「過ぎし時代の隠された影」 "Скрытые Тени Прошедшей Эпохи

宮本武蔵 (Миямото Мусаси):「勝つことは一瞬、負けないことは一生。」— "Победа длится лишь мгновение, но не проиграть — это вся жизнь."(Миямото Мусаси, мастер фехтования и философ)

Что скрывает эпоха Эдо?

— Ш-ш-шисуи-кун (シスイくん), прошлое зовёт тебя, исправить тебе нужно историю, тело твоё другое, и всё не знакомо, ш-ш-ш, — доносится голос Прониры отовсюду, и я открываю глаза, в незнакомом месте.

Я шёл, и земля под ногами мягкая, как будто лес поглощал мои шаги.  Влажный воздух пронзал меня насквозь, пропитанный запахом гниющих листьев и хвои. Ветер иногда трещал в ветвях, словно кто-то тихо шептал мне, что я здесь не один. Листья шуршали, а сердце билось в отчаянном ритме, как будто знало, что-то должно произойти.

Я осматривал всё с интересом, брёвна с насекомыми, были чужды для меня, а я шёл по протоптанной тропинке, лес был аккуратный и симметричный, будто за ним кто-то ухаживал.

— Какой интересный мир! Хе-хе! — Крикнул я, немного улыбнувшись, шум впереди тянул меня к себе, рядом появился Пронира, я почувствовал запах металла. Холод, который она излучала, проникал прямо в кожу, заставляя меня вздрогнуть. Его глаза сверкали, как два острых ножа, а её голос, как скрипящий по камню металл.

Мы приближались к поселению, шаг за шагом, и я чувствовал, как холодный ветер проникает в моё бессмертное тело Кодома (子供) [Ко-до-ма] — «ребёнок» — символ невинности и чистоты, неукоснительно сохраняя в себе юность, несмотря на внешний вид самурая, с изогнутой катаной на поясе и традиционным, чёрным как ночь кимоно. Он скользит по коже, словно напоминание о том, что я не живой, но и не мёртвый. Проныра идёт рядом, его тело будто взаимодействует со всем вокруг, создавая какофонию звуков, призрачное тело, отражает его серьёзность и непоколебимость.

— Ш-ш-ш, ты должен... Исправить инцидент... — говорил он, в такт капающей воды с криш, в лужу отражающую серое небо.

В памяти всплывают лица тех, кто когда-то был мне товарищем, и глаза, наполненные верой и смертью. Эти лица уже не в мире живых, но я всё ещё чувствую их тяжесть на сердце.

Мои мысли прервал шум оживлённых улиц, где люди бродили по рынку в поисках желаемого. Зимняя ночь 1702 года обивала нас белым покрывалом, замедляя шаги и скрывая наш путь в темноте.

Я шагал дальше, но каждое моё движение казалось отголоском чего-то давно ушедшего. На рынке, где воздух казался насквозь пропитан тоской, мне вдруг стало ясно, как изменилось всё вокруг. Люди толкались, меняя одни вещи на другие, торгуя тем, что по сути, ничего не стоило, теряя остатки того, что ещё можно назвать человеческим. Эти лица и жестикуляции — всё это как мрак, скрывающий свет.

Прохожие шли с опущенными головами, как если бы не могли понять суть их существования. Что ищут они здесь? И что могу я, бессмертный, сделать в этом хаосе? Наблюдая, как мир уходит в ночь, должен ли я вмешаться и вернуть баланс?

С этими мыслями я почти не заметил, как врезался в старика, который шёл с опущенной головой, несущий мешки, из которых сыпались крошки старого хлеба, он будто часть рынка.

Он резко повернулся ко мне, и в его глазах я не увидел гнева, только усталость. Я заметил, его лицо, обрамлённое грубыми морщинами, выглядело как бы верезынным (彫り込まれた) [хо-ри-ко-ма-ре-та] — «вырезанным», как древняя статуя, древнее лицо, как бы высеченное временем, будто эпоха проела его до костей.

— Эта эпоха... — его голос слабый, как будто он только что вернулся из долгого путешествия через туман. — Она как я. Стареет. И осталось лишь — тщетные попытки что-то сохранить.

Я не мог сдержать вопроса, который давно мучил меня. Я подошёл ближе, пытаясь расслышать его слова.

— Что ты видишь среди этого хаоса, ха-ха? В этой эпохе? Есть ли в тебе вера что-то изменить?

Он взглянул на меня с подозрением, как на мальчика, не познавшего жизни, и вздохнув чуть помедлив, как будто не решаясь меня разочаровать:

— Изменить? Нет. Глупая затея. Каждый как камень, катится вниз по реке. Один камень может остановить соседний, но в итоге река заберёт и его. — его слова звучали, как приговор. — И ты, как я, пройдёшь мимо нас. Ты ведь тоже ищешь... Что?

Я остановился. Цель стать сильнее не гасла ни на миг, но здесь среди порыжевшей эпохи, нет места для мечтаний и надежд! Я как Попаданец (異世界転生者) [И-се-кай тэ-н-се-ша] — «попаданец», чувствую, что это не мой мир.

— А ты, – продолжил старик, — что собираешься делать? Привести людей к тому, чтобы они поняли смысл чести и смерти?

Я молчал. В его словах правда, жестокая, но неизбежная. Люди, как и эти ронин (浪人) [ро-ни-н] — «блуждающие самураи», обречены на потерю и борьбу с тенью, не в силах понять, что свет потух. Мой золотистый зрачок, сверкающий как лунный свет, стал туманным, отражая мои сомнения.

Я кивнул и спросил:

— А что ты думаешь о ронинах? О тех, кто собирается мстить, даже зная, что это обречено?

Старик наморщил лоб, и сложив руки в замок, чувствовал тень сожаления.

— Они не знают, что смерть не даст им ответа. Смерть не изменит их прошлого, но она заберёт их будущее. — его слова взяли меня за душу, он прав. Я бессмертный, живу в мире, где прошлое навсегда связывает меня с теми, кого я потерял. А смерть Системы, как старая стена, на которой выцветает картина.

Он вдруг кивнул в сторону дома Асано (浅野) [А-са-но].

— Дом там. Но что тебе нужно от них? Ты ведь ищешь забытую цель, как и они.

Я взглянул на него, и в его янтарно-серых глазах я увидел понимание. Мы оба странники в мире, который не знал, что ему делать.

— Кхо-хо (風よ呼べ, Kaze yo yobe) [Кха-о кхо, «Ветер зовёт меня»]. Аригато (ありがとう) [А-ри-га-то] — «Спасибо».

Я подошёл к дому Асано. Его каменные стены, затмённые ветром и временем, словно пели тихую, но неумолимую песню о прошлом. Погода ледяная, зимняя, будто природа откликалась на атмосферу этого места, охраняя его от мира за пределами.

Я шагнул внутрь, и мои ноги застучали по потертым временем деревянному полу. В каждом шаге — эхо не только этих сцен, но и всей эпохи. На подоконнике лежали высохшие осенние листья, шуршащие, когда ветер прогонял их по комнате.

— Ты пришёл... — услышал я голос Асано, звучащий, как скрип стальных клинков. Его взгляд усталый, но решительный. Он сдержан в своих чувствах, но в его глазах пламя, горящее неукротимо.

— Ш-ш-ш, что ты ищешь? — спросил я, не ожидая ответа. Он занят своим саке, но я видел, как его руки дрожат, едва удерживая чашку. Он не хотел этого показать, но всё в нём кричало о том, что борьба не только с врагами, но и с самим собой, стоило ему многого.

– Я ищу честь, — его ответ был кратким, но весомым, как острие меча (刀, катана). — Я живу для неё, и смерть ради чести — мой единственный путь.

Я встал рядом с ним и задумчиво взглянул на окно, за которым танцевали снежинки, падая, как забытые воспоминания (忘れられた思い出, былетарарета омоидэ). Ветер тихо терзал их, словно желая растерзать каждую хрупкую искорку, прежде чем она коснётся земли (地面, земен).

— Честь, как и всё, что мы принимаем за истину, — это иллюзия (幻想, гэнсо), Асано. Как зима, сменяющаяся весной (春, хара). — Я говорил тихо, как шёпот ветра в ночи (夜の風, ёру но каза).

Я открыл окно, впуская прохладный воздух, пронизанный ароматом увядающей листвы (枯葉, карэба). Листья клёна закружились в вихре, подчиняясь моим движениям, словно я управлял их падением. Один из них, алый и тонкий, скользнул к полу, завершая свой полёт плавно и безмятежно, как японский каллиграфический штрих (筆跡, хитсэки).

— Имеет ли честь этот листок? — спросил я, указывая на него. Листок, словно застенчиво, прошелестел, как будто отвечая на мой вопрос. — Он прекрасен, но в конце своей жизни он просто возвращается к земле, оставляя след лишь в её памяти (記憶, киоку).

Асано не сразу ответил. Он стоял, неподвижно глядя в окно, где холодный ветер усиливался, развеивая последние остатки осени (秋, аки). Затем он заговорил, тихо, но с горечью:

— Возможно, ты прав... Но для меня честь — это как конечность (手足, теаси). Отказаться от неё — значит потерять часть себя.

Я подошёл ближе, и мой голос, спокойный, но твёрдый, прорезал шум ветра:

— Ш-ш-ш... Слушай. — Я указал на ясень у дома, чья кора поблёскивала от инея (霜, шимо). — Это не просто дерево. Те, кто касаются его, соединяются с природой (自然, шизэн), понимая её простую истину. Оно теряет листья, но остаётся жить. Лишь равняясь на природу, ты сможешь найти своё призвание — не в смерти (死, си), а в продолжении (続き, цузуки).

Асано осторожно протянул руку к ясеню. Его пальцы скользнули по твёрдой, холодной коре. Я заметил, как он на мгновение задержал дыхание, будто прислушиваясь к чему-то невидимому.

— Листья падают, чтобы дать жизнь земле (大地, даичи)... — пробормотал он. — А я? Что оставлю после себя, кроме пустой смерти?

В его глазах появилась неуверенность, и в эту трещину я вложил последние слова:

— Твоя честь — не в гибели. Она в том, чтобы выбрать жизнь, несмотря на боль и сомнения (疑念, гинен).

Он закрыл глаза, стиснув пальцы вокруг ствола дерева, а затем медленно отпустил. Когда он повернулся ко мне, его лицо, ещё недавно твёрдое, казалось, изменилось. В нём больше не было того безжалостного блеска. Он готов к другой судьбе.

— Ты прав, — произнёс он, и его голос впервые прозвучал по-настоящему мягко. — Я готов отказаться от своего пути, но жить, чтобы сохранить то, что важнее всего.

Снаружи сорвался последний лист ясеня, кружась в воздухе, словно прощальный вздох (別れの息, вакаれ но ики).

Внезапно треск начал доноситься из стен. Я чувствовал, как осколки от стен касались моего тела, а мягкий запах с ноткой чёрники (ブルーベリー, буруберии) проник в нос. Я вздрогнул, когда заметил ветки тёмно-синего, почти чёрного цвета с оттенком фиолетового, с плодами, похожими на чёрнику.

— Ш-ш-ш, природа желает помешать нам! — сказал я, наблюдая, как появляется столбур с шипами (棘, токэ), круглыми внизу и вытянутыми в конце. Он издавал звук трещин, словно раздвигающиеся шкутарки (小さな足音, чииса на аши ото), как корни, заполнявшие стенки поместья.

— О, ками, это же... Окутэнути-но-микото (大国主命, окугэнути но микото). — сказал Асано, его лицо было спокойно, но внутри бушевали мысли: "Почему я привлёк внимание бога?" "Что ждёт меня", он готовил себя к худшему.

Толстые извивающиеся корни クロベリーの木 (Kuroberī no Ki), сливались воедино, формируя мужчину среднего возраста, с добрым выражением лица, и бородой, струящейся вниз, как морские волны (海の波, уми но нами), в руке у него небольшой магический молоток (打ち出の小槌, Утидэ-но-кодзути), он сверкал под закатным солнцем (夕日, юухи), будто предвестник конца.

— О-оо, вы хотите затмить тени прошлого. — говорил он, раздвигая руки, заставив шёлковые рукава Каригину (狩衣, каригину) дёрнуться. Одежда на нём застёгивалась шнурами чёрного цвета (黒, куро).

Я понимал, что дело плохо, "если не послушаться его просьбы, дело может принять критические последствия", думал я, коснувшись своей катаны (刀, катана), готовый атаковать.

Рядом с ним стоял белый заяц (白いウサギ, ширай усаги), его лапы мощные, а длинные уши навострены, что говорило о его подготовке. Лапы тонкие и элегантные выставлены вперёд, как у боксёра.

— Ками-сама, вы пришли потому что я отказался от чести? — сказал Асано, кланяясь ему, его голос немного дрожал, а его глаза следили за руками, которые, по легендам, могут магией земли (地の魔法, чи но махо) менять ландшафт.

— Вага, пришёл предотвратить, правильный поток истории (歴史の流れ, реки ши но нагаれ). — его голос звучал, словно древний звон гонга (鐘の音, ка-не но не).

— Ками... Сама... Я-я решил жить, отбросив честь! — сказал он, последние слова настолько чётко, что стёрли всякое дружелюбие с лица гостя. Он начал двигать молотом (槌, цучи), как будто рисовал что-то. Деревья начали оживать, покрываясь листьями и цветами, и тут же их корни стремились ко мне. Заяц пустился в бег, корни и ветки クロベリーの木 (Kuroberī no Ki) покричали, оставляя лишь глаза с пятью звёздами в ночи (夜の星, ёру но хоси), с рубиновым полумесяцем (ルビーの三日月, рубии но микацуки).

С резким звуком я вынул катану (刀, катана) из ножен, пронзив поле боя, металлическим скрежетом. Я выставил правую ногу вперёд, оттолкнувшись задней, держа катану на линии плеча. Серебристая катана, настолько острая, что листья разрезались на пополам, касаясь её, а корни всё ближе приближались в такт прижкам зайца. Его задние ноги покрывались мышцами, как поверхность скал (岩, ива), когти не острые, но мощные, заставляя землю покрывать паутиной (蜘蛛の巣, куминосу) сердца. Моё сердце билось в бешеном ритме. "Почему я так не спокоен?" — думал я. "Я-я боюсь вновь потерять того, кто меня признал".

И вот заяц прыгает на меня, воздух дрожит, пища, как брошенный щенок, его глаза сверкают яростью, сверху вниз. Ветки движутся снизу, и я делаю небольшой прыжок, вонзаю катану (刀, katana) в пол и зависаю, моё тело натянуто, как стрела. Заяц проносится мимо, лишь растрепав мои волосы. Он пытается смягчить падение, заставляя пол скрипеть, как старый стул.

По спине проходит холодок, а окружение покрывается зелёным туманом. Я вытаскиваю катану, отталкиваясь, совершая полный оборот, и наношу удар по извивающимся веткам, но они уворачиваются, как искусные войны (senshi, 戦士). Я лишь разрезаю сильные корни, разнося протяжённый хруст повсюду. Второй удар был быстрее, позволяя задеть несколько веток, которые обвивали мой клинок, как лианы (kudzu, 葛) в джунглях. Они резко потянули, заставив катану ускользать из рук. «Напор слишком сильный, мне не выстоять...» — думал я.

Вдруг я слышу щелчок, после которого мгновенно всё разрезается на куски, а сзади я слышу голос:

— Ты спас мою жизнь, поэтому я спасу твою. Таков закон самураев (bushido, 武士道). — Сказал Асано, обнажая свой мускулистый торс с двенадцатью кубиками, каждый из которых, как статуя скульптора, вырезан до совершенства. А одати/нодати (odachi/ nodachi, 大太刀/野太刀), длиной с его рост, сильно изогнут, чёрный клинок с тёдзи (tōji, 丁子) — узор, напоминающий цветы гвоздики, на рукоятке клинка. Когда клинок движется, звук волн (nami, 波) разносится вокруг, а на нём танцует пламя.

Он поднял катану вверх, желая изменить поток сражения.

Удастся ли ему изменить судьбу ронинов (ronin, 浪人)?

Вот сноски для главы:

- Кодома (子供) — «ребёнок», символ невинности и чистоты, неукоснительно сохраняя в себе юность, несмотря на внешний вид самурая, с изогнутой катаной на поясе и традиционным чёрным кимоно.- Пронира — персонаж, чей внешний вид и поведение создают атмосферу мистической угрозы и таинственности.- Верезынным (彫り込まれた) — «вырезанным», как древняя статуя, лицо старика, как бы высеченное временем.

- Попаданец (異世界転生者) — персонаж, попавший в чуждый ему мир, часто лишённый возможности изменить свою судьбу.- Ронин (浪人) — «блуждающие самураи», самураи, которые потеряли своего господина и не нашли нового, обречённые на странствия и борьбу.- Асано (浅野) — имя, принадлежащее персонажу, возможно, самураю или благородному человеку, чьи действия и взгляды занимают важное место в повествовании.- Кхо-хо (風よ呼べ, Kaze yo yobe) — «Ветер зовёт меня», японская фраза, символизирующая зов судьбы или перемены.- 忘れられた思い出 (были тарарета омоидэ) — «Забытые воспоминания», символ прошлого, которое исчезает, но оставляет след.- 地面 (земен) — «земля», в контексте философской мысли о возвращении всего к земле.- 幻想 (гэнсо) — «иллюзия», философский взгляд на реальность как на преходящее явление.

- 春 (хара) — «весна», символ возрождения и смены времён года.- 夜の風 (ёру но каза) — «ночной ветер», использован как метафора для тихих размышлений или перемен.- 枯葉 (карэба) — «увядающая листва», символ осени и утраты.- 筆跡 (хитсэки) — «каллиграфический штрих», выражает точность и эстетику японской письменности.

- 記憶 (киоку) — «память», важный мотив в контексте размышлений о прошлом.- 秋 (аки) — «осень», сезон, символизирующий уходящий год и неизбежность смерти.- 手足 (теаси) — «руки и ноги», символизируют действия и жизненные силы человека.- 自然 (шизэн) — «природа», как высшая истина, с которой персонажи стремятся соединиться.

- 死 (си) — «смерть», неизбежный конец, тема, пронизывающая весь текст.- 続き (цузуки) — «продолжение», стремление к жизни, несмотря на трудности.- 大地 (даичи) — «земля», основа всего, к которой возвращаются все живые существа.- 疑念 (гинэн) — «сомнение», внутренний конфликт между долгом и собственными желаниями.

- 刀 (катана) — традиционный японский меч, символ чести и силы.- 風 (кха) — «ветер», элемент природы, олицетворяющий перемены и изменения.- 明日 (асита) — «завтра», символ будущего и неизведанного.- 和 (ва) — «гармония», важное понятие в японской культуре, связанное с балансом и порядком.