第二の月 (Дайни но Цуки - Вторая Луна)

"痛みは私の力だ。彼らの叫びは私を形作る。"(Итами ва ваташи но чи카ра да. Карэ ра но сакэби ва ваташи о катасуку.)

"Боль — это моя сила. Их крики формируют меня."

Ичиносе Токугоро (一ノ瀬徳五郎)Известный японский садист и врач в эпоху Мэйдзи, прославившийся тем, что практиковал неэтичные эксперименты на людях, обосновывая их якобы научной ценностью. Его имя стало синонимом жестокости и циничного обращения с человеческой жизнью. Находясь на грани между психопатией и научным интересом, Ичиносе был уволен после того, как его эксперименты привели к смерти нескольких людей. Его жизнь и деятельность стали объектом множества обсуждений и споров в Японии того времени, особенно в свете его участия в медицинских исследованиях, проведенных в тюрьмах и военных лагерях.

В кого превращается Гинрогума?

Первая стадия: Пробуждение разрушения — 破壊の覚醒 (Хакаи но Какасэй)

Ветер сжимает меня, как когти дикой Тигры (虎, とら), проникая в кожу, будто воздух вытягивает всё тепло. Мышцы утрачивают плотность, пальцы скользят по воздуху, словно не касаются реальности. Дыхание рваное, тяжёлое — как если бы я вдыхал саму пустоту (虚無, きょむ).

На лбу вспыхивает первая луна (月, つき) — зловещая, как предвестие.

Тело наливается тяжестью. Каждый шаг — как удар, рассекающий землю, как лезвие меча, отбрасывающее свет (光, ひかり). Лапы сотрясают почву, ветер, как обезумевший дракон (竜, りゅう), гудит и повинуется мне. Я не просто двигаюсь — я прорываюсь сквозь пространство, ломая саму ткань реальности.

— Ты слишком быстр! — восклицает Шисуи (死水), его голос едва слышен в реве ветра.

Он поднимает вихрь, но его магия рассыпается, едва коснувшись меня. Я делаю шаг вперёд — земля трескается, как сломанные кости. Воздух скручивается в чёрные потоки (黒い流れ, くろいながれ), обвивая моё тело, как холодные цепи (鎖, くさり).

Я протягиваю лапу вперёд, сжимая тёмную сферу, как заключённую в руках душу.

— Всплеск тьмы (闇の波, やみのなみ) — прошептываю я.

Чёрные потоки срываются с пальцев, как грязь, падающая с неба, поглощая свет и проникая в заклинание Шисуи. Его магия исчезает, как тень под светом луны.

— Рука воздуха (風の手, かぜのて)! — выкрикивает он, откидывая ладонь вперёд.

Воздух взрывается, сгущаясь в гигантскую ладонь, что стремится ко мне, как смерть, протягивающая свои когти. Но мои тёмные потоки уже впились в неё, разъедая её структуру. Ладонь дрожит, теряет форму, растворяется в воздухе, как вода (水, みず) в песке.

Вторая стадия: Растворение в мраке — 闇の溶解 (やみのようかい)

На лбу вспыхивает вторая луна — ещё более зловещая, как глаза демона (鬼, おに).

Кожа теряет плотность, как пар, ускользающий в ночи. Границы моего тела начинают дрожать, исчезать, растворяться в воздухе. Глаза пустые, как блеск лунных звёзд (月の星, つきのほし) — стеклянные, светятся, как слепые луны, из которых сочится воздух.

Дыхание исчезает. Я больше не ощущаю собственного тела.

Я делаю шаг — пространство сжимается, как клешни раковины (貝, かい), сжимающие свою жертву. Ветер воет, ломая деревья, рвёт небо на части, как древний дух (精霊, せいれい), что разрушает мир. Мир дрожит, сопротивляясь моему движению.

Шисуи отступает. Его руки дрожат, сжимаются в печати, как умирающий зверь, боящийся наступления ночи.

Я не чувствую усталости. Я не чувствую ничего. Всё исчезло. Я есть воздух. Я есть разрушение. Я — сама тьма.

Один шаг — и Ями-Ёка (闇夜花, やみよばな) поглотит меня полностью.

Третья стадия: Рождение Бездны

На лбу вспыхивает третья луна — Миказуки.

Мир замирает. Воздух становится непокорным — он подчиняется мне. Лапы больше не касаются земли. Я парю, растворяясь в пространстве. Тьма (暗闇, kurayami) ползет из меня, поглощая свет.

Шисуи делает шаг вперёд. Его дыхание тяжело, глаза полны недоумения.

— Ч-что… это? — его голос сливается с завыванием ветра. Он пытается собрать печати. Он хочет сражаться с бурей, но буря становится его врагом. Лезвия воздуха сорваны с его рук, но не касаются меня. Вместо крови из ран вырываются чёрные языки мрака — нурэ-но-каёми (濡れの影).

Шисуи хватается за пустоту. Его пальцы дрожат. Он не видит врага. Он не понимает, что происходит с его магией.

— Почему? Почему не могу я тебя победить? — его слова — крик, полный отчаяния. Взгляд метается, он всё ещё верит, но с каждым моментом его вера ослабевает. Он снова складывает знаки, но кэй (気, дух) его не слушается. Она уходит, как чуждая тень, не поддающаяся.

Я шагаю. Легко, как тень, беззвучно.

Пространство трещит, ломается. Линии горизонта начинают исчезать, как если бы я шагал сразу в несколько мест. Тьма сливается с его взглядом, обвивает его разум. Шисуи ощущает, как его сила уходит. Каждый шаг становится бессильным. Магия, которую он всегда мог контролировать, теперь чужда ему.

Шисуи делает рывок, его дыхание прерывисто. Он всё ещё верит, несмотря на страх, но вера его дрогнула. Его магия ускользает, как ядовитая тень, ползущая по венам.

Снова печати. Он отдаёт себя вихрю, магия разрывает пространство, но исчезает. Буря теряет силу, её защита растворяется в пустоте.

— Яма-но-Кёма (山の狐) — Лиса горы.

Я протягиваю лапу. Тьма откликается на мой зов. Она подчиняется мне, но Шисуи не ощущает её мощь. Вместо этого он чувствует холод — замерзающий туман (凍結した霧, токэцу-сита кири). Это холод, который поглощает его, убирает все попытки сопротивляться.

Пространство рвется, трещины перерезают воздух. Буря исчезает. Шисуи остаётся один в бездне, окружённый мракобесием (闇に包まれた恐怖, ями ни цуцумарета кёку). Он стоит, не понимая, что происходит. Его магия бессильна.

---

Четвёртая стадия: Тень Бога-Они

На лбу вспыхивает четвёртая луна — Току-Ми (徳美).

Я больше не просто тварь. Моё тело — это разрыв в ткани мира. Я растворяюсь в ночи, как тень, скользящая по стенам.

— Ты исчез! — его глаза расширяются, он метает взгляд в пустоту. Он не понимает, не может найти меня. Он теряется в этом пространстве, не зная, что делать.

— Ты не должен быть здесь... — его слова звучат как вызов, но они тонут в пустоте, не имея силы. Я не в одном месте. Я — везде.

Вдруг я рядом. Пространство изменяется. Шисуи, не успев среагировать, делает рывок в другую сторону, но я уже там. Он не успел даже повернуться — я рядом, перед ним.

— Ты не можешь меня остановить! — магия в его теле вспыхивает. Его магия. Вихрь его магии стремится ко мне. Он пытается вернуть свою силу, но её уже нет. Его старания — тщетны, как последние попытки дышать в пустоте.

— Кагэ-но-Юиба (影の刃, Тень клинка).

Чёрные клинки появляются, но не касаются его. Я сдерживаюсь. Предупреждаю. Я мог бы нанести удар, но не делаю этого. Его глаза полны решимости, но его дух сломлен. Он не может победить. Его магия исчезла, а его воля ослабела.

---

Пятая стадия: Голод тьмы

На лбу вспыхивает пятая луна — Горюкан (五竜鑑).

Тьма поглощает всё вокруг. Она не просто тянет — она разрывает пространство. Воздух исчезает, тяжесть давит на грудь. Шисуи чувствует, как его силы уходят, как магия становится чем-то чуждым ему.

Он пытается подчинить магию в своём теле, сжимает руки в кулак, ощущая дрожь. Но магия уже не поддаётся. Она поглощает его усилия, уничтожая всё, к чему он прикоснётся. Шисуи ощущает, как его воля уходит, растворяется в пустоте. Это не страх. Это просто конец.

Шисуи не пугается. Его глаза полны решимости, но его тело уже не откликается. Он ищет решение, но его иллюзии умирают, сливаясь с тьмой.

Я поднимаю лапу. Моя тьма растягивается, растирает пространство.

— Куро-Наги (黒凪, Тьма бездны).

Тьма растягивается, разрывает всё вокруг. Всё, к чему я прикасаюсь, исчезает. Шисуи больше не дрожит. Но его тело напрягается. Он делает шаг вперёд.

Это не страх. Это осознание. Но силы его иссякли.

---

Шестая стадия: Пробуждение Бездны

На лбу вспыхивает шестая луна — Йокору (夜光).

Я исчезаю. Тьма поглощает меня. Я — это ничего. Небытие. Тишина. Свет исчезает, пространство теряется.

Шисуи чувствует, как воздух исчезает. Он пытается сделать шаг, но нет пола, нет земли. Его ноги не касаются ничего. Пустота поглощает всё. Его взгляд ищет меня, но я — уже не существую. Я просто тень, вечная тень.

— Ты не можешь уйти... — его слова едва слышны. Его голос исчезает в пустоте. Он продолжает стоять. Но уже нет меня.

Только конец. Но Шисуи стоит. Его глаза горят, как последняя искра.

---

Седьмая стадия: Завершение Падения

На лбу вспыхивает седьмая луна — Ки-Нока (鬼の花).

Мир замер. Где был Шисуи — пустота. Где был я — только конец. Ничего не осталось.

Но из пустоты раздаётся голос.

— Ещ-щ-щё не всё...!

Шисуи стоит, его глаза полны боли. Но он не падает. Он продолжает бороться. Его дух не сломлен. Он не сдаётся.

Я чувствую, как что-то внутри меня сжимается. Я — тоже не бессмертен. Эта борьба ещё не окончена.

Шисуи вздрагивает. Он, как и я, не готов к концу? Мы оба стоим на краю. Но кто будет первым?

---

Восьмая стадия: Восхождение Демона

На лбу вспыхивает восьмая луна — Тэки-Гоку (鉄極).

Мир восстанавливается. Я больше не просто сила. Я — власть. Я решаю, что будет, а что исчезнет.

Шисуи падает на колено. Его тело дрожит. Но это не от усталости. Это осознание, что он больше не может поверить в свою силу.

Он поднимает голову.

Я смотрю на него. В его глазах — вопрос.

Ёку-Они (欲鬼). Это не разрушение. Это конец. Но конец ли это для меня?

Девятая стадия:

На лбу вспыхивает девятая луна. Её свет — не яркость, а чистая тьма. Мрак разливается по небесам, поглощая всё на своём пути. Я превращаюсь в Ями-Ёку (闇翼).

Моя форма расползается с хлюпающим звуком, будто кто-то барабанит по лужам. Земля и воздух окутаны липкой тьмой. Я — тьма, сама сущность разрушения. Вытянутые конечности касаются земли, и она трещит под тяжестью моего присутствия. Всё сжимается: воздух, пространство — они не выдерживают. Глаза выдвигаются вперёд, и я чувствую, как растяжение приносит жгучую боль, а грудь охватывает ледяной холод, доказывая, что тепло моего сердца давно угасло. Свист! Глаза, словно кислотой, разъедают всё. Я раздираю их когтями, крича, как умирающий, оставляя на себе пять вертикальных шрамов и белый круг со шипами в глазах. Будто стоит мне лишь пожелать, и тьма поглотит всё во мгновение.

Я стою в центре этой пустоты. Тени, как затаённые воспоминания, скользят вокруг. Одна из них — живая, как древнее проклятие, поглощает статую Семеральда — памятник, заброшенный временем, но всё ещё ценимый для Шисуи.

— Неееееет! Статуя Семеральда — не просто пища для твоей силы! Это гордость демонов, которой восхищается каждый! — Шисуи скрипит зубами, и треск! Его зубы ломаются, как стекло. Он падает на землю. Рывок! Камни взлетают в воздух. Это не просто бег — он использует тьму, чтобы ускориться. Тень, тонкая как Слендермен (スレンダーマン), без лица, почти касается Шисуи. Руки его хватаются за квадратный блок. Толчок! Блок взмывает, а тень поглощает его, сопровождаемая резким порывом ветра. Шшш… Шисуи сдувает в мою сторону. Он летит сверху вниз, словно сокол, обрушившийся на воробья. Наши взгляды встречаются, и в этом взгляде — лишь бездонная тьма, поглощающая его. Мысли растворяются. Месть за статую теряет всякий смысл. Пустота. Холод, подобный замерзшей воде пещерного озера, окутывает тело, мышцы сдаются, и оно падает. Глаза закрываются. Всё исчезает. Мир растворяется, как будто его никогда не существовало. Я становлюсь частью этой всепоглощающей тьмы.

Шисуи передо мной. Его глаза резко открываются, в них — искра упорства, обжигающая болью и горечью прошлого.

— Гррр... Твои движения — жалкие попытки... кхм... — его голос дрожит, но в нём слышна решимость.

Он бьёт кулаком в землю, пытаясь подняться. Я щурюсь. Чёрная субстанция окутывает его тело, и я чувствую, как его магия угасает, как дым, оставшийся после пожара.

— Пусть твоя сила — лишь тень того, что ты можешь создать. Но в этой тени я вижу Семеральда... — произносит он, поднимаясь на ноги, на его лице мелькает хитрая улыбка, и слова пробуждают во мне древние силы: «О, неужели ты слабее меня?». Нет! Я стану сильнее тебя!

— Гррр, — я хлопаю пастью. — Почему ты всё ещё стоишь? — Мой голос беззвучен, но ощущается, как холодный ветер, пронизывающий каждую клетку.

— Потому что даже невозможное может стать реальным, если пытаться и не сдаваться! — отвечает он, тянет остатки силы. Бух! Он падает, ударившись подбородком, но снова пытается подняться. Руки его дрожат, как листья на ветру. Я смотрю на него, как на забытого, потерявшего всё.

Я собираю тьму в руках. Гул пустоты заполняет всё вокруг. Вопль медведицы, потерявшей детёныша, сливается с воем волков, оплакивающих своего вожака. Энергия сжимается, растёт в тяжести, словно сама вселенная склоняется под её давлением. Шисуи теряет себя: глаза становятся пустыми. Он ползёт назад, каждое движение выжимает из него пот, боль пронзает суставы, хруст костей слышится в тишине. В душе он хочет закричать от невыносимой боли. Бах! Голова ударяется о сакуру. Свежая кровь стекает по виску — чёрная, с едва заметными красными вкраплениями.

Я собираю силу. Мощь. И, создавая решающий момент, двигаю руку.

— Ями-Ёку (闇翼).

Удар. Это не просто сила. Это разрушение. Вечный мрак. Он ощущает, как земля рушится под ним, как исчезает воздух. Моя тёмная магия разрывает его грудь. Он не кричит. Он понимает: конец близок. И в этот момент, когда земля поглощает его, он осознаёт, что больше не дышит. Удар — и всё исчезает, оставляя только тёмные остатки.

Шисуи пытается восстановить силу. Но всё тает, как песок сквозь пальцы. Его магия, его желания — они растворяются в пустоте. Последний рывок — лишь тень былой силы.

Он падает. На колени. Хочет встать, но уже не может. Его грудь разрывается, тело трещит. В голове слышится только эхо: «Это конец». Тот, кого даже падение мира не сломило, сдался... В его глазах страх и осознание смерти. В этот момент он видит пустоту, которая стала ему чужда, а теперь — её часть.

И вдруг... Тяжесть в груди. Будто ледяные пальцы сжали его сердце, выдавливая последний воздух. В сумраке разума тени сливаются, сплетаясь в высокую, сутулую фигуру.

Шинаньодо (真南堂).

Лицо его скрыто глубоким капюшоном, но пустые глазницы горят жёлтым, как старый пергамент под огнём. Он — не просто появившийся случайно. Шинаньодо — часть древнего цикла, проклятия, которое связывает наши судьбы. Я, Шисуи, стал реинкарнацией своих ошибок, своих неисполненных обещаний. Мои неправильные поступки породили этот круг, от которого не уйти. И Шинаньодо здесь, чтобы напомнить мне: смерть — лишь новый виток, шанс исправить старые грехи. Он не даст мне умереть, потому что я должен столкнуться с последствиями своих поступков, вспомнить то, что я так старался забыть.

— В-сссспомни-и-и... — произносит он, его голос эхом разносится в моём сознании.

Гулкий голос, словно капля в колодце. Ветер тянет запах тлеющего ладана, цепляясь за кожу, проникает в лёгкие, оставляя горькое послевкусие.

— Про-ш-ш-шло-ое-е-... Оно… не тень… не сон… Оно живёт... в тебе-е-е... — слова, прорывающиеся сквозь шум боли. Пространство сжимается, кровь гулко отдаётся в висках. Перед глазами рассыпаются лоскуты памяти.

Всплывают яркие образы прошлого: я помню, как впервые столкнулся с магией, когда, полный гордости и иллюзий, выкрикнул: «Система эволюции демонов!» Всплывают воспоминания о тех моментах, когда я предавал себя, когда решения приносили страдания тем, кого я любил. Я вижу лицо Анабель — её смех, её тепло, когда она была моим светом, когда я уходил из деревни Хатаке, полный надежд, но и ошибок. Я помню боль от утрат, разочарование матери, после смерти Системи, её безжалостные удары, и одиночество, что преследовало меня в каждом шаге. Эти воспоминания ярки и болезненны. Они напоминают мне, что я должен исправить свои ошибки, что реинкарнация — не освобождение, а призыв к раскаянию.

Смех Анабель снова звучит в моём сознании, согревая сердце, и запах крови на ладонях, воспоминание о пощаде, когда её тёплая рука сжимала мои пальцы в благодарности.

— Чувствуешь? Это твои поступки... твои грехи... и добро, которое всё ещё весит на твоих костях... — шелестит Шинаньодо, шаг за шагом направляя меня в фиолетовый туман, где свет и тьма сливаются в одно.

И тут интрига становится явной: Шинаньодо, этот древний страж, говорит, что я — реинкарнация, призванная исправить ошибки прошлого. Он не даст мне умереть, пока не осознаю всю глубину своих потерь, пока не найду путь к искуплению. Его слова звучат как вызов, обещая начало нового цикла, нового пути, где смерть — лишь переход, а реальность — испытание, которое мне предстоит пройти заново.

Сикёку (四極)... Мир за гранью света и тьмы открывается передо мной, и я понимаю: мой путь только начинается.

— Новое задание: Исправь свои ошибки, иначе погибнешь. Награда: три эволюции. Срок: ошибка обозначает — конец.

Шисуи чувствует, как пустота сменяется, ярким солнцем августа, а в голове мелькает мысль: "Я снова в деревне Хатаке".

"Тот, кто не боится своих ошибок, способен победить". — говорю я себе, сжимая одеяло кровати.

Тем временем, не успев осознать, я ощущаю, как мир вокруг меня меняется. Песок стремительно скользит сквозь пальцы, воздух вязкий, как туман, поглощает всё на своём пути. Знакомое растворяется, оставляя только холодный след. 四極 (Сикёку)... Я снова на грани. В этом мире каждый шаг может стать последним.

Шорох в ушах — будто кто-то ступает по тому, чего уже не существует. Взгляд устремляется в темноту, где появляется светящееся пятно. И вот она — 雪女 (Юки-онна). Сила, не оставляющая ни малейшего шанса на борьбу. Её тень уже внутри меня, холод проникает в душу.

"Ты... Чувствуешь?" — её голос, как ледяной ветер, пронизывает меня насквозь, заставляя замереть. Её присутствие обрушивается, и я скользил по льду, не в силах остановиться. Каждый её шаг — не просто движение, а тяжёлый шрам на моей душе.

Её глаза, как огонь и лёд, пронизывают меня до самых глубин. Я теряю ощущения реальности, и вот она — существо, явившееся из тёмных недр.

— Ты был тем, кого я искала... — её слова разрывают тишину, её прикосновения пронизывают меня, оставляя следы холода, как умирающий свет.

Всё исчезает, как будто пространство превращается в пустоту. Земля под лапами растворяется, и я не понимаю, где я, где она, где реальность. Всё сливается в бездну тьмы, в вихрь ужаса.

Где-то в глубине ада, в мрачной пещере ネベリン (Неберин), по холодным каменным стенам ползут многоножки, сверкая словно раскалённая лава. Их шаги — резкие, отталкивающие звуки, отчетливо доносящиеся эхом в тишине этого проклятого места.

Слышу, как магма бурлит в глубине, словно сама пещера внутри лавового озера издаёт тихое, зловещее журчание — кап, кап, кап... Каждая капля, падающая с мраморных 石筍 (скалактитов), тяжёлая и вязкая, словно тянется к синему озеру, где, в его недрах, мерцает белое солнце.

Я медленно просыпаюсь. Руки потягиваются, расправляя сонные движения, и я чувствую, как мир вокруг переворачивается, как у летучих мышей, спящих вверх головой. В этом изменчивом пространстве каждый звук, каждый запах пробуждает меня к новой реальности.

— Запах… — произношу я тихо, чувствуя, как аромат древних мифов проникает в каждую клетку моего тела. Это тот запах, который я так долго искала. Он напоминает о моём приёмнике, о легендах о 冷香 (Рёка) — бессмертной девушке, вечно ищущей своего избранного.

Мои ноги начинают двигаться, почти инстинктивно, и я шепчу:

— 銀狼魔 (Гинрогума)... Ты чувствуешь? Я уже иду...

Каждый мой шаг — это движение в новый, непредсказуемый мир, где пламя, холод и звук сливаются в единое целое. В этом аду, где жизнь и смерть переплетаются, я пробуждаюсь к новому дню, где каждый вдох наполнен легендами, а каждый звук несёт откровение.

Внимание! В тексте присутствуют жестокие сцены, которые могут вызвать дискомфорт.

Я помню, как ледяной ветер кагэ (影) стонал, вгрызаясь в мою кожу, проникая под одежду. По заснеженным просторам Ледяного Града, где вечный холод правит судьбами, шли дети — рабы этой мерзости. Они таскали ведра и кирпичи, воздвигая холодные монументы древней магии Юки-онна (雪女). Их мучения — результат безжалостного режима, где слабость карается, а детская энергия превращается в топливо для силы владычицы. Каждый шаг этих детей, каждый вдох, наполненный болью и отчаянием, эхом отзывается в моей душе, как отголоски древней муки.

Юки-онны стояли неподвижно в белых кимоно (着物), сливаясь с бескрайними сугробами. Они не просто наблюдали, а контролировали порядок, и детские ручки дрожали, зная, что рано или поздно они падут от их неумолимых приказов. Их волосы, как замёрзший водопад, ниспадали по плечам, а на губах играла холодная, почти ласковая улыбка, скрывавшая безжалостную силу.

Кто-то упал. Кирпичи рассыпались. Рука Юки-онны, тонкая и страшная, с когтями, как острые льдинки, коснулась щеки одного из ребят. В одно мгновение он превратился в ледяную статую. Остальные продолжали путь, шаг за шагом, как марионетки (操り人形), ведомые неумолимым приговором.

Антарктида молчала, нарушаемая лишь звуками страдания и хрустом снега. Здесь не было гудящих машин — только холод и строгий порядок. Сотни детей, лишённых мечты и надежды, вынуждены трудиться, как инструменты в руках тиранов (独裁者). Где-то вдали пронзительный вскрик пингвина и хруст ломавшихся костей напоминали, что даже природа покорена этому аду.

Запах моего приемника пробуждал воспоминания, накатывающие волнами. И вот передо мной всплыла ещё более ужасная картина: моя мать — Тереза.

Она была высокой и хрупкой, как вытесанная изо льда. Её кожа казалась прозрачной, как заиндевевшее стекло, а тонкие жилы мерцали голубоватым холодом. Длинные, тяжёлые волосы ниспадали, как водопад инея, рассыпаясь ледяной пылью. Глаза её были бездонны, как промёрзшие озёра, а губы — бледны, почти неразличимы. Но когда она улыбалась, воздух наполнялся звуком трескающегося мороза, словно сама зима пела свою холодную оду.

Её руки, узкие и почти нечеловеческие, с длинными когтями, светившимися голубоватым сиянием, оставляли морозный след на всём, к чему прикасались. Дыхание её пахло зимним ветром, а голос, как шёпот снежной бури, заставлял кровь стынуть в жилах.

«ТЫ! Чее-го встала?!» — её крик прорезал воздух, как удар острых льдинок, растягиваясь, проникаясь холодом, обещая неминуемую боль.

«Хочешь, чтобы я... ковырялась... когтями... в твоих... —» Её голос, превращавшийся в ледяное эхо, разрезал мою душу.

Сердце сжалось, руки прижала к груди, и я заплакала. Слёзы мгновенно превращались в лёд, с грохотом падая на снег. Я умоляла, отчаянно пытаясь вырваться из этого ада, но мать лишь отдавала приказы — холодные, безжалостные, лишённые всякого сочувствия.

«Тас-кай... вё-дра... и-на-че ум-рёшь.» Короткие, резкие слова — как удары хрупкого стекла, разлетающегося в пустоте. «За-мёрз-нешь...» — вытянутое слово, проникающее в самые кости, словно пронизывающий морозный ветер. «Снача-ала... па-альцы почер-неют... потом гла-аза покро-оются ль-дом...» — каждое слово растворялось в холодном воздухе, оставляя за собой звенящую тишину. «Ты даже не по-оймёшь... когда переста-а-а-нешь ды-ышать...» — последнее слово исчезало, оставляя пустоту.

Внезапно мои руки охватили новые удары. Шиничи и Хидан — мои братья, два призрачных силуэта среди снежной пустоты — ворвались в мой мир. Они были выше обычных людей, их тонкие, вытянутые фигуры, словно выточенные морозом, излучали жестокость. Их кожа, бледная и стеклянная, с синеватым отливом, искривлялась презрением.

Шиничи резко вжал тяжёлый ботинок в мои бёдра. БОЛЬ. Кости треснули. Каждая клетка моего существа содрогнулась от удара. Я почувствовала, как кровь бешено струится, а резкий кашель прерывался воплями боли. Моя рваная одежда обнажала раны, кожа была залита кровью, и я, со слезами, сжимала руку, пытаясь прижать рану на бедре, надеясь хоть как-то остановить кровотечение.

Братья смеялись. Их жестокий смех эхом разносился по ледяному простору. Они носили чёрные синифуку (信服) — длинные меховые кимоно с широкими рукавами, отороченные белым мехом полярного волка, а под ними — тёплые хакама (袴), плотно облегавшие ноги. Их оби (帯), украшенные ледяными узорами, мерцали при каждом движении. Тяжёлые дзунари (脛当て) с железными пластинами с каждым пинком ломали кости, оставляя ледяные осколки в теле.

Их волосы, собранные в высокие хвосты и обвязанные лентами, казались заиндевевшими верёвками, а их когти, подобные ледяным кинжалам, блестели в мрачном свете. Каждый удар, каждый пинок — удар по моей душе, смешивавшийся с моими собственными криками, теряющимися в насмешливом смехе.

Но самый ужасный образ преследовал меня — отец. Его последний миг вспыхнул, как искра в вечном морозе. Я видела, как его тело палило холодом, как кровь, смешиваясь со снегом, превращалась в алые ручейки.

— Ты... сла-а-аба, — прохрипел он, его губы дрожали не от холода, а от ненависти. — Я... исп-рав-лю это...!

Каждый его удар — кара за мою слабость. Каждый взмах топора — напоминание, что в этом мире нет места тем, кто не может выжить.

В его глазах, полных безумия, сверкало намерение — убить.

Затем, в мгновение, раздался жестокий взмах массивного топора, покрытого инеем. Топор, с зазубренным лезвием, усеянным следами крови прошлых жертв, вылетел по дуге, направляясь прямо в мое плечо. Но тут произошло нечто удивительное: когда он замахнулся, моё тело внезапно покрылось ледяными шипами, как будто сама судьба отметила меня. И когда топор должен был ударить мне в плечо, эти шипы, словно стальные иглы, пронзили его грудь. Взмах топора обернулся не наказанием для меня, а карой для него. Его взгляд был безумным, а голос — срывшимся на ледяной крик, полным ненависти и решимости:

— Кх... Ты за-а-пла-тишь... за мою с-с-смерть, каждая секунда твоей жизни будет наполнена БО-О-ОЛЬЮ... Его слова, звучавшие, как эхо страдания, заставляли меня содрогаться.

Я помнила, как его хищная улыбка угасала, а тело застыло. В этот миг я поняла: больше не могу оставаться пленницей этого мира, не могу нести груз его тирании.

«Рёкуу... ты ухоо-дишь?» — раздался голос матери, словно наледь, растягивающая каждую гласную, холодный и окончательный. Её слова были приговором, печатью безысходности.

Но вот, когда я начала бежать, всё изменилось. В тот миг мать, пытаясь схватить мою руку, оставила во мне невыносимый холод, который стал последней каплей. Её ледяное прикосновение, словно клеймо, заставило меня осознать: чтобы выжить, я должна оставить всё позади. Я должна освободиться не только от Юки-онны и её приспешников, но и от тирании, навязанной воспоминаниями о матери и отцовской угрозе.

Бежать. Освободиться. Каждая капля крови, каждый шрам — не просто боль, а знак борьбы, напоминание о том, что я больше не хочу быть слабой. Я должна разорвать цепи прошлого, отпустить всё, что держало меня в оковах — даже память о матери и её ледяном прикосновении, даже ужас отца, который всегда доводил наказания до конца.

Сквозь боль и холод я слышала, как внутри меня затихают чувства, но в этот момент пробудилась решимость. В моей голове зазвучали слова, услышанные много лет назад из уст незнакомца:

«Что меня не убивает, делает меня сильнее.»

Фридрих Ницше. Его слова о боли и страданиях стали моим спасением, подтверждая, что мой побег — это не просто бегство от внешних угроз, а освобождение от внутренней тирании. Это очищение души, освобождение от памяти, которая держала меня в плену.

С каждой секундой, когда я убегала, я чувствовала, как часть этого кошмара отпадает. Мои раны, моя боль — всё становилось лишь тенью того, что было. Я оставляла позади не только страх и боль, но и свою мать, чей ледяной холод уже не мог меня удержать. В тот миг я осознала: я выбираю свободу, я выбираю жизнь без этих оков.

Я продолжала путь, как каги (影) — тень, в темноте, вечно скрываясь и прячась от того, что пыталось меня поглотить. В лицо мне дул жестокий ветер, как удар клыков куку (狐) — лиса, чьи пасти сжимаются, но не уничтожают. Всё, что я знала, уходило в туман, и лишь холодный лес, как огромный караван (行列) — процессия, теней, принимал меня в свои объятия.

Вскоре я растворилась в зимнем лесу. Солнце медленно поднималось, снег (雪) начинал таять, а капли, как слёзы, стекали по моим волосам, окрашенным кровью и болью. На земле оставались кровавые следы, но в груди зародилась пустота — свобода от прошлого, ясное понимание, что я больше никогда не вернусь в тот мир.

С каждым шагом лес становился всё более чуждым, как маками (真剣) — настоящий меч, отдалённые воспоминания о семье и доме, где каждое слово матери звучало как тама (玉) — драгоценный камень, украшение из кристаллов, но я уже не могла вернуться, не могла снова стать тем, кем была. Вспышка боли — и я шла дальше, несмотря на шум в ушах, несмотря на слабость.

И вот, через ледяной портал, я сделала шаг вперёд. Теперь я не чувствовала боль так, как прежде. Я была Рёку — измученная, но непокорённая, борющаяся за свою свободу. Мой побег был не просто бегством от Юки-онны (雪女) — снежной женщины; это было внутреннее очищение, освобождение от оков воспоминаний и страха. Мой побег был не просто исчезновением — это было настоящее гиме (儀式) — ритуал, избавление от прошлого, от этих ледяных цепей, что держали меня.

Я выбрала жить спокойно, чтобы стать сильной и свободной. Моя жизнь, обречённая на перемены, начиналась заново. Словно цубамэ (燕) — ласточка, я устремилась в небо, бросая всё позади, чтобы отыскать новый путь в мире, где не будет места для страха и страданий.

Воспоминания растворяются, уступая место моменту, который я ждала целую вечность. «Я стану жестче, чем моя мать!» — оскаливаю зубы, как кицунэ (狐), заставляя свою волю выйти на поверхность. Но внутри меня — не только решимость. Страх, забытые сомнения, как каге (影) — тень, обвивают мои мысли. Я чувствую, как мой пульс ускоряется, как напряжение сковывает меня. Этот момент не просто ожидание, это — сама суть того, что я должна стать. И я больше не могу отступить.

Я, Рёка, вхожу в этот мир, словно холодная каге (影) — тень, скользящая по забытым коридорам. Каждый мой шаг наполнен силой и жесткостью. Шаги, как удары молнии, точные и смертельные. Мой взгляд не даёт ни единого шанса. Внутри меня что-то, похожее на зверя, готовое прыгнуть. Я чувствую, как растёт тама (玉) — холод в каждой клетке. Я знаю, что это не остановить. Он будет первым, и он падет.

Гинрогума, поглощённый тьмой, уродует мир. Дубы скручиваются, засыхая в мгновение ока. Листья чернеют, в воздухе стоит зловонный, гнилостный аромат. Он хоронит природу под слоем тьмы. Его руки, эфемерные, сотканные из мрака, сжимаются судорогой вокруг тела Шисуи. Магия, извиваясь, проникает в каждый нерв, отравляя плоть. Ужас застывает в его глазах, но он не может издать ни звука — его сущность уже подчинена безжалостной тьме.

В этот момент, когда я смотрю на его страдания, не могу не задать себе вопрос: «Что, если бы я не сбежала? Что, если бы я нашла его?» Его тело — безмолвная оболочка страдания, и я не могу повернуть назад. Я не могу быть той, что была раньше.

Из глубин мрака я извлекаю Ёкано-тама (鋭寒玉) — сферу, похожую на морского ёжа. Её шипы сверкают в темноте, как ядовитые змеи. Без капли жалости я вталкиваю её в тело Гинрогума.

Шипы, будто ледяные иглы, впиваются в его плоть. Мгновение — и его мышцы судорожно сокращаются, словно океан в шторм. Раздаётся нечеловеческий крик. Хруст костей. Потрескивание жил. Тени пляшут по стенам. Воздух вокруг меня становится ледяным. Инеем (霜) покрывается моя кожа. Присутствие холода нестерпимо. «Ах... Блаженство... Будто по ледяному телу струится горячая кровь.»

Рёв. Стены разлетаются, словно под ударом торнадо. Его губы трескаются, кожа осыпается кусками. Дёсны кровоточат, алые потоки стекают по лицу. «Превосходно... Алый цвет тебе идёт больше. Я больше не чувствую пустоты в сердце. Каждый твой крик мучения наполняет меня, как ребёнка, открывающего мир.»

Его движения — это новая агония. Каждое сопротивление лишь усугубляет страдания: кости трещат, как сломанные нити марионетки. ХРУСЬ! Кости в ногах ломаются. Он валится на землю. Лужа крови расползается под ним. Он цепляется за землю, но руки скользят по собственной крови. Его пальцы срываются, брызги разлетаются на мою кожу. Я ухмыляюсь. Дрожь пробегает по телу. Смех вырывается, как у гиен (ハイエナ), нашедших добычу. Он пытается уползти, но тьма уже поглотила его, проникая глубже.

Хруст ветвей. Но за его тенью я вижу того, кем он был. Гибрид белого медведя и полярного волка. Он и его спутница заботились о детёнышах. Два медвежонка покоряли ледяные просторы Гренландии, стараясь угнаться за третьим — стройным волчонком, не похожим на братьев, но таким привлекательным в своей грации. Тогда он улыбался. Он жил ради них. Теперь он — сгусток тьмы, без сердца и души. «Только благодаря моим страданиям он вернёт прежние черты!» Но его плоть рвётся, ткани распадаются под натиском боли. Он больше не контролирует своё тело — оно стало ареной разрушения.

Его когти рвут воздух, хватают проклятый предмет, глубоко вонзившийся в грудь, но магия сжигает всё, что осталось от его сущности. Я наблюдаю, как его тело разрывается, а крики тонут в безмолвии. Тьма пожирает его живое бытие. Мышцы, дёргаясь, лопаются, как натянутые струны, а внутренности разрываются в безысходной агонии. Кровь фонтанирует, смешиваясь с магией, словно расплавленный металл. Обратного пути нет.

Ответа не будет. Его душа покидает тело, уносимая безжалостной болью. В его глазах больше нет борьбы — только пустота. Он стирается из мира, становясь безжизненной массой, неспособной противостоять тьме. Он разрывает живот когтями, тщетно пытаясь добраться до источника боли. Кровь хлещет, органы с глухим звуком падают на землю.

(Голос, как ледяной ветер, скользящий по коже. Каждое слово — шипение, проникающее в душу.)«Ты… ч-чувствуешь?.. Хо-л-лод… проникает… в твою плоть… Ш-шипы… как иглы… вонзаются… в тебя… к-к-каждый вдох… каждый шаг… всё… превращается… в невыносимую боль… и ты… не уйдёшь…»

(Пауза. Дыхание сливается с шипением льда, её слова словно выкованы из холода.)«Я… п-п-почувствовала… тебя… твое страдание… Лёд и огонь… во мне… Ты… тот… кого я… искала… Твое… существо… манило меня… как леденящий… ветер… сжигающий всё… на своём пути…»

(Шипы скрежещут, как нож по льду. Голос становится хищным и властным, как сама тьма, проникающая в каждое слово.)«Теперь… ты стал… частью… меня… Я… буду смотреть… как твоя боль… превращается… в крик… Ты… будешь страдать… пока… не поймёшь… что скрывает… этот дар… и… что такое… истинное… проклятие…»

Я говорю это, и мои слова, словно проклятие, разрывают его. Он хочет закричать, но голос тонет в удушающей боли. Он умирает в страдании. Его душа сгорает, оставляя лишь тень.

Гинрогума больше не существо. Он — чистая боль. Каждая клетка — орудие мучений, каждый вдох — новая пытка. Его тело растворяется в агонии, дух угасает в бездне тьмы.

Но перед последним мгновением он шепчет:

— Грррх... Кха... Ты-ы... когд-а убил-а-а своег-о отц-а... сстта-а-ла-а-а... ничем... кха... кха... кром-е-е... пеш-кки-и-и... в большой... гхрр... игре...

Я замерла на мгновение, сердце бешено колотится. Его слова будто вонзаются в меня, как ледяные иглы. Вопрос — так внезапен, так угрожающе точен. Что он знает? Как он может знать?

Но я не могу позволить себе сомневаться. В голове проносится молнией — я не пешка. Я — сила, которой он даже не может понять. Я не просто часть этой игры. Я её дзёси (女師), и его смерть — это моя победа.

«Я не пешка. Разве я не сильнейшая?» — мои слова звучат в тишине, холодно и уверенно, как приказ.

Станет ли Гинрогума её преемником?

Сноски:

Они (鬼) — японское слово, обозначающее «демон» или «злой дух». В японской мифологии они часто ассоциируются с разрушением, страхом и бескомпромиссной силой.

Шисуи (指水) — персонаж, который восхищается и противостоит этому садисту. Он способен манипулировать стихиями, но его силы не всегда могут сравниться с магией разрушения, с которой сталкивается.

Пища демона — термин, который может символизировать не только физическое уничтожение, но и поглощение душ, силы и эмоций, ставших источником существования этого садиста.

Ями-Ёка (闇夜か) — прямое значение «Тёмная ночь», может символизировать состояние абсолютного мракобесия, в котором персонаж становится частью разрушительной силы ночи.

Яма-но-Кёма — древний демонический термин, означающий "врата в мир тьмы", символизируя путь к абсолютному разрушению.

Кагэ-но-Юиба — "Клинки тени", демоническое оружие, управляющее силой тьмы, способное разрывать пространство.

Куро-Наги — мифическое существо, представляющее собой тёмную змейку, которая поглощает всё на своём пути.

Ёку-Они — "Демон-гибрид", соединение силы демона и человеческой магии, используется для разрушения и контроля над стихиями.

Ями-Ёку — "Тьма, превращённая в силу", магия, порождающая абсолютное разрушение и подчинение пространства.

Семеральд — мифический памятник, символизирующий гордость и наследие древних демонов.

Слендермен — известный мифический персонаж, часто изображаемый как высокая худощавая фигура с безликим лицом, символизирующий тень и безликую угрозу.

Медведица, потерявшая детёныша — метафора, изображающая скорбь и трагедию, ассоциируемую с потерей.

Сакура — японская вишня, символизирует хрупкость жизни и быстротечность существования.

Юки-онна — мифическая японская фигура, дух снега и льда, часто изображаемая как женщина с белыми волосами и холодной, смертельной красотой. Юки-онна ассоциируется с морозами и обычно убивает своих жертв, замораживая их.

Синифуку — традиционное японское кимоно, часто используемое самураями, обмотанное мехом, что помогает защищать от холода в условиях суровых зим.

Хакама — японские широкие брюки, которые обычно носят в сочетании с кимоно, их носили самураи и воины в древние времена. Они обеспечивали свободу движения в бою.

Оби — широкий пояс, который используется для закрепления кимоно или хакама. Он может быть украшен различными узорами, указывающими на статус владельца.

Дзунари — термин, обозначающий традиционные японские сандалии с жесткими подошвами, обычно сделанные из дерева или бамбука, которые носили самураи.

Кицунэ — мифическое существо в японской мифологии, часто изображаемое как лиса с магическими способностями. Кицунэ символизирует хитрость и умение адаптироваться к различным ситуациям.

Рёку — может быть личное имя или кличка персонажа, олицетворяющего силу, твердость и решимость, как указано в контексте.