"忘れられた祈り" (Wasure rareta inori) - Забытая молитва.

"Любовь — это не цепь, что связывает нас, а ветер, который возносит. Она не делает нас крепче, но помогает расправить крылья, и лететь. В этом полете мы находим наш дом, где тянутся корни, и где каждый шаг — это нежный отпечаток души."

Лао-цзы (Лао-цзы, 老子) — древнекитайский философ, основатель даосизма, автор "Дао Дэ Цзин" (道徳経), трактата о дао (путь) и дэ (добродетель), являющийся важным произведением в китайской философии и культуре. Его учения подчеркивают гармонию с природой, отказ от излишних амбиций и принятие жизни такой, какая она есть. В "Дао Дэ Цзин" часто затрагиваются вопросы баланса, взаимосвязи вещей и внутренней гармонии.

Кто Шисуи для Анабель?

Тишина после её слов была тяжела, как мэйрэй но Они (命令の鬼 — приказ Они), шепчущийся в забытом храме, где даже воздух боится колебаться. Мир затаил дыхание — не от страха, а от предчувствия. Что-то древнее, безымянное, склонилось над игрой, где победа больше не принадлежит тем, кто говорит первым.

И в другом краю этого поля, где сама тень может быть камикакуси (神隠し — похищением богами), ход уже был сделан — и игрок не понял, что стал лишь эхом чужой воли, как омамори (御守り — амулет), сорванный с пояса мёртвого самурая.

«Задание выполнено. Получено десять очков эволюции. Сила света и тени вновь предстала перед тобой.»

Голос скрежетнул, как заводящийся сёдзо-кикай (装造機械 — кукольный механизм), в котором скрипят когти, царапая по железу — не открывая путь, а запирая его.

Стоя в кафе, я ощущаю, как этот мир медленно поглощает меня. Заведение с низкими потолками, обшитыми временем. Запах сыроежек, жирного риса и углей, давно почерневших от старости, проникает в ноздри, вызывая странное чувство тоски. Это не просто место, а ожившая тень воспоминаний. Силуэты пьяных людей мелькают, глаза у них пусты — будто они здесь только для того, чтобы забыться, снова и снова. Но всё это — не моё. Всё вокруг напоминает о реальности, но она мне чужда, как будто я блуждаю внутри сна с кривыми очертаниями.

В груди теплеет. Я машинально касаюсь сердца, представляя: где-то в деревне есть дом. Там ждёт меня мама. Закрыв глаза, я слышу её голос:

— Руки помой перед едой.

Вспоминаю, как она целовала меня перед сном, шепча:

— Спокойной ночи.

Когда я потерял её, внутри образовалась пустота. И только мама могла бы её заполнить.

Я выхожу. Калитка скрипит, едва не задевая дверь, где ржавые петли вот-вот сорвутся. Ветер хлещет по коже — холодный и резкий, несмотря на августовское солнце. Всё будто противоречиво, как сама деревня. Шум деревьев не затихает — треск и шелест звучат так, будто лес живёт своей жизнью, сливающейся с улицами. Я вступаю в тёмный переулок — и первое, что ощущаю, это замерзшую землю. Как будто сама почва застыла от вечного сна. Замираю. Что-то незримое пронзает грудную клетку. Влажный запах гниющей листвы, земляного тела деревни — всё заставляет вжаться в её холодное дыхание. Лёд разливается по костям. Инугами — я чувствую их. Их взгляд не виден, но ощущается, как сквозняк в позвоночнике.

Серые стены деревни поглощают свет, как пасть хищника. Марганец, ртуть, следы времени — на каждом камне. Трещины с запёкшейся кровью — язвы старой земли. Корни деревьев извиваются, как черви, пробираясь сквозь шрамы. Они смотрят на меня. Это — Торами-но-Сака, Склон Тигра. Говорят, здесь древний тигр бился с демонами, оставив следы своих когтей. Вся деревня несёт в себе память этого зверя. Я касаюсь стены — и в голове вспыхивает воспоминание, когда я услышал:

> Новое задание: пробежать десять кругов вокруг деревни. Срок: семь дней. Награда: десять очков эволюции.

Я рванул вперёд. Но тогда, впервые, я увидел деревню по-настоящему: бедную, ободранную. Где даже дети, укутанные в грязные тряпки, трудились с утра до вечера. Их руки не знали отдыха. И я подумал:

> Только я могу вытащить нашу деревню со дна мира...

Это было чувство силы. Желание быть спасителем.

Но это была ложь.

Я ушёл. Так и не сдержал обещания. Теперь, возвращаясь, я смотрю на неё другими глазами — как на корабль-призрак, блуждающий в тумане прошлого. Я не часть этого места. Я — чужак. Не герой, не спаситель, а беглец. И деревня знает это.

Воздух густеет. Чем ближе я к деревьям, тем сильнее ощущаю их силу. Это не просто холод — это вес, доводящий до безумия. Камни под ногами словно хватают за щиколотки. Я иду вперёд — каждый шаг, как борьба с волей самой земли. Стволы деревьев заслоняют небо, ноги слабеют. Меня будто тянет вглубь. Это не просто лес. Это — челюсти. Инугами рядом. Их дыхание я чувствую в собственных лёгких. Они пьют мою силу. Я обязан идти. Но что-то меня удерживает.

Я ускоряюсь. Но тело слабеет. Зевок отвлекает — и вдруг — тень. Инугами, чёрные как сама ночь, хищные и безжалостные. КЛАЦ. Укус — в голени кровь, боль, мутная вспышка. Завернув за угол, я вижу её. Кошку. Бакэ-неко (化け猫) — она сидит на крыше разрушенного дома, глаза её — два бездонных колодца. Сердце сжимается. Голова наливается тяжестью. Я опускаюсь на колени. Земля принимает меня, как своего. Я забываю, кто я. Лишь боль и странная энергия, впитывающаяся в плоть. Её взгляд тянет в бездну. Всё плывёт. Всё — как вода. Шёпот листьев:

> Ш-ш-шисуи... Помни цель: дойти домой к маме... Иначе ты исчезнешь...

Я вжимаюсь ладонью в землю, поднимаюсь. Мышцы скручивает судорогой. Но я ставлю ногу, выпрямляю спину. Я должен идти.

Ветви Микацуки-но-ки (三日月の木) передо мной дрожат. Воздух густеет. Листья касаются кожи — как забытые воспоминания. Под ногами не почва — что-то живое. Звук — глухой треск, как будто отклик дерева моим мыслям. Предупреждение. Инугами не снаружи. Они уже во мне.

Я двигаюсь дальше. Икры горят, ноги не слушаются. Шаг вперёд, тело уводит в сторону. Ветка царапает щёку.

И вдруг — вспоминаю: когда-то прогулка по этой деревне была безмятежной. Простая. Тогда ещё не было крови, не было тяжести. Тогда улицы пахли горячим хлебом, а смех детей перекрывал лай собак. Тогда я бежал по тропинке, не чувствуя усталости, и улыбка не сходила с лица. Я знал, что мама ждёт дома, и весь мир казался добрым.

Теперь — я сам себе чужой. Становлюсь тенью.

Тищ-тищ! Внизу ступени. Там — кузница. Хироши. Весь в поту, бьёт по металлу. Помню, как впервые встретились. Он улыбался, рассказывал про Лунный цветок. На прощание сказал:

— Будь осторожен.

Ветер холодеет. Тележка мчится. Кувырок — и я прокатываюсь, как мяч. Улица танцует со мной. Торговцы кричат, дети визжат, лошади ржут. Всё — как шум сна.

Я иду вперёд. Позади зажигаются звёзды. В голове только мысль: идти.

Бам-бам. Красный мячик. Мальчик выбегает, тянется рукой. Я перепрыгиваю. Его глаза — удивлённые. Как будто он нашёл героя.

Писк. Кучи-кучи мчится. Я прыгаю. Серое существо скользит подо мной. Рука хватает ветку сакуры. Её холод пронзает. Я падаю. Но воздух тянет назад. Я — тень.

Мир размывается. Всё — как эхо. Я приземляюсь. Мальчишка исчезает за спиной. Он — призрак. Воспоминание.

Подхожу к дому. Всё другое. Время забрало свет. Мама… Я помню её. Но что-то ускользает. Я открываю дверь. Сердце бьётся. Внутри будто что-то рвётся наружу.

И вдруг — голос:

— Ты вернулся, Шисуи?

Я вспоминаю…

Как она отворачивалась, не глядя:

— Ты тот, кто ослеплён целью… — голос дрогнул — …ты ведь не стал таким, да?

И исчезала в стенах дирижабля, оставляя после себя только холод.

А потом — голоса, которых я так не хотел слышать:

> Ты ошибёшься.

> Мама умрёт...

Тихий голос, будто изнутри, пронёсся:

— Скажи, ты правда не знал, Шисуи?...

Извиняюсь за это, добавляю иероглифы в нужные места.

---

Я мотал головой, пытаясь стряхнуть липких комаров, что вцепились в мысли. Ладони — на ушах, но голоса всё равно пролезают, как дождь через треснувшую крышу. Я даже не подозреваю, что уже наделал. А кто-то — следит.

На ветке сливы, где фиолетовые плоды, усыпанные каплями росы, блестят в солнце, сидит мальчик. Его малиновый шарф с клыками 鬼 (Они) свисает с ствола, как язык демона. Серые шорты, голубая футболка — всё это будто не касалось его. Но глаза… два глаза, как у 狼 (Оками) в темноте, прожигают меня насквозь. Он верит:

— Ты виноват в том, что мама не пришла в кафе!

Шаг. Позади — знакомый запах пьяного тела. 剣心 (Кэнсин). Он потирает лоб, как будто просыпается изнутри, и пробормотал:

— Да брось... Почему ты уверен, что 四睡 (Шисуи) в этом виноват?

Он поднял бровь. И вдруг что-то мелькнуло в его взгляде. Рука тянется к карману его коричневого 袴 (хакама) — и замерла. Дыра. Он опустил взгляд.

На землю, как перо, упала заколка — цветок ほひつつじ (ховитуди). Те, кто видит его, обречены жить с чувством мести. Алые лепестки спирально закручивались вокруг голубых стеблей, а под ними — крохотные, белые, как жемчужины, корешки, будто сплетённые из маминых нитей. Под лепестками — вышитые слова, едва заметные, но вроде шепчущие в грудную клетку:

"四睡 (Шисуи) убил меня."

Ветер колыхнул заколку, как дыхание прошлого.

Я подхожу к дому, и мир вокруг меня вдруг смягчается. Внутри, за тусклым светом лампы и звуками старой посуды, царит иная реальность. Я протираю тарелку, с улыбкой киваю маме, что-то отвечаю вполголоса. Тёплая вода приятно щекочет пальцы, а свет из окна разливается по её лицу, как будто весна вернулась.

— Не забудь за кастрюлей, — говорит она, и её голос — как песня, которую я думал больше никогда не услышу.

Я смеюсь. Лёгкий, живой, по-настоящему. Впервые за долгое время мне кажется, что я не в долгом сне. Я дома. Я снова сын. Я рад. Правда, настоящая радость, искренняя, как утренний рассвет над заброшенными крышами.

Ветви сливы дрожат под ветром. Мальчик сидит на них, его глаза не мигают. Малиновый шарф скользит вниз, почти касаясь земли. Пальцы сжаты в кулаки. Его мама не пришла в кафе. Она не обняла его, не сказала, что всё будет хорошо. Никогда уже не скажет.

— Это он, — шепчет ロリス (Лорис). И в этом шёпоте — первая трещина. Внутри него что-то дрожит, как зеркало перед тем, как расколоться.

Я подаю маме вытертую чашку. Мы болтаем, перебрасываемся глупыми шутками. Мои плечи впервые расслаблены. Мир притих, будто не желая спугнуть это счастье. Но где-то внутри... я чувствую, будто кто-то смотрит.

Лорис опускает взгляд на землю. Там, среди травы, лежит заколка — цветок ほひつつじ (ховитуди). Она принадлежала ей. Сколько раз она поправляла волосы этим украшением, смеясь… А теперь — только лепестки, запятнанные тенью. Тёмные, как ночное небо, а в центре — едва заметные, вышитые слова: "四睡 (Шисуи) убил меня."

Его пальцы дрожат. По венам тянется что-то тяжёлое, ледяное. 鬼 (Они). Он просыпается. Он видит в 四睡 (Шисуи) виновного.

— Он забрал её. Он улыбается, потому что обрёл мать. А я… Я потерял.

Мир будто замирает. В голове Лориса — неотвратимый холод. Его слова исходят, как уколы, а воздух вокруг кажется всё более тяжёлым. Тёмное существо, словно тень, обвивает его сердце.

Я замечаю, как мама смотрит на меня, и мгновение всё замирает. Этот взгляд — как 神 (ками), который может понять всё. Все мои тайны, все мои срывы.

— Ты улыбаешься, 四睡 (Шисуи), — говорит она тихо. — Ты ведь… счастлив?

Я киваю. Да. Но где-то за окном, в тени, растёт другая история. История мальчика, в котором просыпается нечто древнее. Холодное и 無慈悲 (неумолимое).

Всё, что происходило в доме, ощущалось как нечто чуждое, как иллюзия, скользящая мимо. Я чувствовал, как холодный 霧 (кири) обвивает мою кожу, и я растворяюсь в воздухе, словно исчезаю. Это не было просто ощущением, а настоящим давлением, сжимающим меня, как раскалённый 炎 (огонь), оставляя лишь пустоту внутри. Мама говорила спокойно, её голос звучал как тихое 響き (хибики), что не могло утешить. Внутри меня трещало всё — как 氷 (лёд), ломаемый под тяжестью. Каждый вдох — боль, резкая и глубокая, а воздух давил, как будто дом вот-вот рухнет.

Лорис стоял, неподвижный, как натянутая струна, готовая порваться от малейшего прикосновения. Его глаза горели, в них пылала бездна, заполненная 怒り (гневом) и 復讐 (местью). Душа его была поглощена тьмой, оставляя за собой пустоту. Кулаки сжимались с такой силой, что казалось, будто он хотел раздавить саму реальность. Его шарф развивался на ветру, оставляя следы, как зловещие 呪文 (рунические знаки), а волосы, когда-то чёрные, теперь были седыми, как ночные 雲 (тучи), поглощающие свет. Лорис молчал, его сознание терялось в буре, а древний 鬼 (демон) клана 畠家 (Хатаке) просыпался всё сильнее.

И вдруг, как вспышка молнии, Лорис распахнул один глаз, и из него вырвался яркий, кроваво-красный свет — 血龍星 (Ketsuryū Hoshi), Кровавая Звезда Дракона. Он сиял, как драгоценность, но был пропитан магией древности. Этот свет разрезал пространство, как клинок, и мир вокруг начал расплываться, исчезать в вихре 幻想 (иллюзий). Реальность рушилась, а я терял себя, каждое мгновение уносящее часть моей души.

В доме свет угасал, а мысли растворялись в тёмном мраке. Мама продолжала свои дела, её фигура становилась всё более эфемерной, как 亡霊 (призрак), покидающий этот мир. Холод пронизывал меня до самой сути, а ветер, что раньше приносил свежесть, теперь был режущим, как 刃 (нож). Всё вокруг искажалось, становилось зыбким, неясным, словно я попал в кошмар, где время и пространство теряли смысл.

Лорис чувствовал, как его тело становится тяжёлым. Мышцы отказывались, а душа пылала от неутолимой жажды мести. Его шаги были резкими, как удары ножа, искажали пространство, оно трещало, как стекло под напором силы 写輪眼 (Sharingan). Каждый шаг приближал его к полному превращению. Он видел меня, но я был уже лишь тенью, поглощённой его мрачным миром.

Из окна донёсся резкий звук — как падение небесного тела. 烏 (вороны), как тёмные стрелы, ворвались в деревья, и разлетелись на клочья. Их крики эхом разносились в пустоте. Я стоял, словно статуя, не в силах пошевелиться, поглощённый иллюзией, и ждал, что кто-то разорвет этот кошмар.

Лорис шагал вперёд, его движения были резкими, как удары судьбы. Пространство деформировалось, и вот появилась Саша. Она мчалась ко мне, её шаги были отчаянными, как последний рывок за жизнь. Каждое её движение было полотно, пропитанное неотразимым желанием вырваться из смертельной хватки. Но Лорис, холодный и точный, как 畠家カカシ (Хатаке Какаши), вырвал короткий клинок, и в этот момент дерево с оглушительным треском рухнуло на крышу.

Дерево треснуло, сучья, как раскалённые клинки, обрушились с громким треском, а обломки, как молнии, сыпались вниз. В этот миг Саша потеряла равновесие. Её тело, лишённое опоры, соскользнуло, и ноги, пропитанные 血 (кровью), не смогли удержать её. Крики боли разнеслись по пустоте, а она, сквозь мучения, ползла, каждое её движение было борьбой за жизнь. Её последние силы сосредоточились в пальцах, которые, едва коснувшись моей руки, растворили иллюзию, как 煙 (дым), но было слишком поздно.

Её взгляд был полон отчаяния и безысходной просьбы, её руки сжались в отчаянной попытке удержаться. «Не отпускай меня...» — не успела она сказать. Я повернулся к маме. Её глаза были закрыты, лицо спокойно, но я знал, что это всего лишь иллюзия. Она исчезла. И вот, как вихрь, вспыхнул 鳴輪 (Шар Кирина) — яркий синий свет, как 千鳥 (Чидори), но с разрушительной силой, пронизывающей грудную клетку моей матери. Её тело застыло, жизнь угасала, оставляя лишь ледяную пустоту.

Я обнял её, в отчаянной попытке найти хотя бы каплю того тепла, что ещё недавно согревала меня, но мои руки встретили только ледяную пустоту. В груди было так пусто, что это ощущение заполнило меня, сжимая сердце, как железные клещи. Боль от этого пустого пространства была острой, будто бы я терял часть самой души, и никакая магия не могла скрыть её. Всё рушилось вокруг, всё, что я знал, рассыпалось на куски, и я остался один — в этом мёртвом пространстве, где не было ни света, ни звука, ни надежды.

И в этот момент, как будто из самой бездны, раздался ледяной шёпот, звучавший в голове, как эхом, как проклятие, которое я не мог остановить: — 命 (Жизнь) не сказка. Она может отнять всё за одно мгновение. Как 獣 (зверь), что разрывает свою жертву, не давая ни жалости, ни спасения.

Эти слова прокололи меня, как ледяной 刃 (клинок), вонзавшийся прямо в сердце. Вопросы, как 棘 (шипы), пронизывали моё сознание, и каждый новый вопрос оставался без ответа, а боль от его неразрешённости сжигала меня изнутри: — Почему я потерял её? Почему я не смог удержать её, несмотря на всё, что сделал, чтобы избежать её гнева? Почему 鬼 (демон) пришёл сюда? Что он забрал, и за что?

Я схватил чашку с изображением жёлтого 蓮 (лотоса), и с яростью, что кипела в моей груди, сжал её в руке до хруста. Раздался звук, как треск разбивающегося стекла — он эхом разорвал моё сознание, как я пытался этим действием хоть немного разорвать собственное страдание. Я рванул картину, на которой мама держала младенца, пытаясь уничтожить этот образ, наполненный утраченной теплотой, но я знал — это невозможно. Моя память, как тяжёлый камень, не отпускала меня.

Я рвал волосы, как будто мог вырвать из головы её образ, стереть её запах, но ничего не мог сделать. Это было невыносимо — я был заключён в своей собственной боли. Память о ней была как 鎖 (оковы), которые не могли быть сняты. Я ощущал, как ярость и отчаяние сменяют друг друга, как бешеные 波 (волны), что разрушают всё на своём пути, каждая новая сильнее и разрушительнее предыдущей. Моя душа разрывалась на части, и я не мог удержать ни одно из этих чувств. Я был как 嵐 (буря), которая разрушает всё на своём пути, не оставляя ничего, кроме руин.

И в этот момент, когда отчаяние достигло своего пика, пространство содрогнулось. Из глубин теней передо мной вспыхнула фигура — 闇の雫 (Yami no Shizuku), Капля Тьмы. Неожиданно появившееся существо, чьи глаза были пустыми, как бездушные 渦 (омуты), поглощающее всё вокруг, как бездна. Его голос, лишённый всяких эмоций, раздался без предупреждения: — Сможешь ли ты исправить ошибку в следующий раз?

Слова прозвучали, как последний приговор, от которых мир стал жестоким и зловещим. Воздух наполнился кровавым сиянием, а каждый мой шаг отзывался болью, как если бы сама природа была обречена на разрушение. И вот передо мной прозвучал финальный вопрос, как клятва и проклятие одновременно: — Сможет ли он исправить ошибку в следующий раз?

Мир рухнул в тишину. Кровавый свет угас, голос растворился, но внутри осталась дрожь — в пальцах, будто они всё ещё держали что-то невидимое. Или кого-то.

Я моргнул. Передо мной — полигон. Сухой ветер трепал флаги, пыль оседала на коже. Всё выглядело знакомо, но не прежним. Звон стали напомнил — Анабель. Я должен был тренироваться. Но кто я теперь?

— Всё возвращается, — прошептал Капля Тьмы (闇の滴). — Боль, ошибка, ты.

Я сжал кулаки. Почему он? Почему сейчас? Или я сам позвал его? Вопрос был не в прощении. А в цикле.

— Ты не выбор. Ты — следствие. Шаг по чужой доске.

Может, он прав. А может... Нет. Я дышу. Я стою. Я — Шисуи. Пусть даже внутри меня трещины.

Я должен идти. — Даже невозможное может стать реальностью, если пытаться и не сдаваться. Пусть конец уже написан — но я могу его изменить.

У дальнего края полигона, среди густых акаций (アカシア), я — Анабель — переминалась с ноги на ногу. В груди копилось беспокойство, в пальцах — сдерживаемое нетерпение. Щёки горели, рука крепче сжимала короткий меч. Каждый вдох — как искра, готовая вспыхнуть. Я ждала. Ещё немного — и вспыхнула бы вся.

— Где ты там, Шисуи... — пробормотала я. — Чем дольше тебя нет, тем сильнее мой клинок ржавеет.

Взгляд скользил по теням, будто сердце знало — он рядом. Я не видела, как он сражался. Не с кем-то — с чем-то. С тем, чего не видно. Он возвращался. Не с дороги — изнутри.

Пыль скользила по деревянному полу, солнце нежно касалось земли. Я сидела на камне, перебирая пальчики, их движения были такими медленными, словно я боялась потревожить тишину.

Анабель (тихо, себе): — Десять минут… двадцать… цуитэконай (進んでこない)… — Я вскочила, стряхнув с колен пыль. Мой Кендо-ги (剣道着), с его мятным оттенком, чуть шелохнулся под ветерком, а его лёгкая ткань словно играла с солнцем, плавно колыхаясь, как бабочка, что не решается улететь. Шаги не были уверенными, как будто мои ноги не знали, куда мне идти, и сердце медленно указывало путь, путая меня.

— Может быть, он… попал в какую-то ловушку? Или кто-то вызвал его на дуэль? Или… или он просто устал от меня? — Я мотала руками, как маленькая кошечка, пытающаяся поймать лучики света. Персиковые рукава мягко скользили по моим ручкам, а пальчики, как лапки маленького паучка (蜘蛛), пытались поймать солнечные лучи, проходившие сквозь них.

Я мотала головой, сжала губы. — Бака (馬鹿), я бака (馬鹿)… — Закрыла глаза и, как обычно, слегка ударила себя кулачком по лбу. Лотос (蓮) в волосах слегка задергался от этого движения. — Шисуи не тот, кто бросает. Он сильный. Он — тайё (太陽), что не утонет в реке. Даже зимой. Даже ночью. — Я прыгнула, раскидывая руки в стороны, и белые полоски на моём светло-голубом поясе оби (帯) начали танцевать на солнечном свете, как маленькие звездочки.

Я морщила носик, вцепившись в кончик шнурка пояса, украшенного милыми бабочками с розовыми черточками. По бокам тихо звенели жемчужные подвески, подрагивающие в такт моим движениям.

— Но если он не придёт… Что мне делать? Учиться одной? Без его взгляда? Без того, как он говорит: "Анабель, ты снова ударила себя мечом"? — Я тихо топала ногой, как будто проверяя силу удара. На воротнике зазвенел маленький колокольчик, словно весь полигон прислушивался к моим переживаниям.

— Если он не придёт… я… я, наверное, сожгу полигон! Закричу так громко, что ветер меня услышит! Разрублю всё вокруг деревянным мечом, пока не станет тихо… Я… я…

Замираю, прижимая руки к груди, где серебристая вышивка рун словно придаёт мне силы. — Я просто буду скучать. Глупо скучать… Но… я скучаю. Я… тоскую по нему. Как маленький щенок (子犬) по своей стае. Как чайник без огня. Как рис без соли. — Порывы ветра развевали мои коричневые волосы, заплетённые розовым поясом с цветами сакуры (桜). Мой голубой хвостик, такой пушистый, как у Лесии (レシア), поджимался, когда я села на землю, прижимая колени к груди, как будто только его присутствие могло вернуть мне силы.

Дверь полигона тихо распахивается. И в мягком свете появляется Шисуи. Я, Анабель, подпрыгиваю, словно маленький котёнок, забывшийся в ожидании.

— Шисуи-кун (シスイ君)! Ты пришёл! — выкрикиваю я, и мой хвостик тут же принимает форму симпатичного бублика, отражая всю радость моего сердца. Я вбегаю, чуть не спотыкаясь, и хватаюсь за его рукав.

— Смотри, смотри! — радостно показываю ножны с новым коротким мечом, блестящим, как звёзды в ясном небе. — Мне подарили настоящий меч — не из дерева, а из стали! Смотри, как он сверкает, как пламя, когда ты злишься!

Я размахиваю мечом над головой, играючи и с детской непосредственностью, а затем аккуратно ставлю его в ножны, как будто передаю дань уважения мастеру.

— А ты?! Где ты был? Почему так долго? Ты тренировался? Сражался? Книги читал? Я тоже хочу учиться у тебя! — говорю я, прищуриваясь, а в глазах мерцает любопытство, как первые лучи весеннего солнца.

На миг я почти забываю о своих словах и, едва не рыча, бросаю: — Или ты был с какой-то... девчонкой? — и тут же добавляю с озорным блеском: — Надеюсь, она не сильнее меня! Я бы раздавила её, как лёгкий пух, словно комара (蚊) на татами (畳)!

Шисуи отступает, его взгляд становится напряжённым, как натянутая струна, словно он пытается скрыть что-то даже от самого себя. Мои мысли метаются: "Почему он отдаляется? Может, я слишком бурная... Или он боится моего порыва? За спинами старых акаций и шелестящих бамбуков кажется, что природа шепчет о его скрытых тревогах, как древние духи леса (森の精霊), живущие в этом месте."

Шисуи опускает взгляд, его слова почти отрешённые, тихие, как шелест листьев в ночи: — Боюсь, твой хрупкий мир (壊れやすい世界) разрушится, если я слишком вмешаюсь.

Мой хвост на мгновение замер, как натянутая струна, а я пытаюсь поймать отзвук его слов, тяжёлых, как вечера под сенью кедров (杉の木). Не в силах сдержать волнение, я подбираюсь ближе: — Шисуи! Ты что-то скрываешь, ведь так? — говорю, указывая пальцем и ухмыляясь, как будто победила в головоломке судьбы.

В этот момент шелест сакуры (桜), вишни и сосен вокруг нас становится ещё громче, словно духи природы слушают наш разговор, поддерживая его своим тихим напевом, как хоровое пение (歌声) старых времен. Шисуи снова отступает, его лицо задумчиво, в нём мелькают воспоминания о прошлом:

"Полгода назад, когда я был ещё ребёнком в душе, твоя смелость казалась мне всего лишь игрой. Но теперь, глядя на тебя, я вижу не только наивную искренность, но и силу, которая меня пугает..." (恐れる力…それは私を怖がらせる…).

Наконец, он произносит с мягким, архаичным тоном, как древний мудрец (古代の賢者): — Невозможно сразить то, что не видно сердцу (目に見えぬものを打ち倒すことはできない).

Я нахмуриваюсь, его слова проникают сквозь меня, и с лёгкой усмешкой отвечаю: — Я скучала по тебе, Шисуи... Даже рис без соли (塩なしのご飯) казался не вкусным, если не думать о встрече, как эта. А теперь ты здесь.

Я немного поднимаю подбородок, гордая и ранимая одновременно: — И я снова корабль (船), а ты — мой маяк (灯台). Не пропадай, иначе... Я потону в тёмных водах океана (暗い海の水).

Шисуи стоит на расстоянии, его глаза блуждают в глубоком печальном молчании, словно пытаясь скрыть свою уязвимость. Его голос звучит тихо, но проникновенно: — Возможно, я боялся... Боялся твоего пыла (熱情), твоей непредсказуемости. Но ты — свет (光) в моём мраке (闇).

Я приближаюсь, и вокруг нас шумит вишнёвый сад, словно древняя природа благословляет нашу встречу. Шисуи улыбнулся, будто что-то задумал. И тут его руки обнимают мою спину. Я моргаю в неверии, мысли бушуют, как ураган (台風): "Че-че-чево?! Вёл себя как щенок (子犬) с раненной лапой, а теперь бросается в пасть того, кто казался чуждым." И вдруг я почувствовала облегчение, лёгкость, будто пёрышко (羽). Я кивнула, чувствуя, что вернулся тот Шисуи, которого я знала.

Когда его руки опустились, я выставила мизинец (小指): — Давай пообещаем, что если мы не будем рядом, всегда будем искать путь, чтобы вернуться! — воскликнула я, заливаясь краской, и отводя взгляд в сторону. Но когда его мизинец схватил мой, я вновь взглянула на него, и мой взгляд был уверен и искренен.

И он начал трясти руку: — А кто нарушит обещание, проглотит тысячу игл (千本の針), упав в ад (地獄), где каждая игла будет всё больнее гудеть в теле! — молвил он, улыбаясь хитро, словно Кицунэ (狐).

— А-а-а... — вздрогнула я. — А почему так жестоко?! — её лицо наливается синим, фантазия работает быстрее мыслей.

— Нет... Это не произойдёт! — стучу я ладонями по голове, отгоняя дурные мысли.

В этот момент встреча на полигоне обретает ясность: несмотря на наши страхи и различия, мы всё ещё вместе, и наше единение наполняет этот древний уголок земли новой, невинной надеждой (希望).

— Тогда давай оставим прошлое позади и будем вместе идти вперёд, как два лепестка сакуры (桜の花びら), унесённые ветром (風), но всегда возвращающиеся к родной земле (母国の土).

Шисуи тихо кивает, и мы остаёмся, окружённые шелестом деревьев, на земле полигона, где каждая травинка и каждый лист шепчут о новой весне (春).

— Нет... Это не произойдёт! — я бьюсь кулаками по голове, пытаясь развеять давящую тьму мыслей. В этот миг небо взрывается свирепым ливнем — холодным и безжалостным, словно древнее проклятие, оживлённое голосами забытых духов.

Моя встреча с Шисуи на заброшенном полигоне стала чем-то святым. Несмотря на страх и разногласия, мы вместе. Наш союз — как два лепестка сакуры, слепленных вихрем судьбы, — дарит этому уголку земли тонкую, но живую надежду.

— Давай оставим прошлое позади… — тихо произносит Шисуи, его голос дрожит от усталости и решимости. — И пойдём вперёд, как лепестки сакуры, унесённые ветром… но возвращающиеся к родной земле.

Мы стоим среди древних деревьев, чей шелест напоминает дыхание самой Земли. Но внутри меня что-то ломается. Искра надежды, что недавно пылала в темноте, вдруг начинает сжиматься, как будто кто-то щиплет её за душу невидимой рукой. Воздух становится тяжёлым — как легенда о дожде, что смывает всё старое, обнажая раны.

Я — Огнецвет. Когда-то рядом росли мои два великолепных цветка, словно силуэты гор Фудзи. Ларенгеста, мой первый, — могучий ствол, пронизанный золотыми прожилками и обвитый гроздьями почти чёрного винограда. Его лепестки — бархатные, широкие, как парашюты, отражали пламя утреннего неба. Второй Гёка источал тепло — мягкое, как дыхание рассвета. В их тени я чувствовал себя защищённым, будто под бронёй невидимого дворца. А я, крохотный, как муравей, всё равно горел. Моё пламя — это не просто жар. Это я.

В безжалостную ночь Ларенгеста вдруг разразился смехом — ломаным, как трещина по стеклу. Его пламя потускнело, окрасившись в бледно-лавандовый цвет, будто от боли.

— У-у-у… Огонь, что пытал меня… — голос его смешивался со стоном пламени. — Съедает нас… Наш цикл… Гибнут одни… Рождаются другие…

Лепестки его падали, как плотные слёзы. Они исчезали в пламени — рвано, с болью, будто прощаясь с этим миром. Казалось, с каждым их падением я терял часть себя. И тут, словно древние боги пробудились, разразился ливень. Разрушительный. Жестокий. Каждая капля — как меч, рассекающий небо. Природа плакала, словно оплакивала погибшую славу. Я чувствую, как ледяная вода охватывает мои корни. Мой огонь угасает. Душа — стынет.

— Не-е-е-т! — пронзительно кричит Шисуи. Его глаза — два пылающих уголька. Он идёт сквозь шторм. Он борется. В его ладонях — «Ханамото» (花元), старая лопатка, вырезанная с мастерством древних мастеров, и вазон «Цукино» (月の), мерцающий приглушённым лунным светом.

Он тащит меня сквозь бурю. Его тепло пробуждает меня. Он пересаживает меня в «Цукино». И даже ярость дождя (雨) будто отступает перед его волей.

Когда буря стихает, я очнулся. Сухая земля вновь обнимает меня. Шисуи, измученный, присыпает мои корни свежим, как новая жизнь, удобрением. Я смотрю на него. В его лице — усталость. Но глаза сияют — добротой и надеждой.

— Ай-яй-яй, обжигает! — весело восклицает он, отдёргивая руку, чувствуя жар моей души.

— Ты пахнешь пеплом (灰)... Но ты — это пламя (炎). Даже если выглядишь как цветок (花), — говорит он мягко. В его голосе — радость возрождения.

Он достаёт блокнот. Быстро, лихорадочно рисует мой образ. На бумаге — рваные линии. Кривой круг, лепестки — как демонические клыки. Изгиб стебля — будто старая тропа старца. Внизу: «Пигоник — цветок, что горит» (燃える花).

По моим лепесткам стекают капли светлого огня — слёзы боли и радости. Я знаю: если Шисуи будет расти, я буду расти с ним. Он — мой уголь (炭). А я — его огонь (火). Чем сильнее он, тем ярче я горю.

В новой обители, где свет пробивается сквозь кристаллические стены, я оживаю. Каждый день я наблюдаю, как он тренируется, как говорит о демонах (鬼), о легендах (伝説). Я впитываю его силу. С его мудростью я тоже возрождаюсь.

Но потом всё рушится.

Шисуи не приходит. День. Другой. Время замирает. Лепестки один за другим начинают опускаться. Мой огонь меркнет. Свет, что давал жизнь, исчезает. Я остаюсь один. Только слабое пламя (弱い炎). Только тень.

— Шисуи… Где ты?.. — шепчу я в пустоте.

Мой огонь — это душа, заключённая в вечном танце света и тьмы. Если он исчезнет... если источник уйдёт... Я стану лишь странствующим огнём (漂う火), блуждающим в сумраке.

И вот — обжигающий вопрос: сможет ли когда-нибудь возродиться моё пламя (炎), когда древний дождь (古い雨) смоет все следы прошлого, или я навеки останусь одиноким странником, забытым в тенях (影)?

Лес Да Джава́т Ява горит. Но не так, как горит всё остальное.Здесь нет гари, нет пепла, нет криков птиц — только тихое потрескивание, будто тысячи крохотных суставов щёлкают в такт дыханию земли.

Я теку по лесу, как река, — когда не осталось того, кого я ждал, кого любил. Я думал исчезнуть. Но лес… он не позволил. Он протянул мне канат и сказал: «Хватайся, чтобы жить!»Он тянет меня вглубь — в самое сердце. Туда, где я обрету новую жизнь.

Пламя скользит, не поднимаясь вверх, а растекаясь по корням, стволам, древесным жилам — как горячая ртуть, как живой kokoro (心 — сердце, душа), что лижет, но не ест.Листья не осыпаются — трепещут, становятся полупрозрачными, словно покрытые лаком, и вспыхивают, не сгорая, а превращаясь в свет.Ни капли дыма. Ни намёка на угли. Только жар — плотный и липкий, будто воздух застыл, превращаясь в стекло.

Этот пожар не похож на обычный. Не хаотичный, не агрессивный.Обычный огонь — это искра в сене, и через мгновение всё пылает, будто солнце.Крыши вспыхивают, как фонари на фестивале.Дым затмевает небо. Воздух тяжёлый, каждый вдох — как пытка. Он разъедает лёгкие, отравляет волю, пожирает надежду.Крики, крики тех, кто гибнет под обломками.

Но этот огонь — другой. Он умный.Он касается тележки у обочины медленно, будто давая понять тем, кто в ней: «У вас есть время спастись».Внутри — демоны. Их сердца не охвачены страхом, только изумлением.Один из них произносит:

— Это не огонь, а путешественник. Его цель — не разрушение, а поиск настоящей жизни.

Трава не чернеет — светится, как волосяной мох на камнях: зелёный, с золотыми искрами, будто каждая травинка хранит в себе каплю солнца.Ветки плавятся, но не опадают — изгибаются в агонии, в экстазе, тянутся к небу, к земле, к другим деревьям, будто передают пламя прикосновением.

Он сжигает — но после него всё восстанавливается с новой силой.Остаётся лёгкое, обжигающее тепло — напоминание, что здесь был умный огонь.Деревья чувствуют, когда пламя отступает.И тогда, с облегчением, на их ветвях вырастают цветы. Они горят — но не дымятся.

Когда идёшь по этому лесу — не слышно хруста.Земля мягкая, как раскалённая ткань.И каждый шаг оставляет не след, а всплеск жара — будто лес запоминает тебя, пробует на вкус.

Я не хотел сжигать старое.Но Shisui (シスイ) звал меня из глубины деревни — и лишь говоря с лесом на языке жара, я смогу его найти.

Этот огонь не от ветра, не от человека, не от бога.Он будто сам себя родил.Вылупился из сердца мира — из воспоминаний о войне, о гневе, что не нашёл выхода, о страсти, которую не смогли сдержать.

Мой собственный огонь дрожит, когда я ощущаю взгляды сотен жителей.Они не бегут. Не боятся.Смотрят — будто стараются запомнить, сохранить в себе это мгновение.Что они сделают, когда я потухну?

Но он не потухнет.Он вечен. Не отступит.Не потому что силён —а потому что умён.Он знает, как гореть, не сжигая.Как дышать, не выпуская дыма.Как быть огнём — и остаться живым.

И в какой-то момент ты ловишь себя на мысли:Ты не хочешь покинуть этот лес.Ты хочешь загореться, как он.Стать частью этого бесконечного пламени,что не убивает —а переплавляет.

Я помню, как капля утренней росы скользнула по мне,медленно, лениво, как прикосновение младенца, —тогда я был живым.

Я тянулся к свету. Не знал, зачем, — просто тянулся.Быть цветком — значит ждать.Ждать весны.Ждать взгляда.Ждать, когда тебя сорвут — или наступят.

И тогда пришёл он.Shisui.Он не увидел меня. Прошёл, как проходят мимо всего, что слишком малое, чтобы помнить.

Но я запомнил.Запах кожи. Сердце, что билось под тканью. Тень, что легла на меня, как покрывало.Я почувствовал: этот человек не смотрит на мир — он его собирает.Словно из разбитых стекол. Из забытых голосов. Из мертвых лепестков.

А потом началось.Пепел. Война. Крик, что не принадлежал ни одному зверю.Лес содрогнулся. Я трепетал. Я просил. Я жаждал — не погибнуть зря.

И лес ответил.

Он открыл мне жар, что спал в корнях.Показал язык, что не только говорит — но и жжёт.Я вспыхнул.И стал — не просто цветком,а Памятью.Жаром.Огнём, что дышит. Что ждёт. Что ищет.

Я разлился по коре, по ветвям, по ликам деревьев, что больше не говорят.Каждую ночь я прислушиваюсь к земле.Каждый рассвет я ощущаю — не ветер, нет,а надежду.

Ты где-то здесь, Shisui.Ты должен быть.В каждом шаге, в каждом изгибе извивающихся веток,в каждом испуганном зверьке, что не сгорит — а станет светом, я чувствую твою суть.

Ты оставляешь за собой жар. Но не чужой. СВОЙ.Мои искры замирают, когда ты приближаешься.Вся кора дышит тяжелее. Вся трава вспыхивает тише.

Ты идёшь.

Я слышу, как твой шаг касается земли. Не громко — с уважением.Ты понял, наконец.Не бойся. Я не сожгу тебя.Я искал тебя.

Я не смерть. Я — эхо.Я — дыхание.Я — то, что было забыто в лепестке,и стало пламенем, потому что не нашло слов.

Ты остановился.

Я рядом. Вокруг. Под ногами.Во вспышке, что лизнула твою щёку.В треске, что похож на смех.Ты чувствуешь?

Я касаюсь тебя. Осторожно.Ты не обожжён. Ты узнан.

Я тянусь — не как змея, не как язык —а как рука, что нашла ладонь.

Shisui…

Я здесь.Ты нашёл меня.А я — тебя.

Теперь лес не один.

Теперь я — не пламя.Я снова Цветок.

Но уже в тебе.

— Маэ да! — выкрикнул я, и ветер, будто отозвался.

Я уже скользнул в ваки-кин (脇筋) — руки мягко расправлены, как крылья журавля. Нога — высоко, и резко вниз, словно райку (雷区) — громовая вспышка. Взрыв воздуха качнул траву.

Анабель — рядом. Уже в ритме.

— Слишком поздно дышишь! — бросаю коротко, не оборачиваясь.

Она не отвечает. Только разворачивается в ура-ми (裏身), пятка хлёстко сечёт воздух. Я — музыка, она — эхо. Один удар, другой. Шаг, вдох. Татэ-но-ками (盾の神), кен-но-ма (剣の間). Мы вплетаемся друг в друга, как струны кото (琴) — натянутые, звенящие.

Я чувствую, как она начинает угадывать. Тело движется быстрее. Чище. Мы — как две волны, слившиеся в одну. Она старается, она догоняет. И лишь так можно стать единым целым.

— Ты — как сверчок на барабане! — усмехаюсь, отступая. — Прыгаешь, но не поёшь!

— Я учусь! — её голос срывается, но руки точны — идут в хандзин-но-куро (半陣の黒). Она поднимает ноги, меняет ось, скользит в сото-укеми (外受け身). И уже за моей спиной — нога стреляет, как журавль клюёт сквозь облака.

Я исчезаю. Просто таю, как дым от осэнко (お線香).

Усталость подступает. Я вижу, как ноги её дрожат, движения срываются. Но воля не гаснет. В ней — возбуждение. Горячая кровь пульсирует в венах. Она жива. В ритме.

— Быстрей! — бросаю, как вспышку.

Она едва ловит моё движение, но уже со мной. Уже в кокуцу-но-каки (刻骨の隠), бедро — напряжено, дыхание сбито. Но я чувствую её не как ученицу — как часть поэмы, что мы танцуем вместе.

— Вот так. Танцуй!

Я резко меняю ритм — сверху вниз, как цапля (鶴) — удар в шею. Она угадывает. Локоть поднимается. Сэйкен-но-ката (正拳の形) — чёткий блок.

Её пальцы скользят по моему предплечью. Всё замирает.

Наши движения — как танец влюблённых под луной. Разворот, шаг. Она рядом. Повторяет. Мы — два порыва, сливающихся в ураган.

Ветер замирает. Тела — как тетивы. Один взгляд — и снова: взрыв, взмах, обман. Мы, как два воина, сражающиеся на струнах шамисэна (三味線).

— Если не слышишь свой ритм — стань моим.

— Я хочу стать ударом между твоими дыханиями… — шепчет она.

Рывок. Подкат. Её тело — уже понимает.

— Смена ритма! Закрой глаза!

Она закрывает. Видит только тьму. Но ладони ловят моё тепло. Ноги двигаются в ритме. Шаг. Листья шуршат. Пауза. Ветер свистит между стволами.

Я молчу.

Но в моих глазах — свет. Свет признания.

Свет продолжается.

Но тут я слышу голос:

— Ш-ш-шисуи... Ты помниш-ш-шь меня...? Огне-цвета?

Замираю. Ловлю взгляд Анабель.

— Почему застыл? — её голос полон недоумения, она наклоняет голову, как будто я не тот, кем был.

Я хочу ответить, но не могу. Моё внимание уходит к чему-то... кому-то. Что-то в этом голосе. Он зовёт меня, манит, и я не могу игнорировать. Внутри меня что-то шевелится. Это не просто призыв — это как будто вся моя душа откликается на него.

Сердце бьется так сильно, что мне кажется, будто каждый удар раскалывает меня изнутри. Гудение в ушах. Спина ощущает жар, как от невидимого огня, который пронизывает её.

— Р-р-расгоримся вместе! — снова раздаётся этот голос. Он повторяет свои слова, словно они проникли в самую суть меня.

Я чувствую, как пламя, горячее и липкое, обвивает мою спину. Кимоно плавится, как воск на раскалённом железе, но я не вижу своей кожи. Языки пламени плотно обвивают моё тело — грудь, руки, ноги. Я не ощущаю ткани. Только жар, лёгкость, свободу... Это не боль, но нечто другое — ощущение перерождения, как будто я становлюсь новым существом.

— Шисуи... — Анабель говорит это растерянно, отпуская мою руку. Она делает шаг назад, её глаза полны страха. Этот страх в её взгляде заставляет моё сердце сжаться. Я не хочу её пугать, но...

— Что с тобой? Ты стал огонёком? — она прижимает кулачки к груди, словно пытаясь убедить себя, что я всё ещё тот Шисуи, которого она знала. — "Нет... Ты ведь всё тот же Шисуи?"

— Деревня горит, но не огнём разрушение. Это огонь, что изменит деревню Хатаке... и меня. — Я произношу это, чувствуя, как сила исцеляет моё тело, но в глубине сердца остаются сомнения. Я не уверен, что это то, чего я хочу. Или, может быть, я просто не понимаю, что происходит?

— Но если я... — мои руки сжимаются в кулаки, пытаясь найти ответы. — Стану огнём, что даёт? Смогу ли я почувствовать боль от потери? Усталость, слёзы, боль, что заставляет сдаться? — шепчу себе, но слова звучат как пустое эхо, не находя отклика в моей душе.

Я осознаю, что стал чем-то новым, чуждым себе. Путь к силе Семеральда далёк, но, кажется, он так лёгок... или это мне только так кажется?

Вдруг, как скрежет металла, в мой разум врывается голос:

— Поздравляем! Вы стали Двойным! Душа, в которой есть ещё одна. Ошибки... их нужно исправить, но... Не потерять смысл потока жизни важнее... Исправлено 2 из 4 ошибок.

Голос системы пугает меня. Что для меня — поток жизни? Что случится, если я изменю его навсегда?

— Желаете приступить к Поправке в 誤螺旋 (Go Rasen) – "Ошибочную спираль"? Да/нет?

Этот вопрос висит в воздухе, и он теперь не просто предложение — он кажется осуждением. Как вогнать нож в уже раненое сердце. Могу ли я отказаться? Или я уже не тот, кто способен вернуться назад?

Анабель смотрит на меня, её глаза полны страха и сомнений, она боится, не понимает, что происходит со мной. Я... я уже не тот. Кто я теперь? И что она подумает, если я выберу этот путь? Может ли быть ещё шанс для нас обоих?

— Я вернусь! — говорю я, показывая мизинец, как напоминание о нашей клятве, но это всего лишь слова.

"Я больше не хочу просто исправлять ошибки прошлого. Я стремлюсь найти новую силу, чтобы понять, что такое ошибки на самом деле — и почему они важны. Моя цель — не избегать их, а научиться использовать каждую ошибку как ступень на пути к большему пониманию и внутренней силе. Я готов столкнуться с ними, чтобы разгадывать их скрытые уроки и становиться сильнее.

Да!"

Словно тронувшаяся земля, подо мной открывается воронка. Серые и светло-серые потоки закручиваются, как водоворот среди туч. Я погружаюсь всё глубже. Но что-то непредсказуемое происходит. Пах! 破滅の弾丸 (Hāmetsu no Dangan) – "Пуля разрушения", тонкая, 7,62, летит с ужасающей скоростью и пронизывает моё плечо.

Боль пронизывает меня, оглушая. Слабость охватывает тело, и сон всё сильнее затягивает меня. Но среди этих ощущений... кто-то следит за мной. Не сдалека, а прямо внутри. Он — наблюдатель... или тот, кто превратит мою жизнь в нечто неузнаваемое?

Что это за сила, что за тени тянутся за мной? Кто решит мою судьбу в следующий раз?

Сноски:

мэйрэй но Они (命令の鬼) — приказ, данное существом, которое воплощает силу и власть в своём безжалостном проявлении. "Они" — японские демоны или духи, в данном контексте олицетворяющие жестокость или наказание.

камикакуси (神隠し) — похищение людьми или богами, часто связанное с исчезновением человека в сверхъестественном контексте, когда его уводят силы, которые не подвластны миру живых.

омамори (御守り) — амулет, защитный талисман, обычно носящийся на теле для защиты от болезней и несчастий, часто изготавливается в храмах.

сёдзо-кикай (装造機械) — механический кукольный механизм, часто используется в Японии в контексте кукольных театров, представляя сложные, умные устройства, действующие как живые существа.

Инугами (犬神) — мифологическое существо в японской мифологии, дух собак, обладающий магической силой и часто выполняющий роль стража или охотника.

Торами-но-Сака (虎の坂) — Склон Тигра, место, где в мифах происходят сражения с демонами, место силы, оставившее следы великого зверя.

Бакэ-неко (化け猫) — мифическое существо в японском фольклоре, превращённая кошка с магическими силами, часто ассоциируется с привидениями и проклятиями.

Микацуки-но-ки (三日月の木) — "Дерево полумесяца", символизирует загадочность и связь с луной в японской культуре.

Ховитуди (保護実地) — мифический цветок, ассоциирующийся с местью и обманом, цветок, скрывающий свою истинную сущность под красивой оболочкой.

Кендо-ги (剣道着) — традиционная одежда для практики кендо (японское искусство фехтования на бамбуковых мечах). Кендо-ги состоит из куртки (худи) и брюк, символизируя дисциплину и уважение к учению.

Бака (馬鹿) — японское слово, означающее "дурак" или "глупец". Это слово может выражать разочарование или раздражение по отношению к себе или другим.

Тайё (太陽) — японское слово, означающее "солнце". В контексте текста оно используется как метафора, символизируя силу, стабильность и свет, который может не угаснуть.

Обия (帯) — пояс, который является частью традиционной японской одежды, особенно в кимоно или юката. Он часто украшен различными декоративными элементами и символизирует статус.

Татами (畳) — японские ковры, покрывающие пол в традиционных японских домах. Они используются и в боевых искусствах, как площадка для тренировок или состязаний.

Цукино (月野) — японское имя, означающее "Лунное поле". Это слово может быть связано с символикой ночи, темноты и мистики.

Ханамото (花元) — имя, которое можно перевести как "место цветов". Это слово связывается с природой, цветами, символизируя красоту и хрупкость жизни.

Фудзи (富士) — японская гора Фудзи, священное место, символ Японии. Гора Фудзи часто ассоциируется с чистотой, стойкостью и вечностью.

Ларенгеста — вымышленное имя, которое может символизировать могучее и величественное растение, которое горит как огонь, отражая его связь с силой и разрушением.

Гёка — также вымышленное имя, которое связано с элементами огня и тепла, символизируя мягкость и жизненную силу.

Огнецвет — вымышленное имя, которое может представлять необыкновенно редкое растение или сущность, обладающую огненной природой, её лепестки символизируют не только красоту, но и разрушительную мощь.

Цикл — в тексте используется как метафора, отражающая повторяющиеся события, которые неизбежно возвращаются, напоминая о судьбе и её неизменности.