Учитель

Я почувствовал, как рукоять моего шотландского меча крепко сжата в моих руках, как будто он  продолжение моего тела. Каждый мускул разрывался от напряжения, каждое сухожилие было готово к мощному и техничному рывку.

Долго шёл к этому моменту и к битве, где каждая капля пота, каждый урок и падение сделали меня мастером боя, готовым на всё ради справедливости.

Мой учитель всегда говорил: "Бой — это не просто бездумное махание мечом, но и разум, искусство предугадывать, обмануть и приспосабливаться. Каждый противник — это не просто цель, а сложная головоломка, требующая умения читать движения и предугадывать намерения."

Я помню, как в детстве он бросал меня в море, привязав к ногам увесистые камни, и говорил:

— Научись плавать среди врагов, как среди этих волн!

Учитель словно по мановению мысли всплыл у меня в голове, как крокодил, желающий показать, за счёт кого мир остаётся прежним. Его фигура источала спокойную мощь, точно древний монолит, высеченный из времени. Его руки, держащие катану, двигались, точно имитируя противостояние неистовым волнам.

Глаза, прищуренные и острые, как у орла, пристально следили за каждым движением.

Его голос, глубокий и резонирующий, звучал как далекий гром, и каждое слово вибрировало в воздухе, проникая в самую душу.

— Уортон, помни, что меч — это не просто орудие, а отражение твоей жизни!

Этот урок оставался со мной всю жизнь. И в сей час, перед лицом опасности, я понял, что готов применить всё, чему научился.

Когда я заметил, что Жукзил занёс свой клинок для удара, я не промедлил. Сначала быстро шагнул влево, чтобы сбить его с толку, а затем резко развернулся на пятке и нанёс неожиданный удар.

Мой клеймор, длинный и тяжёлый, словно молния, разрезающая небо, вошёл в бок Жукзила с такой силой, что его меч задрожал в руках, как осиновый лист на ветру.

Видел, как его глаза расширились от неожиданности.

Затем сделал обратный захват, зацепив его оружие своим клеймором и вырвав меч из его руки. Его лезвие сверкнуло в воздухе и с громким звоном упало на землю, напоминая предвестника его скорого поражения.

Мой верный союзник, как хищная птица, устремился вперёд, пронзая плоть врага с дикой силой. Кровь Жукзила брызнула в стороны, как раскалённое масло, попавшее на воду, и его глухой рев прокатился по полю битвы.

Я всегда знал, что бой — это не просто серия ударов и движений. Это психологическая игра, где страх и уверенность могут решать исход.

Когда я стоял над поверженным телом Жукзила, чувствовал, как окружающие затаили дыхание, как бы боясь, что их следующий вздох разрушит эту картину. Их вожак пал, и вместе с ним рухнула вся их вера в его непобедимость.

Я Жукзил не хочу умирать. Не сейчас. Не так. Кровь вытекает из моего бока, тёплая, густая, как воспоминание, которое я так отчаянно пытаюсь удержать. Я чувствую, как она течёт по моему телу, как река времени, и с каждым её капающим ударом жизнь покидает меня.

Каждая капля, словно украденный момент с моей семьёй, уносит с собой частичку меня.

Ощущаю эту кровь, как последний крик моей души, которую уже никто не услышит.

Я думал, что готов ко всему. Сражался за свою родину, за своих братьев, верил, что смогу защищать их до конца.

Но никто не говорил, что конец будет таким.

Никто не говорил мне о той ужасной правде — что смерть приходит не как геройская победа или славное поражение, а как медленная, неумолимая тьма, что поглощает тебя изнутри. Никогда не думал о том, что моя кровь, которую я готов был пролить за свою семью, теперь станет символом моего бессилия.

Вспоминаю свою жену. Её лицо появляется перед моими глазами, как последний луч света на закате. Её глаза, тёплые и добрые, источают любовь и веру в меня, словно туманятся печалью. Вспоминаю, как она улыбалась мне по утрам, когда я вставал, чтобы идти на тренировку.

Она говорила, что вместе со мной они как за каменной стеной. Я не могу избавиться от мысли: что я защитник, если не могу даже спасти самого себя?

Мои дети... Вижу их, играющих в нашем саду. Их смех, как музыка, теперь кажется далеким эхом, несущимся по пустоте. Помню, как я дал обещание вернуться и быть рядом с ними, наблюдать, как они растут, становятся сильными и узнают этот мир. И теперь я не смогу исполнить своё обещание. Я предал их любовь и доверие, что они мне дарили. Каким я был мужем и отцом?

Думал, что смерть — это конец, но осознаю, что это лишь начало — вечного вопроса: мог ли я сделать свой выбор другим и избежать этой судьбы? Или она была предрешена с самого начала, как судьба того листа, который, едва появившись на ветке, уже знает, что однажды ему придётся упасть?

Когда Жукзил умирает, его стоны напоминают шелест увядающих листьев в осеннем лесу — звуки, дрожащие в воздухе, как ветер, что бродит меж голых ветвей, трепещет, как последние беспокойно теребящие хрупкие листья. Его дыхание затихает, как ропот ручья, чей тихий шёпот тонет в глубине каменных ущелий, теряясь в бесконечной черноте.

Его хриплое дыхание похоже на старую скрипку, играющую свои последние, ломкие ноты. Звуки его дыхания пропитаны болью и усталостью, будто каждая попытка вдохнуть — это бой, что он вот-вот проиграет. Глухие удары барабана, редкие и не ритмичные, как последние удары сердца, звучат всё тише, пока не замирают в полной тишине.

Я Уортон стоял над Жукзилом, моя фигура вырисовывалась тёмным силуэтом на фоне багрового неба. Медленно опустил клеймор, лезвие которого держал в руке, как живую ткань, почуявшую кровь. Моё лицо, исчерченное шрамами былых сражений, исказилось в гримасе сожалений и ярости.

Я наклонился к умирающему врагу, мой голос был полон холодной ненависти, но в нём слышались нотки усталости, как в песне старого воина, слишком уставшего от постоянной войны.

Звук твоей смерти — это хрип, прерывистый, как жалобный вздох животного, загнанного в угол. Каждое его дыхание отзывается в груди глубоким вздохом, переходящим в молчание, словно последний шёпот жизни, утопающий в бескрайнем океане тьмы.

Сдавленный стон, еле различимый, напоминает умирание бурного шторма, который из последних сил разрывает воздух. В его последнем вздохе слышен шелест угасшей свечи, тихое шипение, когда пламя уступает тьме. Это — эхо забытого голоса, исчезающего в пустоте, оставляя за собой пустоту и вечный покой.

Движение Жука Бомбардира, выражающее освобождение, было столь же мощным и выразительным, как и его счастье. Лапы взмывали в воздух с изящной грацией, словно дирижёр, бросающий палочки в последний аккорд симфонии. Его голос звучал как ревущий оркестр, его слова разрывали воздух, словно гремящие молнии. Каждый вздох был низким басом, проникающим в землю.