「死の花の香り」 (Shi no Hana no Kaori) Запах цветов смерти

Я стоял перед двумя цветами. Их запах бил в нос, тяжёлый и сладкий, как яд. Бутоны росли на глазах, вытягивая силы из Юкио. Он слабо стонал, а я сжимал кулаки всё крепче, впивая когти в кожу.

Огромный бутон хотел раздавить меня, как надоедливую мошку. Воздух обхватывал его, как водопад камней, деревья вокруг пропитывались злом, их ветви становились острыми, а их чёрные улыбки и глаза зловеще изгибались. Слабые деревья рассыпались на куски, как фейерверки.

И вот удар почти настиг меня. Я сделал флип назад (Backflip) — быстрое отталкивание, прыгая назад, чтобы избежать удара.

Удар пришёлся по земле, вызвав землетрясение, заставившее дома разрушаться, как карточные домики. Стены и крыши падали на землю, образуя трещины, а голова впечаталась в землю, создавая кратер, как будто упал метеорит.

Я приближался, чувствуя, как под ногами хрустят корни (根, ne). Земля скользила, шипастые серо-фиолетовые лозы с тёмно-болотным ядом пытались схватить меня. Я тут же сделал кувырок в сторону (Side Roll) — перекат через бок, чтобы избежать атаки. Камни под ногами скользили, воздух обжигал лёгкие.

Цветы оживали. Они шипели, их колючки раздирали кожу. Я слышал, как замедляется дыхание Юкио. Время тянулось, как густой туман (霧, kiri).

Я собрал всё, что у меня было, и врезался в цветы с силой, как буря. Гнев горел во мне, но я чувствовал, как он разъедает меня изнутри.

Красная, почти чёрная аура (オーラ, ōra) образовывала руки, сжимающие бутоны цветов, как гигант сжимает муравья. Аура разъедала их стебли и лепестки. Карие глаза с голубым сектором и горизонтальными зрачками дрожали, как заяц перед волком (狼, okami). Его голос вырвался:

— Ах, ты так близко... чуть-чуть ещё, малыш, и ты узнаешь... С-секрет вечной жизни. Да-да... Только шагни под мои листочки.

Я побледнел. Листья другого цветка захлопнулись, погружая меня в темноту. Споры и газ появились, отравляя воздух, вызывая у меня кашель.

Я слышал, как голос Юкио утихает:

— Время... на исходе! — сказал я сам себе.

Я слышал голос Юкио:

— Ни-сан (兄さん, ni-san)... Остановись... Пытаясь спасти меня... Ты причиняешь себе боль... — на мгновение я застыл, но понял, что это говорит Сангерето. Глаза закружились, вокруг всё развивалось. Красная аура закружилась в вихре:

— Вихрь разрушения (破壊の渦, hakai no uzu)!

Оковы разрушались. Я видел мир, корни струились вокруг, как змеи (蛇, hebi), деревья, как медузы (クラゲ, kurage), парили в воздухе. Вдалеке Юкио ждал меня. Моя скорость возросла, каждый мой шаг разрывал корни. Ветер заставлял изгибаться всё вокруг. Красно-серый туман исходил от меня, делая атмосферу ещё более зловещей. Каждый разрушённый корень провоцировал вскрик цветка Сангерето, запрыгнувшего на деревья с круглой светящейся лавандовой шляпкой. Аура, как голодный лев (獅子, shishi), пожирала железо, заставляя Аммитсукаса-но-хана (アミッツカサノハナ, Ammitzukasa-no-hana) впадать в бешенство, вырывать траву и подбрасывать её в воздух. Дождь из травы падал на мою одежду, разорванную в клочья. Я был в глубоких раздумьях. Я искал связь между всем этим, наблюдая за их мучениями. Я понял, что необходимо разрушить корни и деревья.

Аммитсукаса-но-хана (アミッツカサノハナ, Ammitzukasa-no-hana) раскрылся, высвобождая жёлто-оранжевую пыльцу. Я чихнул, воспоминания нахлынули мгновенно.

...

Я сидел на деревянном полу, играясь со своим светло-коричневым мишкой. На месте глаз у него была повязка, а на месте другого — пуговица. Одна нога отсутствовала, а белая вата падала при каждой тряске. Я посмотрел на огромного белого медведя, в руках мальчика целого и не поврежденного. Внезапно меня охватило чувство зависти, и мои руки потянулись к игрушке. Юкио посмотрел на меня большими глазами, его лицо нахмурилось, и он крепко держал игрушку, как будто говоря: "Она только моя." Он резко встал и побежал прочь. Мои руки опустились, глаза покраснели, как спелые помидоры, и слёзы текли ручьем, как будто мир потерял краски. Внутри меня шептал голос:

— Ты... ты... хочешь...? Хочешь... себе игрушку...? — голос охватывал меня, моё тело начало двигаться, как у марионетки (操り人形, さおりにんぎょう). Я посмотрел на спину убегающего Ни-сана, мои когти вонзились в пол, спина согнулась, и я стал на четвереньки, как пантера (豹, ひょう), заметившая добычу.

Моя фигура исчезла, оставив поломанные доски. Крыша, отвечая на сильный порыв ветра, обрушилась, погребая нас под обломками. Но меня охватило лишь одно чувство:

— Уничтожай! (破壊しろ, はかいしろ) Уничтожай... Убывай... Заставь каждого почувствовать боль... — говорили головы Смериков. Их губы изгибались в улыбку, будто арка. Яркий оттенок бирюзы с лёгким голубым подтоном придавал их очертаниям загадочности, а тускло коричневые-серые шипы, как корона, торчали на краях улыбки.

Аура светилась глубоким красным, становясь почти прозрачной. Я побежал, когти вонзались в осколки и разбивались о землю, создавая серию крихтящихся звуков, прерываемых плачем ребёнка. Его голова была поднята вверх, залита слезами, а рот открывался при каждом всхлипе.

Я накинулся на него, в воздух летели куски ткани, разрываемые моими острыми когтями. Он кричал всё пронзительнее, дёргаясь, пытаясь вырваться. Его тело, светлая кожа, покривалась красными шрамами от когтей. Медвежонок — причина всего произошедшего — превратился в комки ваты и белой ткани. Кровь заливала мои руки, становясь алой. Кровь сочилась из бесчисленных ран бедного Юкио. Ещё немного, и он умрёт...

— Шисуи-кун... Остановись! — выкрикнула Саша (サシャ), уронив корзину с ярко-красными яблоками, которые покатились по осколкам, высвобождая липкий сок. Она бежала, разбрасывая его, схватила меня своими сильными руками и всунула в рот серебристо-голубую таблетку. Мои когти оставили след на одежде, превратив её в голубой пояс с розовыми линиями по краям, белую юбку, а ниже — ещё одну голубую юбку. Голубой бант был на поясе, а розовый — на белой рубашке с золотистыми пуговицами.

В одежде бедняка, с дырками и неровными контурами, голос Саши пронизал тишину:

— Ши... Шисуи-кун... Х-хватит, у-у-услышь меня! — её сердце сжималось от громких всхлипов, как удары грома.

Я чувствовал её нежные и заботливые руки, прижимающие меня к груди и позволяющие слушать биение её сердца:

— Тадум-Тадум-Тадум (鼓動, こどう). — приглушённое биение сердца, как эхо в каньоне, слышимое мной. Аура потухала, как огонёк свечи на ветру, и я спокойно посмотрел на маму. Улыбнувшись, она произнесла:

— Пока моё сердце бьётся, я рядом... — её голос немного дрожал, с оттенками радости.

...

Жар прошлых ошибок прожёг меня насквозь. Воспоминание хлестнуло, как плеть, оставляя боль. Я почувствовал, как тяжелеют руки, будто весь мир давил на меня.

В горле пересохло, воздух стал плотным, как камень. В висках билось:

— Это снова ты. Такой же, как тогда.

Холодный пот стекал по спине, но пальцы крепче сжали рукоять.

Я смотрел на цветки, пытаясь заглушить голос прошлого, но он уже проник под кожу. Гнев смешался со страхом, сердце колотилось, как в последний бой. Я вдохнул, пытаясь вернуть контроль. Но почувствовал, как меня толкают слабые руки Юкио:

— Ты... помнишь наше обещание? — он касается лбом моей головы. — Быть... всегда вместе...? — его голос хриплый, с долгими паузами.

— Хай! (はい) — отвечаю я, наблюдая, как его разрывают на две части, а голова раскаливается, как спелый арбуз, от зубов.

Цветки начали источать дым, вермилион (朱, しゅ) — ярко-красный с оранжевым оттенком, скрывал его фигуру. Они превращались в ёкаев (妖怪, ようかい), которые немного отличались: у одного были белые глаза, у другого — чёрные, как у Футацуми (ふたつみ, двое), один светился холодным лунным светом, второй — ярко-оранжевым, как пламя.

— Лунное пламя! (月光の火, げっこうのひ) — произносит один из них, вокруг него вращаются две огненные сферы, как спутники, повышая температуру вокруг, заставляя корни воспламеняться.

Они атакуют своими сверкающими по лунным светом катанами, одновременно с двух сторон, как зеркальные копии. Один из них наносит быстрые рубящие удары, в то время как другой — мощные и точные. Их синхронность создаёт ощущение, что удары идут одновременно.

Я не защищался. Две раны кровоточили, а последние остатки одежды сгорали от пламени сфер. И я, заточённый в оковах воспоминаний, слышал голос:

— Твой... твой... единственный шанс выжить... отдать мне... часть своей души, — говорили розовые губы, на моей руке, связанные серо-чёрной цепью. Я вспомнил, что это существо — Пироген (火炎, かえん), его внедрили в меня, надеясь, что я стану опорой деревни.

— Да! — выкрикнул я, и моё тело начало трансформироваться в Райдэн (雷電, らいでん). Светлый цвет, глубокие синие рога в форме полумесяцев, выросли у меня на голове, как у они (鬼, おに). Тонкие палочки с оттенками белого и кремового били по рыжим барабанам, вызывая молнии и отгоняя ёкаев.

Моя злость возрастала, а чувства и воспоминания о младшем брате исчезали. Его яркая улыбка и беззаботное поведение пропали, он стал частью этих существ. Я кричал в ярости:

— У-у-умрите...!!! — с каждой секундой молнии били в ёкаев, вызывая их крики, что-то между огнём, сжигающим опилки, и скрежетом металла.

Я наслаждался каждой молнией, врезавшейся в их тела, заставляя их воспламеняться и катиться по земле в попытках потушить пламя. Вокруг огонь разгорелся настолько, что затмил звёздное небо. Воздух наполнился серым дымом и красным туманом, молнии всё хаотичнее, а крики врагов — только тише.

Вдруг они затихли, и я увидел, как от них осталась лишь груда пепла. Мой облик вернулся в прежнее состояние. Злость утихла, как и воспоминания о произошедшем. Я оглянулся вокруг, чувствуя отсутствие части себя, которая была важнее мне всего на свете и делала меня живым. Теперь я был лишь куклой (操り人形, あやつりにんぎょう, марионетка), плывущей по реке.

...

Среди сырой пещеры я вновь вижу его израненное тело. Я сжимаю холодное тело Юкио (雪男, ゆきお, снежный человек), как снег, но что-то меняется. Дождь струится по его коже, смешиваясь с кровью, а там, где падают капли, начинают проклёвываться нежные бутоны.

Сначала я не верю глазам. Из его груди, словно из замершего сердца, тянутся стебли. Лепестки алой камелии (椿, つばき, камелия), свежие и влажные, раскрываются под дождём, как бы жаждут света, которого здесь нет.

Я дрожу, держу его крепче, чувствуя, как из моих рук на стебли капают слёзы. Эти цветы — последние слова, его прощание. Они живые, даже если он нет.

— Почему... Я... Я только сейчас понимаю?! — говорю я себе под нос.

Ветер хлещет, срывает лепестки, но корни остаются. Камелии смотрят в лицо буре и продолжают расти.

Я опускаю голову, шёпотом произнося:  — Ты дал мне силу... Но почему ценой твоей жизни?

Я чувствую её в себе — силу не сломаться. Силу идти, как каме́лии (椿, つばき), прорастающие сквозь холод и смерть. В этот момент я понимаю, что теперь все мои страхи стали прахом, сдуваемым ветром.

Я сжимаю его тело, пытаясь почувствовать хоть малейшее движение, жду, надеюсь, что его сердце снова начнёт биться, но вместо этого слышу только пустоту. Тишина. Как будто весь мир замер, задержав дыхание.

Ветер неумолимо терзает меня, а дождь всё сильнее стучит по камням. Я прижимаю его ближе, будто моя боль может вернуть его.

— Би... биение сердца... хоть слабое... Я должен его услышать... — говорю я через силу, чувствуя, как сердце разрывается на куски, а грусть прибивает, как морская вода во время прилива.

Но вместо биения — воспоминания. Как он смеялся, заполняя воздух своим живым, весёлым смехом, как его руки всегда были тёплыми и сильными, как он защищал меня от всего. Как его глаза горели решимостью, и я верил, что он всегда будет рядом.

— Ты... был... жив... Юкио-сан... Почему ты не можешь... быть таким сейчас...?!

Я чувствую, как его тело начинает утопать в темноте, но из него, как будто вопреки всему, тянутся стебли, блестящие тёмно-зелёные с зазубренными краями. Их бутоны, густо покрытые розовыми и красными цветками, укрывают меня, как одеяло, напоминая мне, что ты был здесь — живой, горячий, сильный.

Я сжимаю его снова, и в этот момент что-то внутри меня ломается, и я становлюсь сильнее.

Вдруг я слышу отчаянный лай Намеюки, который прыгает, пытаясь поймать бабочку небесно-голубого цвета. Каждый его взмах — как свет моряка в тёмную ночь.

— Небестик... — произношу я, наблюдая, как бабочка в паре с цветком подчинили его, чтобы питаться его жизненной энергией.

Цветок Адзуки-бана (小豆花, あずきばな), с тёмно-бордовыми лепестками, обвивает его, сжимая как мокрую тряпку, сдавливая органы, заставляя тёмную, как ночь, кровь, с тёмно-красными нотками и лёгким пурпурным оттенком, течь в кувшин из листьев Токкури (徳利, японский кувшин) с узким горлышком и прямоугольными камушками из фарфора и керамики. Его душе раздирающее скуление разносится по пещере, заставляя меня пуститься в бег, а тело моего брата опускается на землю.

「花は死に、私は生きる。だが、その死が私を強くする。」"Цветы умирают, но я живу. И эта смерть делает меня сильным."

Сноски:

Юкио (雪男, Yukio)— имя персонажа, часто используемое в японских произведениях. В данном контексте, это имя указывает на персонажа, который, возможно, имеет связь с холодом или снежной стихией, как "снежный человек".

Футацуми (ふたつみ, Futatsumi)— имя, возможно, относится к мифическому или фантастическому существу. Это слово может быть интерпретировано как "два взгляда" или "два мира", что символизирует параллельные реальности или двойственность.

Райдэн (雷電, Raiden)— в японской мифологии это бог грома и молнии. Также может быть ассоциировано с мощными электрическими силами, как в контексте персонажа, обладающего силой молний.

Пироген (Пироген, Pyrogen) — из латинского "pyro" (огонь) и греческого "gen" (порождать), может быть понято как "создатель огня" или существо, контролирующее огонь.

Тадум-Тадум-Тадум — ономатопея, имитирующая биение сердца или удары молота. Это может символизировать напряжение и эмоции персонажа, ощущаемые через его биение сердца.

Камелии (камелия, Camellia) — вид цветка, часто ассоциируемый с любовью, горем или прощанием в японской культуре. Цветки, упоминающиеся в тексте, символизируют последнюю связь с персонажем Юкио.