Дождь не всегда преграда

Дождь хлынул внезапно, словно небеса решили вмешаться в бой между Уортоном и Жукзилом. Дождевые капли барабанили по земле, как тысячи маленьких барабанщиков, взявших на себя задачу сопровождать этот эпический поединок. Меч Уортона — огромный и внушительный клеймор — казался ещё более зловещим под струями воды, которые стекали по лезвию.**

Облака собирались стремительно, будто заговорщики, спешащие на своё тайное совещание. Они были странные и незнакомые, и от них веяло чем-то зловещим. Казалось, будто художник вылил на небесный холст всю палитру грозовых красок, но смешал их неумелой рукой. Они накрыли поле боя непроглядным куполом, скрывшим солнечные лучи.

Чёрные, как воронье крыло, с тёмно-фиолетовыми прожилками, напоминающими глубокие шрамы на теле старого воина, с кроваво-красными всполохами, словно само небо ранено.

Перед ним стоял Жукзил — гигантское создание с многотонной бронёй, напоминающей панцирь гигантского броненосца. Он был так же упрям, как носорог, и так же неуклюж в своих движениях, как медведь на льду. Его мощные удары могли пробить стену, но Уортон знал, что сила — не всегда ответ.

В лицо мне ударил первый порыв холодного ветра, пронизывающего до костей, а Жукзил, казалось, этого и не заметил. Он стоял как гора, уверенный в своей силе и неумолимости, и казалось, что даже погода боялась тронуть его своим дождём.

Я сжал инструмент войны, готовясь к его очередному боковому удару.

— Сегодня дождь не на твоей стороне, дружище! — выкрикнул я с насмешкой. Мой голос прозвучал резко, как громкий выстрел, перекрывая шум дождя и грохот его шагов.

Жукзил зарычал в ответ, как тигр, которого дразнят свиным стейком в клетке.

Его глубокий, басовитый голос был похож на рёв рассерженного медведя. Он замахнулся, и его когтистая лапа рассекла воздух с мощным свистом.

Я чувствовал, как мышцы рук напрягаются под весом холодного металла. Лезвие меча в такт с моими движениями слегка подрагивало, готовое к резкому удару. Я сделал шаг в сторону, скользнув влево, не давая ему возможности понять, откуда прилетит следующий удар.

— Жукзил! — крикнул я, скаля зубы в ухмылке, которая, надеюсь, выглядела такой же уверенной, как усмешка льва, издевающегося над мышью.

— Поиграем в «Кто первый упадёт?»

Мой голос прозвучал резко и дерзко, как треск грома, разрывающего небо. Я сделал шаг вперёд, поигрывая мечом, как кот хвостом перед прыжком.

Жукзил, этот ужасный гигант с жвалами, способными разрубить древесину, издал глубокое рычание. Его голос был как грохот падающего дерева, что сотряс воздух и эхом разнёсся внутри меня, как гром в пустом ущелье.

— Хочешь посмеяться, демонёнок? — прорычал Жукзил, и его глаза сверкнули в темноте, словно угли, разгоревшиеся в ночи. — Сейчас посмотрим, кто будет смеяться последним!

Его голос был глубоким и гулким, как раскат грома над болотом. Каждое слово, вырвавшееся из его уст, было полно угрозы и ожидания битвы.

Мои волосы встали дыбом от страха, но я быстро прогнал эту дрожь, сосредоточив своё внимание на грядущей схватке.

Враг сделал шаг вперёд, сделал сальто, крутясь как винт под натиском дрели, нанёс удар массивным мечом. Я ловко уклонился влево, манипулируя дистанцией так, чтобы его удары не достигали цели, и заставляя его терять равновесие.

Я скользил по мокрому песку арены, избегая его ударов, и вскоре почувствовал, как дождь усиливается, превращая капли в стремительный поток, стекающий по моим волосам и затекающий под железный воротник.

Дождь лил как из ведра, превращая землю под нашими ногами в скользкую кашу. Эти условия были мне на руку, так как Жукзил явно не был готов к такому испытанию. Я увидел, как он чуть пошатнулся, когда его огромная лапа с глухим гулом провалилась в мокром песке, не встретив твёрдого сопротивления.

— Скользко, да? — сказал я с издёвкой и насмешкой, как хулиган, смеющийся над тем, как жук пытается добраться домой.

Я видел, как он пытается удержать равновесие. Очередной его боковой удар мечом ушёл в пустоту, дав мне воспользоваться его ошибкой, бросившись вперёд.

Я ударил клеймором, но так, чтобы не достать его, а лишь сбить с толку.

— Твоя манера драться напоминает таковую у Бордового Дуэта, знаешь, а они до последнего извивались, когда я постепенно их уничтожал!

Его голос глубокий и насыщенный, как глухой рёв приближающегося урагана. Рычание Жукзила, полное ярости и гнева, не скрывало того, что в его голове всплывают чувства предвкушения, желающие повергнуть его в ужас и позволить мне сделать с ним то же самое.

— Дейл и Сакура — твоя мерзкая лапа и до них добралась, они рассказывали про своих детей, как про маленьких гениев, мечтающих стать как их родители, — я резко двинулся вперёд, сверкая глазами, как демон из преисподней, чей огненный взор прожигает сам воздух. — Но ты их убил, как муравьёв, которые встали на твоём пути. Что почувствовали малыши, узнав, что мама и папа больше не придут?

Я представил себе детей Дейла и Сакуры, их маленькие тела, скрючившиеся от горя, их глаза, полные слёз, как небеса, затянутые тучами перед бурей. Я чувствовал, как их сердца сжимаются, как цветы, опалённые морозом. Их мечты, такие хрупкие и нежные, как паутина, разлетелись вдребезги, когда они узнали страшную правду.

— Я не могу думать о том, что родители чувствовали каждую крупицу этого страдания. Их последние мысли были о детях, о том, как они никогда не увидят, как те вырастут, не услышат их смех, не узнают, какими сильными и добрыми они станут. Их сердца разрывались от сознания того, что их дети останутся одни в этом жестоком мире, как деревья, вырванные с корнями и оставленные умирать под палящим солнцем.Ты как бандит украл их детство и родителей! Что бы ты чувствовал, если бы с твоими отпрысками произошло это?

Гнев и скорбь бушевали во мне, как неистовые волны, разбивающиеся о скалы. Мой голос превратился в рёв зверя, раненого в сердце, когда я шагнул вперёд, не позволяя Жукзилу отдышаться. Вижу, как его огромная фигура колеблется, как сломанный столп, но это только подстёгивало меня убить его. Моя ярость подобна раскалённому углю, втиснутому в мою грудь, готовому вспыхнуть в любое мгновение.

Мой взгляд полон ненависти, не неотличимой от языков пламени, вспыхнувших в ночи. Глаза горели, как два раскалённых угля, сверля убийцу насквозь, будто пытаясь прожечь его своим презрением и ненавистью.

Жукзил тяжело дышал, его мощная грудь вздымалась и опускалась, словно он пытался втянуть в себя весь окружающий воздух, чтобы утопить в себе тот ужас, который рождался в его сердце. Глаза его, яростные и горящие, как расплавленный металл, начали медленно затухать, и на него разом обрушилась вся тяжесть мира. Его спина чуть согнулась, а лапы едва заметно затряслись.

— Я... Я не знал... — прохрипел он, и его голос больше не звучал как гулкий раскат грома, а был тихим, как треск сухих веток под тяжестью снега. — Я тоже родитель... У меня тоже есть дети. Я каждый день вспоминаю их лица, их глаза, полные надежды, что папа придёт домой. Я мечтаю о том, чтобы они стали лучше, чем я... — его лапы бессильно опустились вдоль тела, как крылья сломленной птицы, и на мгновение казалось, что вся сила покинула его.

— Я не могу вернуть их назад, я бы изменил тогда своё решение, если бы мне было подвластно время. Страдание детей — самое ужасное, что может услышать отец, как я. Мне нет прощения, мой поступок — это груз, от которого мне не избавиться!

Каждое его слово отдавалось эхом в воздухе, как последний раскат грома перед наступлением тишины.

Я, Уортон, стою на этой мрачной поляне с кровью на руках и яростью в сердце. Мне кажется, что сама земля подо мной дрожит от ненависти к этому существу передо мной, к убийце, чья жизнь держится на нитке.

Он забрал у меня тех, кто давал нам надежду, как тень, пожирающая свет. Моя рука, держащая клеймор, дрожит от злости, когда я сжимаю оружие. Я хочу, чтобы он понял, что такое отчаяние и потеря, когда душа разрывается на куски. Он заплатит за содеянное смертью...

— Ты понимаешь, Жукзил, — мой голос звучит спокойно, почти мягко, но каждое слово, как лезвие ножа, вонзается в его сердце, — я не могу простить тебя. Не могу позволить тебе уйти после всего. Ты — чума, что разорила мои мечты и мечты детей Дейла и Сакуры. Ты должен понять, что прощение — это не для таких, как ты.

Жукзил опустил голову, словно сломленный великан, его взгляд потух, но в его глазах мелькнула капля искреннего раскаяния. Он знал, что прощение ему не светит, но что-то в его голосе изменилось, стало мягче, почти человекоподобным.

— Убей меня, если так надо, Уортон. Пусть это будет мой последний дар моим детям... и детям Дейла и Сакуры. Пусть их души найдут покой.

Я поднимаю клеймор, чувствуя, как гнев и жажда возмездия пронизывают каждую клетку моего тела. Но в этот момент, когда я готов нанести последний удар, меня охватывает странное чувство — не жалость, но понимание.

Мой враг — чудовище, да, но также он родитель, в нём есть остатки чего-то человеческого. Быть может, и он когда-то любил, а теперь лишь тень того, кем был раньше. Я замер на мгновение, держа клинок на весу, но, собрав всю свою силу воли, решаюсь:

— Тогда умри, как отец, который понял свои ошибки, но уже слишком поздно их исправить.

Я резко опускаю клеймор, и лезвие с громким звоном разрезает воздух. Жукзил не двигается, не пытается уклониться. Он стоит, приняв свою судьбу. Удар точен — мгновенный, безболезненный конец. Его массивное тело падает на землю с глухим стуком, и мир вокруг замирает.

Дождь продолжает лить, смывая кровь и слёзы, смывая боль и страдание. Но в этот момент, среди бесконечного дождя, я чувствую, как из моего сердца уходит невыносимая тяжесть. Я убил монстра, но, возможно, в последний момент я также освободил душу.