雪の怒り (Yuki no Ikari) - Гнев Снега

"無常 (Mujō) — всё изменчиво, и это знание есть великая сила, как колокол, что отзывается в сердце каждого, кто готов услышать его звук."

Что принесёт эта битва?

Рассвет. Небо вспыхнуло тонкой алой жилкой, как порез на шелке, разливая свет по угрюмым облакам. Солнце, помнящее Ро-о (老王 — "старый король"), словно старого друга, тянуло золотые пальцы сквозь клочья ночи. Оно помнило, как он спас его от тьмы, как его свет едва теплился в холодной бездне.

Но свет солнца начал сбой, пытаясь удержать печаль и злость, которые оно ощутило, увидев мертвого Ро-о. *Почему я не пришел раньше?* — пробурчало солнце себе под нос.

Юкибагу (雪バグ — "снежная болезнь") начал воздействовать на каждого своей холодной аурой. Воздух стал холодным, каждое дыхание вызывало треск инея на коже, и он произнес:

— Ядовитые снежные споры! (毒雪の胞子 — doku yuki no hōshi)

Они обрушились с неба, как сорванные звезды, покрывая землю хрупкой белой коркой. Воздух задрожал, обжигая легкие ледяной горечью. Температура рухнула, будто мир провалился в бездну, и все вокруг застыло. Снег шипел, касаясь кожи, оставляя ожоги, а каждый вдох пахнул ржавчиной и холодной смертью. Споры кружились в вихре, как слепые осиные рои, затягивая все живое в ледяной капкан.

— Хо... Холод-з-з-з захватывает тепло... Мир идеален, когда в нем нет тепла...! — сказал он, но нахмурился, заметив солнце, которое вот-вот может вспыхнуть от гнева.

— Гнев солнца! (太陽の怒り — taiyō no ikari) — с неба начали падать метеориты, объятые желтым пламенем. Стрелы Коган-я (光眼矢 — kōgan-ya — "стрела светящегося глаза") летели, уничтожая все зло.

Я, Шисуи (指推 — Shisui — "три направления"), проснулся от падающих метеоритов и яркого света стрел. Я видел, как они моментально пронзают динозавров и ожившие деревья. Их свет поглощал окружающих, а холод пронизывал меня с головы до ног.

— Что происходит? — думал я, понимая, что победа не будет простой, и мир стоит на краю пропасти, и не скоро станет прежним.

— Я не хотел войны... — сказал я сквозь зубы, чувствуя, как глаза начали слезиться.

— Почему мне больнее всего от мысли, что эта битва может отнять у меня ВСЁ?! — сказал я, тьма обвилась вокруг меня, как нежные руки матери.

Но кому было дело до моих страданий?

Юкибагу стал только решительнее и сказал:

— Как жарко... Я не дам теплу растопить мой лед-з-з-з... Ха-ха!!! — Он встал на задние лапы, вкладывая всю силу в заклинание:

— Бомба снега! (雪爆弾 — yuki bakudan) — в воздухе начала формироваться ракета, укрытая снегом, и рядом падали снежинки. Она обрушивалась вниз, и метеориты и стрелы уже видели цель, стремясь уничтожить её.

Он резко выплюнул пузырёк с голубо-мятной жидкостью, состоящей изо льда. Открутив синюю крышку, он вылил содержимое на снег.

Жидкость мгновенно приняла форму копья с тёмно-аквамариновым наконечником, как лёд в арктических водах.

Ледяные копья, свистя, ломали стрелы в воздухе, разбивали метеориты в исристую пыль. Их сияние отражалось в моих глазах, тревожно следивших за битвой. Сердце сжималось, дыхание замерзало от гнетущего ожидания. Нависшая бомба изо льда падала все ниже, её кристаллический свет переливался, будто насмешка судьбы. Солнце рванулось поглотить её своими жгучими лучами, но опоздало.

— Бомба сделает мир иным, а я так хотела почувствовать тепло, которое сможет растопить мою натуру, принцессы...! — сказала Морохимэ (守姫 — Morohime — "страж- princesa"), наблюдая, не в силах пошевелиться, мышцы нили от боли.

Когда бомба коснулась земли, время будто остановилось. Раздался глухой удар, затем взрыв — не огненный, а морозный. Холод хлынул волной, сжимающей всё до треска. Деревья покрылись льдом, травы застыли в безмолвии, словно застывшие крики природы. Люди ощутили, как мороз впивается в кожу, ледяные иглы проникают в кости, а их души замирают в оцепенении.

Я хотел встать и уничтожить виновника, но я лишь кричал:

— Что изменится, если я уничтожу его, ха-ха?! — выкрикнул я, захлебываясь слезами. Голос дрожал, ломался, скрипел, словно надорванная струна. — Его жертва... ик... не сделает мир... прежним! — слова выходили рваными, сдавленными всхлипами. Грудь жгло от боли, и каждый вдох давался с трудом. Я икал, как ребенок, потерявший опору, чувствуя, как холод отчаяния сковывает тело, словно цепи, тянущие вниз.

Вдруг время словно замерло. Ветер стих, снежинки застыли в воздухе, и только моё дыхание разрезало тишину. Передо мной возник Дзидзьо (地蔵 — Jizō — "земляной хранитель") — маленькая статуя из серого камня с рубиновыми глазами, округлое лицо, озаряла мягкая улыбка, как шёпот матери.

Она встала и заговорила:

— Ты как потерявшийся котёнок, ищешь то, что сам не знаешь... — сказала она, касаясь груди. — Тебе нужна искра, импульс к действию, как рука помощи для котёнка...! — сказала она, указывая на землю.

— Ха-ха, искра?! — саркастически ответил я, потеряв надежду. — Бесплатный сыр, только в мышеловке! — вскрикнул я.

— Дитя, ты зришь в истину, глаз ценен как сила, и он укажет тебе путь. — сказала она, прикасаясь к камню.

— Глаз... — думал я, в моих интересах сохранить глаз, потому что если я буду орудовать короткой катаной (刀 — *katana*), я проиграю тому, у кого два глаза. Мой обзор будет ограничен, и я поддамся атакам, не в силах сделать правильное уклонение.

— В тебе, Шисуи-сан (指推さん), растут сомнения, как грибы после дождя. Твой глаз не будет обычным, он сможет указать на верный путь для достижения твоих желаний... — сказала она, медленно взмахивая рукой.

Я понимал, что собственные интересы ничтожны, а сила позволит служить на благо общества.

— Хорошо, Дзидзьо-сама! (地蔵様 — Jizō-sama) — сказал я, сжимая кулаки, покрасневшие от холода.

— Ваше решение, благородное как поступок рыцаря, благодарность моя безмерна, как океан... — пропел он, складывая руки в молитвенном жесте — гассё (合掌 — gasshō, и сделав небольшой поклон, удалился.

Тут же все пошло своим чередом. Я тронул свой правый глаз, ощущая лишь кожу, как если бы глаза никогда не было. Я взглянул на лёд. В отражении — мой новый глаз. Вены тянулись, как живые лианы, обвивая зрачок в форме ключа-бабочки. Радужка дрожала тусклым светом, переливаясь тёмно-синим, почти чернильным. Лёгкий отблеск пробежал по поверхности, как лезвие, пронзающее тьму.

Мгновение прошло и следом раздался механический голос:

— Задание провалено: вы не смогли добраться до верхушки башни, наказание: Тайфуку (体縛, "тайфуку" — телесное сжатие).

Я оказался в месте, где змеи, тонкие, как верёвки, извивались малиново-чёрными спиралями. Они шипели в ритме, словно подчиняясь зловещему звуку трубы. Шорох их чешуи пробирал до костей. Они скользили к ногам, холодные и цепкие, обвивали меня всё выше, сжимая, как железные оковы. Дыхание стало рваным, словно воздух сам пытался вырваться из груди.

Труба, висевшая на стене и размером с шкаф, её золотистую поверхность очерчивали чёрные иероглифы с лицами жертв пыток. Когда она зазвучала, я почувствовал дрожь, а труба меняла цвета от белого до кораллового в такт мелодии:

— Хе-хе, как интересно! Насколько мне будет больно?! — прополз я, предвкушая, что будет дальше. Труба звучала как низкое, глухое звуковое воздействие, растущее в ритме, как удары молота по камню. Потом пронзительный, резкий аккорд разрывает тишину, отзываясь эхом в груди. Звуки тяжёлые, как шаги к бездне.

Звук был как звук буддистского колокола, который называют 鐘 (かね, "канэ"), отзываясь глубоким звоном в груди, будоража все внутренности. Он звучал как отклик в мире 無常 (むじょう, "мудзё"), в котором всё подвержено изменению и разложению.

Время тянулось, как вязкая мгла. Змеи обвили меня всё крепче, их холодные тела впивались в кожу, разрывая каждую клетку.

Я, возможно, сошёл с ума, не ощущая боли и грусти, говоря:

— Да... Я хочу увидеть больше... — моё лицо, как у безумца с вечной улыбкой.

Я чувствал сначала лёгкое сжатие, как тиски на запястьях и лодыжках, потом — всё сильнее. Боль становилась постоянной, разрастающейся, как огонь, жгущий изнутри. Каждое утро я просыпался от того, что змеи снова тянули меня, ломая суставы и лишая движений. Тело теряло силу, а каждое дыхание давалось с усилием; воздух тяжёлый, как свинец. День за днём они продолжали свою медленную пытку, и я чувствовал, как кровь застывает в венах, а кости трещат от напряжения. Поначалу я надеялся, что всё скоро закончится, но часы и дни растягивались, становясь невыносимыми.

Я вернулся в прежний мир, и вдруг услышал роботизированный голос с нотками лисьей хитрости:

— Новое задание: стереть это поражение из этого мира, награда: очки эволюции и одно любое желание, — сказала система, прыгая вокруг меня, чёрно-белая шёрстка, на ушах и хвосте сжимается, становясь жёсткой и шершавой, с голубым оттенком инея, хвостик спрятан под светло-коричневым плащом, с рогами оленя, а волосы скрыты в шапке с меховыми вставками оранжево-белого цвета.

— Коничива (こんにちは, "кonnichiwa", — привет, добрый день), где ты пропадала, хе-хе? — сказал я, поднимаясь и чувствуя боль в груди и животе. Когда я встал, не мог стоять на месте, шатаясь и двигаясь во все стороны.

— Шисуи-кун (しすいくん, "Шисуи-кун" — обращение к мужчине), пьяница и то лучше тебя контролирует движение! — сказала она, смеясь, звонко как у колоколов 鐘 (かね, "канэ"), глубокий, многогранный и вибрирующий.

Я заметил подозрительную лягушку:

— Хе-хе, что она здесь делает?! — думал я, наблюдая за её методичными прыжками, и она издавала глубокий и низкий:

— Буум-бууум... — как будто шагал гигант. На её бело-лавандовой спине была надпись: «Ответ там, где воспоминания сладки, и уют неповторим, лишь там зреет истина». Красные буквы мягко светились голубым, как хищник, принимающий жертву.

Я не мог понять смысл этих слов, система потянула меня за руку, будто желала что-то показать:

— Что у тебя с лицом? Похоже, ты думаешь, что я тебя веду к твоей любви?! — сказала она саркастически и задорно, махая хвостом, вызвав у меня смятение. Она рассмеялась вновь.

— Хе-хе, любовь?! Как наркотик, затмевающий разум, меня волнует и не даёт покоя, как зуд. Где воспоминания сладкие, а уют не повторный?

— Дома, как всегда, полный порядок: хвост пушистый, лапы чистые, только куры почему-то перестали перекличку вести.

Я нашёл ответ и хотел поблагодарить её, но прервать меня решили они.

Дом замёрз настолько, что при открытии двери она не поддавалась. Женщина дергала ручку всё сильнее, и тут она оторвалась. Дом развалился, она повернулась ко мне, сказав:

— Всё через вас, чужинці (чужаки), навіщо ви билися, чтобы програть? — сказала она, уперев руки в бока.

Мы остановились, наблюдая, как поражение выползло в город, как туман, густой и удушливый. Базарные площади опустели, но не от страха — от пустоты. Рыбаки, что ещё вчера хвастались уловом, молча сжигали сети, смотря на замёрзшую гладь озера.

Таверны захлебнулись тишиной. Мягкий стук кружек о деревянные столы звучал громче обычного, а дымка подгоревшего хлеба щипала носы. Кто-то шутил о погибших героях:

— Погиб Ро-о, а имела ли его жизнь смысл? Или он лишь твердил: время... Тик-так. — их смех затихал быстрее, чем начинался, как срывающийся от ветра огонь.

На улицах пахло гарью — вчера кто-то сжёг статуи местного бога — Защирика (雫の守護神, "Шизуру но сёгу шин"), защитника города.

— Защирик... Всі твердили він: "Захисник не дасть в образу село, поки про нього пам'ятають" а що тепер? Всі проклинають, що вірили в казки, пожинаючи плоди розрухи і бідності, діти мруть як мухи від холоду, а сім'ї плетуться вулицями в пошуках житла. (Защирик... Всё твердили он: "Защитник не даст в обиду деревню, пока о нём помнят", а что теперь? Все проклинают, что верили в сказки, пожиная плоды разрухи и бедности, дети мрут как мухи от холода, а семьи плетутся по улицам в поисках жилья.)

Гарь бьёт мне в нос, и я опускаю голову, сочувствуя им. Сажа покрыла камни мостовой, будто стерла их блеск, как стирают слёзы с лица.

На далёком холме, под серым небом, флаг с ярко-оранжевым фениксом 不死鳥 (ふしちょう, "фусичо:") трепыхался как раненая птица. Никто не смотрел в ту сторону.

Дети из приюта, как голодные собаки, схватили снег, формируя снежки, начали бросать в нас, говоря:

— Вы... Плохие! — говорил мальчик, попав мне в спину.

— Почему вы не сдохли вместе с остальными?! — кричала девочка, попавшая системе в лицо. Холодный снег растёкся по её красному лицу, а она раскисла, опустившись на колени и пытаясь скрыть лицо ладонями.

— Хе-хе, Система! Идём! — говорю я, беря её руку, потерявшую было эмоции.

Холод острым ножом (刃, ha) режет лицо. Я прячу руки в карманах, но ветер находит щели, прокрадывается под мой мятно-голубой шерстяной шарф, падающий на снег. Ветер оставляет следы на коже, как мокрое перо (羽, hane), что касается земли. Вокруг — серые разрушенные дома, чёрные остовы деревьев, засохшие, как кости (骨, hone).

Земля под ногами твёрдая, как камень (岩, iwa), и каждый шаг отдаётся эхом в пустоте. Вдали мелькает дирижабль, одинокий, как заблудшая звезда (星, hoshi) на мрачном небе. Я иду вперёд, потому что назад дороги нет.

— Система-чан! Хе-хе, бежим скорее к дирижаблю, — произношу я, и голос звучит так глухо, будто слова падают в бездну (奈落, naraku), а дирижабль всё ближе.

Что их ждёт в дирижабле?

Сноски:

Вот сноски с японскими иероглифами для текста: 

Ро-о (Ro-ō, 炎王) — «Король пламени». Легендарный герой, защищавший солнце от угасания, символизирует силу, тепло и жизнь.

Коган-я (Kōgan-ya, 光眼矢) — «Стрела светящегося глаза». Магический артефакт, выпускающий лучи света, уничтожающие зло. 

Сасумата (Sasumata, 刺股) — Традиционное японское оружие, похожее на копьё, использовавшееся для захвата врагов. Здесь представлено в ледяной версии с аквамариновым наконечником. 

Дзидзьо (Jizō, 地蔵) — Буддийский защитник детей и путешественников, часто изображается в виде маленькой статуи с доброй улыбкой. 

Гассё(Gasshō, 合掌) — Традиционный жест молитвы в Японии, сложенные ладони символизируют уважение и смирение. 

Тайфуку (Taifuku, 体縛) — «Связывание тела». Магическое наказание, связанное с ограничением движения или страданиями.  Защирик (Zasshiriku, 座守力) — Выдуманный бог-защитник села, чьё имя можно перевести как «Сила защиты места». 

Отсылки:

Метафоры потерь и перемен     В тексте показано, как персонажи борются с сильным противником и переживают потери, что напоминает ситуации из реальной жизни:     - Природные катастрофы: внезапное обрушение холодной волны или других стихий, вызывающих разруху и лишения. Это можно сопоставить с борьбой за восстановление после землетрясений или наводнений.     - Личные утраты: сцены с бомбой, замерзающим городом и отчаянием героев отражают человеческие переживания при потере близких. 

Конфликт тепла и холода как отражение социальных проблем     Борьба между солнцем и Юкибагу символизирует столкновение противоположных мировоззрений или культур:     - Социальное неравенство: холод, замораживающий всё, ассоциируется с эмоциональной или экономической изоляцией, а тепло — с надеждой и поддержкой. Это может быть параллелью к современным социальным проблемам.     - Война или политический конфликт: образы замороженного города или туманного хаоса могут отражать последствия реальных военных действий или политических решений. 

Психологические параллели    Сцены с болью, отчаянием и внутренней борьбой перекликаются с эмоциональными состояниями:     - Борьба с депрессией: моменты, когда герой не может найти смысла и чувствует себя загнанным, передают знакомое многим чувство безнадёжности.     - Преодоление себя: решение героя продолжить борьбу даже после поражения может вдохновлять читателя на собственные преодоления. 

4Символика восстановления и переосмысления   Появление Дзидзьо и его советы отражают, как важна поддержка или мудрость, чтобы найти выход из сложных ситуаций:     - Реальные примеры: герои, как и люди в жизни, учатся принимать свою боль и трансформировать её в силу. Это похоже на опыт людей, которые ищут помощь у наставников, терапевтов или просто близких. 

Исторические параллели   - Эпоха перемен: разрушение традиционных устоев (статуи, религии) и отчаяние народа перекликаются с крупными историческими событиями, такими как революции или переходы эпох.     - Мифологическая связь: элементы текста можно ассоциировать с мифами о конце света, что напоминает истории из различных культур о борьбе света и тьмы (скандинавский Рагнарёк или японская борьба Амэно Ивадо). 

Современные экологические проблемы   Юкибагу, создающий смертельный холод, может быть символом изменения климата, а последствия его атаки — аллегорией разрушения природы.