなことも永遠ではない。」(Mujou no sekai de wa, donna koto mo eien de wa nai.)  — В мире изменчивости ничто не является вечным.— Токуши Гинсэй (徳島 銀盛).

Изменится ли история?

Горизонт содрогнулся, как если бы мир хотел вырваться из своих оков. Песок (砂, suna) под ногами стал зыбким, как вода, и, казалось, вот-вот поглотит нас. Корни и ветки, словно змеи (蛇, хэби), вырывались из земли, зарастая всё вокруг. Они скручивались, переплетаясь с треском и хрустом, словно плели своипаутины (蜘蛛の巣, кумо но су), заполняя пространство между нами. Воздух был тяжёлым, с запахом тлена, горькой соли и сырости, как после дождя.

Белый кролик резко рванул вперёд. Лапы, окованные бронёй из переплетённых ветвей и корней, ударили по земле. Земля отозвалась глухим дрожанием, и сразу под нашими ногами вырвались гигантские шипы, похожие на древесные копья, — сосновые копья (松槍, мацуяри). Они стремительно сжимались, окружая нас, как зубы зловещей пасти (魔の口, ма но кути).

Я бросился в сторону, чувствуя, как острые осколки проносятся мимо. Воздух обтекает их, будто они впитывают дух жизни (生命の息吹, сэймэй но ибуки), не касаясь меня, но оставляя глубокие царапины на руках. Я чувствовал слабость, которая только усиливалась, уничтожая мои надежды на победу. С разворота я боковым ударом уничтожил шип. Он треснул и разлетелся в облаке щепок, едва не ослепив меня.

"Этот кролик — не просто зверь. Он воплощение души леса (森の魂, мори но тамаши). Он живёт с ним, дышит им".

Я ринулся к кролику, катана в руке сверкала, отражая магическое свечение.

Я успокоился, чувствуя, как во мне пульсирует сила. Магия земли (大地の魔法, дайчи но махо) текла по моим венам медленно, укрепляя меня, делая как камень. Я сделал рывок к кролику прямым ударом, целясь в грудь. Земля окутала мой клинок, оставляя следы в виде сгустков камней в воздухе. Клинок достиг кролика, не успевшего увернуться в прыжке сбоку.

Ветви шипели, их сочные волокна стремительно затягивали рану, будто живые. Я почувствовал, как тяжёлый воздух сдавливает меня, и это ощущение проникло в каждый удар.

Я перенёс вес с одного бедра на другое, мышцы плавно скользили в такт с мечом, что позволило мне сделать следующий удар. Я взмахнул снизу вверх и мгновенно сверху вниз, формируя крест, созданный из земли. А зелёные лианы с шипами, как хищные змеи, готовы в любой момент разорвать его на куски.

Атака коснулась врага. Лес реагировал: его древа и растения как бы ощущали каждое движение.

Лианы пронзали кролика, достигая плоти, вызывая жалобный крик:

— Кии-и-и! — душераздирающий крик, словно из уст младенца, заставил меня зажать уши. Я отпустил клинок, который упал на землю с громким звоном.

Окутэнату разозлился. Его магия, зелёная и живая, стала тёмной и зловещей, будто это его настоящая сила. Небеса заволокли тяжёлые свинцовые тучи, вызвав дождь, который летел, как град, превращая поле боя в сплошную грязь из луж. Гул, исходящий от горизонта, нарастал, и в мгновение гигантская волна взмыла в воздух.

— Цунами! (津波) — крикнул Окутэнути (おくてぬち)

Воздух стал осязаемым, как холодный камень. Запах подавлял, заставляя меня чихнуть тёмной кровью. Рука дрожала, будто ещё немного — и я умру. Молнии мерцали, как свечи, в непроглядной тьме, где только цунами властвовало. Волна рухнула с оглушительным грохотом, подобно падающему замку из ночных кошмаров. Она смела всё на своём пути — деревья, дома, людские вопли.

Вздыбленный океан, как исступлённый демон, пронзил ревом уши, приближаясь всё ближе, сливаясь со звуками разрушающегося дома Асано (浅野). Он рассыпался, как карточный домик: доски и черепица утопали в чёрнильной жиже, вызывая у меня чувство, что я испытаю горький вкус смерти. Вздыбленная вода неслась вперёд, превращая землю в смертельный хаос. Волны, словно лапы чудовища, тянулись к нам.

Я стоял посреди умирающего сада. Мой образ хрупкий, но голос звучал, как звон старинного гонга (梵鐘, бансё), пробуждающий силу природы.

— Зов Леса (森の呼び声, Мори но Ёбигоэ) — мои слова были не просто призывом, а клятвой. Гулкий треск корней, как шёпот крестьян под пытками, разнёсся по земле. Деревья содрогнулись, их стволы покрылись магическими рунами, излучавшими жутковатое зелёное сияние.

Под ногами Асано расступилась земля, обнажая тропу из ветвей, переплетённых с беспокойной магией (魔法, mahō). Коридоры вздымались и опускались, как дремлющая сила (力, chikara), ведущие к сердцу катаклизма (災厄, saiyaku). Я вытянул руку, и из глубин леса вырвался ветер (風, kaze), наполненный запахом смолы и сырой почвы. Он пробивался через завывания цунами (津波, tsunami), подгоняя Асано вперёд.

Монстр возвышался, словно воплощение ярости природы (自然, shizen). Его тело слагалось из воды (水, mizu) и бурлящей грязи (泥, doro), глазницы горели ледяной пустотой. Он медленно шагал, поднимая горы (山, yama), порождая в них растения (植物, shokubutsu) из белых костей, острые как клинки (刃, ha).

Асано, сжимая одати (小太刀, *odachi*), чувствовал, как клинок вибрирует, наполняясь силой пробуждённого леса (森, *mori*). Его шаги, твёрдые как у гиганта (巨人, kyojin), разносились эхом, навечно засевшим в моей душе. Я направлял поток жизни и смерти, чтобы расчистить путь. Корни (根, ne) охватывали существо, сдерживая для решающего удара.

— Ш-ш-ш, треск-треск, лес не умирает, он возвращается домой, в свои истоки (源, minamoto)... — шепнул я, прежде чем затянуть последний призыв. Земля разверзлась, обнажая сердце стихии (元素, genso) — бурлящий водоворот (渦巻き, uzumaki), в который ринулся Асано.

Мгновение клинок Одати блеснул в мраке, его отражение, подобное вспышке молнии (雷, kaminari), прорезало глаза Окутэнути (奥天ヌティ). Вода застыла, словно время замерло в ужасе. Затем тишина взорвалась — ревущий океан (海, umi) схлынул, подчиняясь закону, установленному духами (精霊, seirei).

Затихший лес стоял в призрачной тишине, как склеп (納骨堂, nōkotsudō), наполненный эхом ушедших веков (時代, jidai). Мёртвый свет луны (月, tsuki) пробивался сквозь трещины облаков (雲, kumo), освещая обрушившегося монстра, воплощение ярости океана, превращавшегося в бесформенный поток воды, впитывающийся в землю, словно слёзы мира (涙, namida).

Асано стоял среди развалин, его дыхание тяжёлое, а клинок Одати обагрён влагой воды, густой, как болото (沼, numa), и решимостью покончить с ним. Существо, прежде чем исчезнуть, подняло голову. Его голос был тягучий, как шёпот угасающего пламени (炎, honō).

— Шинигами (死神, shinigami)... — прошептал он, намекая на символ японской смерти. Его слова звучали словно заклятие (呪文, jumon). — Ты... Ты... Ты... Знаешь меня, самурай (侍, samurai), ибо я часть пути каждого, кто ступает на дорогу крови (血, chi) и чести (名誉, meiyo).

Его образ начал рассеиваться, тонкие струйки воды обвивались вокруг его формы, превращая его тело в туман (霧, kiri), его глаза вспыхнули последней искрой (火花, hibana):

— Вспомни сорок семь ронинов (浪人, rōnin), — произнёс он, будто оставляя на душе самурая неизгладимый шрам. — Ты помнишь их выбор? Их честь и проклятие. Если ты не пойдёшь их дорогой, помни, что кровь, проливаемая ради мести (復讐, fukushū), никогда не возвращается к земле.

Туман растворился в воздухе, а с ним ушёл и последний звук существа, оставив влажную прохладу и ощущение утраты (喪失, sōshitsu). В лесу вновь воцарилась тишина, но в душе бушевал ураган, источник которого — его слова.

Сквозь мрак моё тело прошло, словно через трещину в бытии. Ветер, тяжёлый и густой, как дыхание мёртвого мира, обвил меня, затопив сознание мрачными образами. Я, Асано, открыл глаза и оказался среди призрачного пейзажа. Замок Эдо (江戸, Edo) возвышался как гигантский колосс, его башни тонули в лунном свете, изрезанном чернильными тенями облаков. Ночной воздух (夜, yoru) насыщен холодом, который проникал до костей, подобно тому, как душа почувствовала присутствие грядущей трагедии (悲劇, higeki).

Я ощутил тяжесть на своём боку — клинок (刀, katana), часть меня, но теперь чужд, пропитанный чужой историей. Мои руки сжали эфес (柄, e), дрожа от ужаса осознания, что я стал участником событий, изменивших саму ткань времени.

Шаги гулко раздавались по каменному двору (石庭, ishitei). Я один, но чувствовал взгляды — духов убыти (亡霊, bōrei), которые вскоре будут похоронены. Их шёпот заполнил мои уши, как шорох листьев (葉, ha):

— Верность... Честь... Очищение (浄化, jōka)...

Где-то вдалеке вспыхнул свет, и тени, извиваясь, приняли фигуры сорока семи ронинов, молчаливо стоящих под чёрным небом (黒空, kurozora). Их лица скрыты, но казалось, они проникали в потаённые коридоры моей души, обнажая страх (恐怖, kyōfu), сомнения (疑念, ginen) и горечь (苦しみ, kurushimi).

— Ты пришёл сюда, чтобы помнить, — сказал один из них, голос его звучал, как ломка металла (金属, kinzoku). — Чтобы увидеть, что делает выбор человека с его душой.

И вот я стоял в сумраке, где время замерло. Передо мной развернулась сцена предательства (裏切り, uragiri) и мести. Я видел, как Асано Нагорори бросается с клинком на Киру (切る, kiru), в его движении сквозили отчаяние и гнев. Вспыхнувший блеск стали — как первый удар грома (雷鳴, raimei) перед штормом.

Я вмешался, не дав мечу Асано найти цель. Мгновение тишины нависло над нами, когда я почувствовал, как воздух сжался, а сердце замерло. Меч не вонзился в его плоть, и я стоял между ними, осознавая, что не позволю этому завершиться. В глазах Асано читалась растерянность (困惑, konwaku), отчаяние (絶望, zetsub), но не смерть (死, shi). Я перехватил его взгляд, без гнева, только с вопросом.

— Жизнь важнее чести, — произнёс я, как приговор, не позволяя своему голосу дрогнуть.

Вместо того чтобы убить, я дал ему шанс. И в этой незначительной победе я почувствовал освобождение (解放, kaihō).

Я вернулся, время растаяло вокруг меня, как плотная тень, и вот я услышал его голос. Звук тихий, но мощный, как отголоски древней реки, не успевшей забыть свои берега.

— Асано Наганори (浅野長紀) — он произнёс моё имя, с неизъяснимой теплотой и болью.

Я замер, сердце дрогнуло, когда я осознал, что голос принадлежал моему отцу, чью смерть я никогда не знал, но теперь я знаю, он погиб из-за того инцидента, до моего рождения. Теперь он живой, как будто не прошло и года, что разделяло нас.

В его глазах сияла неизведанная радость, он протянул руки ко мне. Когда мы обнялись, я почувствовал, как его сердце бьётся рядом с моим, живое, тёплое.

Я благодарил Шисуи (指水), без которого этого бы не произошло.

Всё происходившее было словно слоёный пирог, который постепенно вскрывал передо мной свои тяжёлые внутренности. Я — Шисуи, Кодома (子供), ставший участником игры времени, терялся в сомнениях: что происходит со мной, с этим миром, с Асано и его историей?

Но теперь я стоял лицом к лицу с этим моментом, и мне становилось невыносимо тяжело.

В глазах Асано я видел горечь его судьбы, так похожую на мою. Каждое его движение и взгляд были как осколки моего собственного сердца. Я задавал себе вопросы, на которые нет ответа. Что изменилось бы, если бы я не вмешался в его судьбу? Если бы я не спас Асано-сана (浅野さん)? Должен ли я был позволить ему умереть? Или я спас его лишь чтобы изменить свою судьбу?

Когда их голоса пронзили меня, я задавался последними вопросами: "Что важнее — честь или жизнь? И кто я, если выбираю жизнь?"

И тогда раздался голос холодный и роботизированный, как если бы судьба говорила мне:

— Задание выполнено. Вы возвращаетесь обратно. Получены очки эволюции и получен навык: цель — это не главное.

Вдруг мне стало ясно: сомнения, решения и потери — они часть меня, и они не сломают меня.

В следующее мгновение я оказался в зимнем лесу. Ветер тихо шуршал в ветвях деревьев, а снег под ногами был мягким, как покрывало, готовое укрыть меня. Около меня раскинулись горы снега, их белизна казалась необъятной и вечной.

Тишина этого леса знакома мне. Я снова один. А произошедшее, далёкое, как чудо, в котором я лишь участник. Я видел истину: теперь всё изменилось, я стал другим.

Жизнь продолжается. И я тоже.

Вдруг я почувствовал приближение чего-то. В растерянности мотал головой, пытаясь найти источник. Мой ключ был толстый, слегка изогнут в конце, цвета Ширатсуки (白月) [Ширатсуки — "белый месяц"], как свет луны, помогал голове изгибаться так, что я видел даже то, что было сзади, сверху и подо мной. Накатила звуковая буря — поток звуков, рвущих пространство вокруг. "Эти звуки невыносимо болезненные", — думал я, чувствуя, как полёт стал почти невозможным, а звук настолько громким, что не давал обдумать происходящее. Я слышал их — дрожащие, мелодичные, сжимающиеся в ушах, режущие слух, заставляющие голову кружиться.

Воздух становился плотным, как туман, и я начал падать. Земля встретила меня мягко, но в какой-то момент я ощутил запах свежего бамбука (竹), тревогу и покой, переплетённые вместе. Я открыл глаза и увидел прекрасную принцессу. Её лицо было как лепестки вишни (桜) — миловидное и ясное, взгляд — мягкий, но настойчивый.

— О-о, мальчик-сан (男の子さん), не болит ли у вас что-либо? Только скажите, и моя помощь сработает, как весна (春), исцеляющая природу после долгой зимы (冬), — в её голосе звучала тихая грусть, будто она искренне пострадала за меня.

— Скрип, скрип, не волнуйтесь, я крепкий, как старый дуб (老樹), а природа — это лучший доктор, — сказал я, стараясь улыбнуться как можно дружелюбнее.

Рядом, с мудрыми глазами и глубокими морщинами на лбу, стоял старец О-Яма-дзин (大山神). Его присутствие ощущалось как тёплый камень (石) на солнце — стабильное и бесконечное.

— Добро пожаловать. Вы словно потерявшийся волчонок (狼子), заблудившийся в лесу судьбы (運命の森). Путь вам я приложу, и ваше согласие даст вам найти выход из леса, но помните, почему вы заблудились, иначе повторение не избежно, как ошибки в жизни, — говорил старец с доброй улыбкой. Его голос звучал как далёкое эхо (エコー).

Я лишь кивнул, не в силах понять его мудрость.

Он протягивает мне сакэ (酒), а принцесса накладывает мне лист бамбука, маленькие кусочки самого сасамаки (笹巻き), завёрнутые в зелёные листья. Я сжимаю их в руках, ощущая их нежную, но упругую текстуру, а затем осторожно откусываю. Вкус свежий и травяной, с лёгкой горечью, которая быстро растворяется, оставляя послевкусие сладкой земли.

Её взгляд не покидает меня. Это не любопытство, не вопрос, а что-то более глубокое — словно она видит в моих глазах что-то важное, то, что я ещё не понимаю.

— Храм Коя (高野山) зовёт тебя, как волчица (雌狼), потерявшая волчонка (狼子). Там ты разгадаешь тайну, и жизнь закрутится в новом водовороте (渦巻き), который не просто время, а ключ в скрытый мир.

Я хлопнул глазами, наклонив голову в непонимании.

Принцесса чуть наклонила голову, её глаза наполнились огоньком:

— Он такой... Заботливый. Разве его мудрость сможет указать тебе путь, в котором я буду верным спутником (伴侶)? — говорила принцесса, подхватывая заботу старца, выражая лишь доброту и заботу.

— Нас ждёт путь, полный опасностей и красоты (美しさ), — произнесла она. Её голос, как лёгкий шёпот ветра (風のささやき) в соснах (松), касался моего сердца.

Вдруг в голове доносится механический голос, как тысячи шестерёнок (歯車) начали вертеться.

— Новое задание: раскрыть тайну Храма Коя (高野山), срок — семь дней, награда особая вещь и очки эволюции.

Мы шли через искрящиеся белоснежные равнины, где каждая снежинка (雪花), блеснувшая в лучах редкого солнца, казалась осколком утраченного времени (失われた時間). Лёд трещал под ногами, как древние кандзаси (かんざし), упавшие на мраморный пол дворца. Этот бескрайний мир молчалив, но в его тишине звучали песни вечности (永遠の歌).

Она шла впереди. Её шаги едва касались земли, словно в танце мейко (芸妓). Её дыхание, едва заметное в морозном воздухе, было похоже на дыхание зимнего ветра (冬風), что ласкает хрупкие ветви замёрзшего бамбука. Торчащий из её головки, как из земли, изящное растение с гладкими полыми стеблями, украшенными кольцами. Его узкие ярко-зелёные листья, лунный свет мягко освещал его, как ценное самоцвет (宝石).

— Шисуи-доно (指水殿), — вдруг сказала она, не оборачиваясь, — как вы находите этот мир? Не холод ли его ледяного сердца пугает вас? Можете не волноваться, я, как яркое солнце (太陽, taiyō), в любой момент могу вас согреть.

Я улыбнулся, хотя она не могла этого увидеть.

— Шшш, холод (寒さ, samusa) — лишь испытание. Он не страшен, когда впереди маячит тепло (温もり, nukumori) тайны (秘密, himitsu).

Какая тайна (謎, nazo) их ждёт в Храме Коя (高野山, Kōyasan)?

Сноски:

Самурай – Военный и аристократический класс в Японии, представители которого служили феодальным лордам (даймё) и соблюдали строгий кодекс чести, известный как Бушидо. Они были известны своей преданностью, навыками в боевых искусствах и искусством владения мечом.

Склеп – Помещение для захоронений, обычно подземное или вырытое в камне, предназначенное для хранения останков умерших. В Японии склепы часто используются в культовых целях, и рядом с ними могут находиться храмы или памятники.

Меч (小太刀, odachi) – 小太刀 (одати) – длинный японский меч, который используется в боевых искусствах. Этот меч был известен своими размерами и мощью, использовался в основном самураями в качестве оружия для сражений. Одачи были длиннее обычных катан и позволяли атаковать противников на более дальнем расстоянии.

Шинигами – В японской мифологии и культуре Шинигами (死神) — это существо, которое является олицетворением смерти. Его роль заключается в том, чтобы сопровождать душу умершего в загробный мир. В популярной культуре (например, в манге и аниме) шинигами часто изображаются как существа, обладающие сверхъестественными силами и способности контролировать жизнь и смерть.