死花の旋律（しばなのせんりつ, Shibana no Senritsu - Мелодия Мёртвых Цветов）

Цитата из дневника профессора Хируко Дзэндзи (蛭子善次)«Если гортензия поёт, значит, её корни пили страх. А если камисама молчит — он смотрит. Слишком пристально, чтобы не ослепнуть оттого, что ты увидел в себе.»

Профессор Хируко Дзэндзи — вымышленный японский учёный-оккультист периода Мэйдзи, специализировавшийся на изучении звуковых галлюцинаций в мифических и граничных зонах (между сном и явью). Он основал запрещённую дисциплину "магафоники" — науки о влиянии звука на структуру души. Пропал без вести после путешествия в проклятую деревню Цукумидзато, где, по слухам, растения пели не для того, чтобы быть услышанными, а чтобы вспомнить тех, кто их слушал.

Сможет ли Анабель испытать первобытный ужас?

Прохладный летний ветер трепал мои волосы. Шаги — резкие, как у маятника. Шаг — и я, Анабель, падаю на подушку. Лицом ощущаю тёплую ткань. Но глаза не закрываются. Сердце бьётся, как дождь по черепице — дон, дон, будто японский барабан. Мы завтра идём в лес… К гадалке не ходи — обойдётся. Наверное. Но я помню, как он готовился. Он был уверен. Он знал, что пойдёт до конца. И я не могу отступить.

Открываю глаза. Лепестки персиковых деревьев пинает ветер, как капризный ребёнок. Шаг. Прыжок. Я растворяюсь в звуках. Деревья — как звери: ветви скручены в серпы, листья падают — клыки, вонзаются в землю. Воздух — стеклянный. Улыбка исчезает, пальцы дрожат. Взгляд метается.

— Неужели… ничего зловещего? — шепчу.

Что-то ползёт за спиной. Скользит. Как слизень. Я оборачиваюсь. Взгляд темнеет. Тела… растворяются в слизи. Прозрачная, с прожилками ядовито-зелёного. Пахнет мёдом и гнилью. Будто кто-то отделяет души от плоти — бережно. Почти с любовью.

Скрип. Тихий. Как будто расчёсывают кости. Белка скребётся по стволу — будто скрип ржавых струн. Трава шевелится — как дыхание. Лес стонет. Я упираюсь в дерево. Оно будто дышит вместе со мной.

Вдруг — звук. Противный. Липкий.

Щщвввпп…

Как по стеклу тянут мокрой тряпкой.

Я медленно поворачиваю голову.

— А-ха-ха… поглотить… хи… ХА-ХА-ХА-ХА! — голос будто трескается изнутри. Хруст, как если бы кто-то ломал пальцы у живого. После каждого слова — капает лепесток, в конце — хрустит плоть, будто под ногтем. Уши звенят. Земля дрожит. Я падаю на сухое дерево — оно ломается. Треск и глухой стон, как будто ломается не дерево, а я. Всё это похоже на красивую, но зловещую погребальную церемонию.

Левый глаз дёргается от мысли:

«Лепестки… Я не любуюсь ими. Я думаю, что здесь мне суждено умереть».

И вдруг — в моих руках тело.

Без лица.

Без черт.

Кожа, как желе. Прозрачная. Липкая. Внутри — пульсирующие синие жилы, скользящие как черви. Существо вьётся. Слизка. Как будто создана, чтобы обвивать. И она делает это — быстро. Без пощады. Хлюп! Как плеть, сжимает. Тело вздувается. Потом — БРЫЗГ! — кровь из глазных яблок, из ушей, из каждого отверстия летит мне в лицо. Жжение. Пекло. Я кричу — но это будто внутри, беззвучно. Единственный способ прекратить — умереть.

Цветы на деревьях расцветают.

И тогда начинается хор.

Тшшщ... пппх... шшшхх... ццх... — лепестки раскрываются, и с каждым — будто кто-то тянет когтями по стеклянным венам мира. Резкие звуки. Раздражающие. Как если бы в голове кто-то водил вилкой по железу. Гортензии шепчут, пищат, скребутся. Один лепесток — скрип зубов. Второй — вопль внутри черепа. Третий — детский смех, трескающийся пополам.

Сноска: Гортензия — в японской культуре символизирует изменчивость, утрату и внутреннюю боль. Часто в мифах этот цветок может слышать мысли.

А он — умирает.

— Что происходит?! Это... это он?! — крик рвётся, словно рвётся и я.

Я поднимаю взгляд. Прозрачный купол над нами. Не от крови. От слёз. Искажает всё, будто мы — под водой. Под морем дождя.

— ААА! — он дёргается. Внезапно. Резко. ХРУСТ!

Позвонки, как стекло под каблуком.

Хрук... ХРУСС... ХР-ХРУССС!!!

Будто в его теле кто-то резко дернул за невидимую нить. Хребет выгибается. Звук такой, будто кто-то ломает куриную кость прямо у тебя в ухе — нет, в голове.

Он чувствует. Всё.

Он не может говорить, только хрипит. Пытается пошевелиться — мышцы как резина. В теле что-то ползёт. Он хочет закричать, но рот не слушается.

«Я жив… Я чувствую, как хрустит мой позвоночник… как будто меня выжимают, как мокрое полотенце…»

Цветы начинают цвести.

Гортензии вспыхивают под ногами. Чёрные, с синими краями, как выжженные. И пахнут... горечью. Горечь воспоминаний.

Пыль весит в воздухе, расщепляя кожу. Сквозь это мракобесие я видела только...

Его глаза — и всё, что сгорело в них.

Сначала — едва слышный щелчок. Будто кто-то открыл флакон духов.

Потом — треск. Хрупкий. Вязкий.

Гортензии, словно живые, разрывают почки с болезненным чавканьем. Цветение звучит, как если бы кто-то в темноте жевал плоть. Хлюп. Хрусть. Шррррк. Лепестки вылезают из бутонов, как внутренности из вспоротого живота. Они свисают, дрожат, шепчутся между собой. Звуки трения, капания, щелчков — переплетаются в адскую музыку — jigoku no ongaku (地獄の音楽). Слышно, как что-то лижет воздух. Ветер разносит запах — сладкий, приторный, с примесью железа и мокрой земли.

Он сжимает голову руками.

— Ч-чёрт… — глухо, хрипло. — Они… кричат… Цветы. Они не шепчут. Они кричат…

Он дрожит. Пальцы вцепились в землю. Вены на шее вздуваются. Лицо мокрое — не поймёшь, от пота или слёз.

— Это как будто… — он всхлипывает, — …они говорят моим голосом… но уже после смерти.

Он озирается, вжимается спиной в дерево. Удар сердца звучит, будто удар по виску катаной — глухо, в ушах.

— Анабель… уходим. Слышишь? Это не лес… это кучино — пасть. Всё здесь… как будто сгнило, но всё ещё живо…

И тогда Гортэнзия засмеялась.

Щеелк-щёёлк-щёёлк — хруст суставов, как если бы куклу скрутили в обратную сторону. Смех без горла, японское «варау» без души. Многоголосый. Карканье ворон, наслаиваемое на писк младенца. И скрежет. Не внешний — он вызревает внутри черепа, как цуба меча, впивающаяся в кость. Звук заставляет зубы скрипеть. Зрачки Шисуи сужаются до точек.

— Уймись… онэгай… — он не слышит себя. Бьётся головой о ствол. — Дамарэ…! УЙМИСЬ!!!

И в этот момент из земли вырывается цветок.

Чёрный. Как сожжённая васи — бумага ритуала. Внутри — синие прожилки, пульсирующие, как мидзу — вода в венах. Он раскрывается — внутри глаз. С ресницами. С человеческим зрачком. Он моргает.

Шисуи сдавленно хрипит. Его рвёт. Слизь — на руках. Она шевелится.

Сноска:

Шисуи — имя, связанное с японским словом shisui (死水) — «мёртвая вода» или «вода смерти», что может символизировать границу между жизнью и смертью.

— Это не цветок… это… это аканбō — ребёнок… мёртвый в утробе… вернувшийся… чтобы цвести…

Он поворачивается к Анабель. Лицо перекошено. В глазах — ужас, стыд, бессилие.

— Я боюсь, Ана… — он прижимается к её плечу. — Я… Я не хочу, чтобы ты видела, как я… сгниваю…

Кожа темнеет. Течёт, как грязь по телу. Как нёрэ онна — мокрая женщина-юкай.

— Я больше не знаю, ради чего сражаюсь, Анабель...

Я смотрю на его окровавленные пальцы, будто они мои. Чужая боль вспыхивает в груди — рвано, словно кто-то тянет ками — душу — за волосы наружу. Каждый удар сердца — это дзайаку — вина. Горькая. Поедающая изнутри.

— Я-я... его полюбила... — кулаки дрожат. — Слишком поздно… — промелькнуло между паникой и мольбой.

И тогда лепестки начинают шептать их имена.

Шииии… суи… Анаааа… белль…

— Шисуи…! Почему ты умер?! Я могла тебя спасти! Я должна была… — по лесу эхом идёт мой голос. Но я молчу. Это слова, что ещё только придут.

Шум уходит. Дыхание Шисуи — редкое. Сердце — еле слышно. Слёзы душат.

— Ийа…! — я обнимаю его. Тело — мягкое. Как нэндо — пластилин.

— Он… мягкий… податливый… словно нэндо, — шепчу я. Пальцы тонут в нём, как в моти. Лепестки сакуры — метелью. Они врезаются в лицо, намокают от слёз. Ложатся на кожу — как покрывало. Хотят укрыть.

Гортензии расползаются, как пятна крови. Лепестки… уносят его тело.

Я держу зонт. Не от дождя — от лепестков. Охаган — преждевременное прощание. Красота, что ломает, но делает сильнее.

И вдруг — за спиной:

Свиииххх… — будто ножом разрезали живот нингэна — человека.

БУМ! — как если бы цуруги пробил грудную клетку.

— Анабе… — голос Шисуи. Хриплый. Мокрый. Последний? — Таскэтэ…! ПОМОГИ!!!

Я резко сажусь в кровати.

— Это… сон?

Чувство, будто он остался на коже. Внутри. Горло сжимает.

— Я задыхаюсь…

Воздуха почти нет. С ресниц капают остатки сна. Шёпот не утихает.

— Я… была… в лесу… Он появился… у меня в руках… Существо… хруст костей… мои слова… его слова…

Но звуки… уже здесь. Внутри. Как будто кто-то пробудил кодама.

— Это… произойдёт… скоро, — мой голос шепчет.

Я смотрю на Шисуи. Он смотрит на меня — как на юрей. Как на самого себя. Он весь в поту. Губы дрожат.

— Ты… кричала. Анабель, ты дрожала… ты сжимала простыню, будто горло чудовища…

Я резко наклоняюсь к нему.

— Шисуи-кун…! — хватаю его за руку… — Ты живой…! — прижимаю её к лицу, трусь, как нэко.

Сноска:

Шисуи-кун — японское обращение с суффиксом -кун (くん), используемым для мальчиков или юношей, выражает близость и тёплое отношение.

— Хнык-хнык… — плачу. Всё громче.

— Я не могу заснуть… Давай не пойдём никуда…! Останься со мной…

Я прижимаюсь к его груди. Сердце бьётся. Живое. Тёплое. Но внутри — дрожь. Он обнимает меня крепко. Он боится не меньше.

— Если смерть уже пахнет лепестками… хана но каори,тогда я сорву все цветы —прежде чем они коснутся тебя.

Мысли рвались всполохами — как обрывки нити огня, hi no ito. Реальность дрожала, будто её охватило kagerō — марево над раскалённой землёй. Рядом лежал дневник Кандзи-куибито — пульсирующее сердце, обтянутое кожей, словно nureta shinzō — сырое сердце, выдранное у ещё живого.

Обложка цвета засохшей крови была испещрена отпечатками — словно рабы, dorei, оставили следы, пытаясь вырваться наружу. Страницы — не бумага, а спрессованная плоть, niku no kami, ждущая капли крови. Тогда руны всплывали, шевелились, исчезали, как рыбки koibito в грязной воде. Эти тексты нельзя просто читать. Их приходилось прожёвывать — как oni, жрущий человеческие души. А кто давился от жадности — видел сны. В них безликий демон говорил, как архивный автомат: ровно, без пощады, без смысла. Он был kikōma, машиной из слов и боли.

Я заметила дрожь в пальцах — будто по венам текла не кровь, а ледяная вода с горы Fuji. Шисуи понял раньше меня. Он заговорил с натянутой лаской:

— Анабель… ты уверена, что хочешь впустить это в себя? — он приблизился, глядя не в глаза, а в душу, как yūrei, что ищет отражение. — У тебя руки дрожат... как у kotori, птицы, что уже слышит, как в воздухе свистит стрела.

Он наклоняется ближе. Я чувствую его тёплое дыхание. Его голос хрипнет:

— Этот дневник не просто живой. Он — jaki, паразит. Он даст тебе знание… и начнёт глодать изнутри.

Я отвечаю почти шёпотом. В голосе трещит страх — как хруст стекла под лапой Бронхиозавра:

— Но если я не загляну в бездну… она сама заглянет в меня. Я хочу быть той, кто выбрал. Не той, кого выбрали.

Шисуи вскакивает. Его тень дрожит от эмоций — kage, колеблющаяся, как лист на ветру:

— Тогда я пойду за тобой. Хоть в jigoku, пекло. Но если он хоть коснётся тебя... я сожгу его. Даже если он станет тобой. Особенно тогда.

Я открыла дневник. Он вздохнул — тихо, почти незаметно, словно под обложкой пошевелился позвоночник. Внутри — пластина из застывшей крови с отблеском ржавчины. В центре — иероглиф 血 (ketsu, «кровь»). Он дышал. Стоило коснуться — и послышался звук капель в пещере: дзинь-дзинь-дзинь — разбиваясь о камни. Страницы застонали. Каждый стон отзывался дрожью под ногтями, как если бы моё тело стало резонатором.

Сноска:

血 (кэцу) — японский иероглиф, означающий «кровь». В магических и ритуальных текстах часто используется как метафора жизни, жертвы или родства.

Шисуи вздрогнул:

— У тебя на шее... — он указал дрожащим пальцем. — Следы. Клыки? Они были раньше?

Мир замер. В памяти вспыхнуло забытое — как фото с выжженной рамкой. Внутри кадра — жар и холод. Шрам ныл, будто плач младенца. Я сжалась в клубок, прижала колени к груди. Боль охватила тело, словно его рвали на части oni-tora, демоны-тигры.

«Что со мной? Нет... Я снова становлюсь им?» — Вопросы висели в воздухе, а страх разъедал изнутри, как kanshō, коррозия.

Шисуи спросил хрипло, почти с яростью:

— Кто это сделал? Он хотел убить тебя... — он сжал челюсти, как inu, что чувствует приближение шторма. — Или спасти?

Я ответила глухо, с грохотом памяти в голосе:

— И то и другое. — Сжимаю дневник, ногти впиваются в кожу, с ладони стекает тонкая струя крови. — Он был якорем. Или думал, что был. А я... утонула.

Шисуи:

— Ты до сих пор несёшь его в себе. Это не просто шрам. Это... chikai, клятва?

Я:

— Да. Клятва быть сильной. Ради тех, кто не смог.

…

И тогда — воспоминания.Первое. Единственное. Начало всего.

Сумрак. Лес. Над головой — звёзды, тающие, как слёзы богов — kami no namida. Всё зыбко, будто сон, рассказанный чужими губами. Он появился, как выдох — хрупкий, как забытый ребёнок кошмара. Эдрик. Кожа — тусклый отблеск луны. Волосы, чёрные и спутанные, свисали, как мокрая паутина kumogami. Глаза — бездонные. С алым отблеском. В руках — старая кукла: коричневая, с прорехами и шрамами когтей. Пахла, как shibireta shitai — труп на солнце. Когда её сжимаешь — звук, как у ломающихся костей. А на вкус — как вода, но оставляла привкус смерти. Без головы. Будто мёртвое тело стало игрушкой.

Эдрик прижимает куклу к груди, шатается, будто слишком долго стоял на солнце. Его колени чуть согнуты, он скребёт пяткой землю, как kojika — детёныш оленя, потерявший мать.

— С-с-паси… м-м… ня-я… — голос высокий, хрипловатый, почти детский, с присвистом. Он вытягивает руку, пальцы дрожат, как у летучей мыши, прячущейся от hi no hikari — света. — Я… не х-хочу быть… с-сов-сем один…

Он делает шаг ближе, босые ступни тихо цокают, как капли по камню. В голосе то гулкий писк, то дрожащий хрип — будто внутри него кто-то спорит: плакать или укусить.

— Я… — выдох, будто что-то в горле хрустнуло, — х-хочу… почувствовать… т-тыепло… Чтобы боль… у-улетела… ш-ш…

Язык облизывает губу, звук хлюпанья будто тянется слишком долго.

— А-не... б-больно…

Он прижимается щекой к моей руке. Голос становится тише, глуше — почти мурлычет, как koneko — котёнок:

— С-с-па… си… мя-я… Ана… б-бель… — он прошептал моё имя с треском в голосе, будто этот звук был чужим для его горла. — Сохра… нии… м-мою… искр-рру… — язык будто цеплялся за зубы, шепелявил, — чтоб б-боль… стала огнём…

Он выдохнул — не воздух, а пар, как из разорванного меха.

— Я не… х-хочу… горрреть… о-один… — голос дрожит, распадается, становится чуть ниже, влажнее, хриплее. В его глазах — не слёзы, а блеск огня, что трепещет и вот-вот погаснет.

— Хочу… — он сделал шаг, в походке — неуверенное цоканье босых ног, — хо-чу… о-о-щутить т-тепло… д-другого… с-с-существа… что с-с-снимет боль…

Он обнял меня. Его руки дрожали, как у зверька, забывшего, что значит нежность. Его кожа была прохладной, как утренний камень в тени. Но в этом касании было всё — жажда, мольба, ужас одиночества. Я чувствовала, как моё тепло отгоняет его боль. На сердце стало светлее — как если бы hi — солнце — выглянуло из-за облаков.

— Пойдём… — я провела ладонью по его спутанным волосам. Он затих, как будто мои пальцы говорили на языке, который он помнил с детства. — Я научу тебя исцелять боль.

Я взяла его за ладонь — холодную, але живу, яка ще тягнулася до життя. Мы пошли туда, где впереди ещё теплилась надежда. Солнце поднималось — усоусоу то, крадучись, словно урагири-но хикари (裏切りの光 — предательский свет). Он шагал рядом — тише, медленнее. Его дыхание стало усудзой (薄い — едва ощутимым), как пар над замёрзшей рекой.

И вдруг — его пальцы ослабли.

Я взглянула — и увидела, как он курэру (暮れる — исчезает, уходит в сумерки). Его кожа — будто вуаль из тумана, таяла на ветру. Там, где касались лучи, исчезали тени. Кагэ га кэсэта (影が消せた — тень исчезла).

Он смотрел на меня, и в глазах больше не было боли — только покой. Как у тех, кто наконец согрелся. Как у юрэи (幽霊 — дух), что нашёл путь.

— Не... Нет... Что с тобой? — Я прижала его ладонь обеими руками, чувствуя, как она становится легче, будто васи-но хагаки (和紙の葉書 — открытка из японской бумаги).

Эдрик, хрипло:

— Можна?.. уку… укусить?.. т-только чуть-чуть… шоб… я в-тебе остался… наве… навеки…

Он хихикает — сначала слабо, почти беззлобно, но хохот вдруг срывается в искажение — кикайна варэката (奇怪な笑い方 — странный смех), будто в его горле кто-то ещё смеётся. Губы дрожат. Влажные глаза вспыхивают в темноте — как акари-но хана (灯りの花 — цветы света), гаснущие в воде.

Я кивнула. Укус в шею. Лёгкий кашель. Найка ни наника га уматарета (内科に何かが生まれた — внутри будто родилось что-то новое).

— Я т-бы… — он захлёбывается слюной, и голос вдруг резко срывается на низкий, царапающий: — …не больно… Я з-знаю, как… — гортань будто клокочет, — с-сильно — это п-плохо…

Он тянется ко мне, пальцы вытягиваются слишком резко, нингьо-но ёнэни (人形のように — словно у куклы), кожа натянута, голос расползается:

— Я-я не буду… п-по-стараюсь…

Он выгибается — будто они (鬼 — демон) толкает его изнутри, ломая привычную осанку. Из глаз капает кровь — не слёзы, а густые, почти чёрные капли, коро коро то, тяжёлые. Рот подрагивает, челюсть дёргается вниз, язык вываливается и тут же втягивается обратно. Он хрипит:

— Не… б-бросай… мя-я…

Пауза. Он замирает. Голос вдруг становится глубже, ниндзю-но котоба (忍獣の言葉 — как голос зверя-тени), звучит сразу из двух ртов:

— У м-мя… только ты… осталась…Ты… мой…

Эдрик исчез. Пальцы стали тоньше — как осэнко (お線香 — тонкие благовония перед алтарём). Я смотрела на солнце. Хотела сгореть, чтобы быть с ним. Я хотела стать хибана (火花 — искрой), чтобы он увидел меня на том свете.

Я ударила кулаком о землю:

— Почему я не исчезаю?

С тех пор я не хотела помнить. Но Эдрик остался. Не просто брошенный мальчик. Он стал сыном. Тем, чьё будущее я хотела построить.

---

Это было до всего. До клыков. До дневника. До Шисуи.

Голос Шисуи — хикари-но мидзу (光の水 — свет сквозь воду):

Шисуи, почти шёпотом:

— Почему у тебя этот шрам?...

Я не ответила. Вместо слов — ощущения.

Клыки прорвали десну. Капля крови упала на дневник. Из спины — крылья. Не перья, а мемубрану но хане (膜の羽 — крылья-плёнка), как у летучей мыши. Я перестала быть демоном. Я стала вампиром. Воспоминанием, заключённым в плоть. Омоидэ но катамари (思い出の塊).

Анабель, глухо:

— Потому что он не хотел, чтобы я плакала. Даже если для этого нужно было потерять всё.

---

И тогда дневник взорвался. Не светом — голосами. Коэ но бакуха (声の爆破 — взрыв голосов). Руны сорвались с страниц, закружились, как ками-но яри (神の槍 — копья богов). Шисуи выхватил катану. Выпад вперёд. Удар по руне.

Шисуи, выдыхая:

— Он играет с нашими страхами…

Он отбросил обломок, метнул на пол свиток — хинока фуин но дзюцу (火の封印の術 — техника печати огня). Вспышка. Руны сжались, будто кричали.

Я прыгнула. Без остатка.Проклятие вгрызлось в кровь. Одно из тех, что стирают хито но коэ (人の声 — голос человека). Дневник завизжал и вспыхнул. Последняя руна сгорела в пепле.

Любовь.

---

Шисуи побледнел, едва дыша:

— Ты правда… готова была исчезнуть?

Я улыбнулась сквозь кровь:

— Он бы сделал то же. Он сделал. Я просто вернула.

---

В тени — другой Эдрик. Уже не тот. Его глаза — красные. Кукла — теперь с головой. И улыбка. Не детская. Улыбка того, кто знает:Теперь ты — не своя.

Он знал: следующая встреча не будет такой доброй.И исчез, оставив в воздухе ками но ниоэй (紙の匂い — запах бумаги), угля и детской пудры.

Внезапно в наших головах раздался голос —роботизированный, холодный, чужой, равнодушный:— Клятва заключена. Нарушивший её — обречён пройти через дзигокудзу (地獄図, десять кругов ада).

И будто по команде…Небо прояснилось.Дождь стих.Тишина расползалась по скалам, как нами но агари (波の上がり — морская пена после шторма).Почти умиротворение —почти… покой.

Ложь.

Резкий толчок —нас рванули вверх, за шиворот.Капюшон дёрнули с такой силой, что я чуть не задохнулась от… воспоминания.

Эта рука… уже была здесь. Где?.. Когда?.. Почему она знакома?..

И тут —вспышка.

Воспоминание.Неуловимое, как югэн но юмэ (幽玄の夢 — сон на грани забвения).Но в этот раз —оно ударило.

---

Дождь.Сиреневый дым от пылающего храма.Запах гари — пряный, как палёный рёко (練香 — ритуальный ладан).

Он держит меня за руку.— Беги, Анабель! — шепчет сипло.Голос дрожит. Не от страха. От прощания.— Беги, слышишь?!

Капли стучат по капюшону.Сердце колотится — не моё. Его.Я слышу — будто через пальцы. Через сжатие.

Та же рука.Та же сила.Та же спешка.

Он бросает меня в тень, под корни дерева.И тогда я впервые слышу,как кто-то уходит, не оборачиваясь —со сжатыми губами, полными плача.

И я, тонко, как царапина на коже,шепчу:— Эдик…

---

И вот — возвращение.Запах.Тот же.Ладан. Гарь. Влажная ткань.

И звук.Капли.Стучат, как тогда.По капюшону. По шее. По памяти.

Я чувствую эту руку снова —и не путаю. Не ошибаюсь.

— Эдик… — вырывается из меня.

Фигура — без лица, но…теперь с именем.

Шисуи поворачивается.Он слышал.Я чувствую, как меняется его дыхание.Но не смотрю на него.Я смотрю — на того.

На того, ктобыл моим.Бросил меня.И теперь… вернулся.

— Ты не просто враг…Ты — Эдик.Ты — был мной. Был частью меня.И я тебя… юрусэнай (許せない — не простила).

Шисуи вздрогнул.Я увидела это — его глаза, что были как ямаказэ (山風 — горный ветер), теперь дрожали, как свеча в тёмной гохондзо (御本尊 — святилище храма).

Он вспомнил?.. Он боится?Шисуи — боится?..Нет. Не за себя. За меня?

Я вцепилась в его руку, как коноко (子の子 — зверёныш).— Эдик... Почему ты нас схватил?! — закричала я. Но в ответ —только тишина.Глухая. Липкая.Как нурэками (濡れ紙 — промокшая бумага) на губах.

Шисуи шептал заклинание —словно молитву.Словно слова проходили сквозь него.

Но враг был как осадок времени.Он не исчез.Он был… частью нас.

— Ия да… (いやだ — нет…) — выдохнули мы в унисон.

И — вниз.Яма.Разом.

Падение.

Трещина под нами раскрылась, как ёкай но кути (妖怪の口 — пасть чудовища).Лёд…Треск…Алая руна вспыхнула и прошипела:— Ты поздно.

Я не готова. Я не успела. Я не знаю, кто я. Зачем это всё?

Шёпот.Чужие голоса —не зовут, не отзываются,а рассказывают, что будет, когда мыумрём.

Пальцы скользят по змеиной чешуе —камень хрустит,а кожа кричит — без звука.

Это сон?.. Это правда?..

Запах.Сначала — снег.Потом — кровь.Затем — свитки, древние, пыльные…как дыхание мёртвых библиотекарей.

На 100 метрах:Воздух — как лёд.Душа — как вата.

На 200:Плачущие стены.Кости в глазах.Голос — застрял где-то в груди.

На 300:Тишина,в которой крик не звучит —а ощущается, как кагэбоси (影干し — заноза из тени) в сердце.

— Держись! — кричит Шисуи,но голос его — натянут,как цуру (弦 — тетива).Вот-вот сорвётся.

— Если упаду — не поднимай… — шепчу я.Но внутри — жажда:быть сильной.

— Ты не из стали. Ты из света!Шисуи кричит так,будто сам боится света лишиться.

— Тогда не отпускай… Даже если забуду, кто я.

И тут —внутри меня щелчок.Как будто кто-товключил меня.

Я не дам быть щитом. Я встану.Чтобы он больше не стоял передо мной.Чтобы шёл рядом.

Из теней, как из утробы мрака, вышел он.

Люциодас.Проклятие.Смерть на двух ногах.Шаг — как клинок.Голос — как шелест смертельной бумаги.

Я чувствую, как дрожат пальцы Шисуи.Не от страха.От ненависти.

— Ты снова вылез… Как гниль из старой раны.

— Нет. — Я прямо.Я вцепилась. Теперь — не отпущу.

Он усмехнулся.Но что-то в его лице… дрогнуло.

А потом —Шисуи сказал.Коротко. Грубо.Лично.Про жертвы. Про трусость.Про боль.

— Ты жалкий трус, готовый в любой момент бросить других, лишь бы спасти себя!

И Люциодас меняется.Его лицо — будто бы…сняли маску.Кожа — треснула.Взгляд — стал человеческим.

И я вижу.Не до конца. Но вижу…Того, кто когда-то плакал.Кто не справился.Кто был — сломлен.

Люциодас (в стиле Пик — с искажением, будто говорит сразу несколько глоток):— Ааа тыыы... — он тянет, будто облизывает имя, смакуя звуки — всё ещё це-е-епляаааешься?..[звук скрежета, как коготь по металлу]— Ууух-х-х... жааалкий щенооок... с такими-то глазааами…— Кииих-х-х... как трооогательно...[тихий скрип суставов — будто кто-то хрустит пальцами изнутри головы]

---

Шисуи (глухо, с сипом, будто через пепел):— Ты ещё жив, Люциодас?..[пауза. где-то вдалеке — глухой удар, как сердце в железной клетке]— Какой позор для...[он резко разворачивается. звук треска ткани и песка под ногами]— …самой смерти.

---

Люциодас (вторая личина — легкомысленная, мелиодасовская, с ядом в голосе):— Ооо~ ты всё ещё умеешь говорить?[голос — как звонкий смех ребёнка, у которого за спиной топор]— Думал, язык тебе уже давно…[влажный чвак, как будто что-то отрывают от мяса]— …отгрызли.

Он замирает. И вдруг — хихикает.Тонко. Щекочуще.Будто мыши бегут под кожей.[приглушённый звон рвущейся цепи]

— Пи-пи-пи… Шисуи, герой из легенды...— А теперь — инудзука (犬塚 — собачоонка)... на поводке у своей ярости.[щелчок языком, шёпот — как коготь по стеклу]

И будто эхом в голове Шисуи —цитата.Глухо. На другом языке:

I lost everything. And still — I walked.That's how I found the road again.

Я потерял всё. Но всё же… Я шёл.Так я снова нашёл дорогу.

Шисуи… Ты слышал это?..Или это я?..Кто это сказал?..Неужели сам Люциодас?..

Нити реальности натянулись.Мир начал дышать чаще.

И вопрос —неизбежный, как финал сна:

Что же будет дальше?..

Как вы воспринимаете отношения между персонажами?

Сложные, наполненные любовью и страданиями

Напряжённые, но с моментами тепла

Утрата и пустота, несмотря на связь

Противостояние, скрывающее глубокие чувства

Сноски:

Цукумидзато (付喰里) — вымышленная деревня, имя которой складывается из иероглифов «прилипать» (付), «поедать» (喰) и «место» (里). Это место «пожирает» тех, кто слишком к нему привязан.

Сакура — вишнёвое дерево, символ мимолётной красоты и прощания. Лепестки сакуры, как и смерть, опадают тихо.

Кандзи-куибито (漢字喰人) — "Пожиратель иероглифов": мифическое существо или артефакт, поглощающее кровь, знания и смыслы. В данном случае — дневник, впитывающий суть написанного.

Якорь — метафора душевной привязки. Он держит через боль, клятву, обещание не отпустить.

Клятва и десять кругов ада — отсылка к японским представлениям о загробной каре, сплетённым с образом «Божественной комедии». Нарушение договора с богами — путь вниз, в самый глубокий круг.

Ладан — дым очищения, аромат прощания. В японских храмах он соединяет мёртвых и живых.

Руна / Офуда (御札) — письменный символ силы. В фэнтези — как руна, в японской традиции — как бумажный талисман с заклинанием.

Свитки — мякуро, сутры, тексты силы. Они хранят заклинания, защиту и память.

Люциодас — имя с двойным дном: Люцифер и Мелиодас. В нём — падение ангела и благородство демона.

Проклятие (Noroi) — слово, наполненное яростью. Оно ложится на душу через эмоции, предметы, крики.

Щенок — метафора слабости и преданности. Тот, кто ещё не раскрыл клыки, но уже смотрит снизу вверх.