Шёлковые оковы

Свет просачивался сквозь неплотно закрытые шторы, окрашивая комнату в мягкий золотистый оттенок. Аромат постельного белья, перемешанный с едва уловимым запахом тела, всё ещё витал в воздухе — тёплый, пряный, с ноткой чего-то почти мужского.

Моника лежала на животе, одна нога вытянута, вторая полусогнута. Голая, укрытая лишь мягким краем простыни, она спала, чуть приоткрыв рот. Её волосы были растрёпаны и волной спадали на подушку, отдельные пряди прилипли к щеке.

Всё тело чувствовалось приятной тяжестью — как будто оно устало не от бега или учёбы, а от чего-то более глубокого, более настоящего.

Будильник уже давно замолчал.

Где-то на периферии сознания Моника услышала слабый щелчок — капля воды ударила в раковине, звук легкого ветра за окном. Она повернула голову, прижалась щекой к прохладной подушке и, не открывая глаз, слегка улыбнулась. Потом чуть фыркнула — тихо, будто сама себе.

— Он был здесь, — почти шепотом, даже не в голос, а внутрь себя. — Это было наяву. Я не сплю.

Уголки губ дрожали от улыбки, пальцы автоматически провели по простыне рядом, и на секунду ей показалось, что кожа всё ещё помнит тепло его тела. Она вытянулась, выгнулась, как кошка, и зарылась лицом в подушку, задержавшись в этом моменте — коротком, сладком, ленивом. Было хорошо.

Очень.

Но всё испортил взгляд на часы.

— Чёрт... — выдохнула она, резко сев.

Циферблат показывал 08:42. Урок уже начался.

— Ну всё...

Она потянулась, провела рукой по лицу, снова засмеялась — чуть охрипшим голосом. Не злобно, не раздражённо. Просто с лёгкой иронией: ну, конечно, она не услышала будильник после такой ночи.

— Пойду на второй, — пробормотала она. — Иначе сдохну просто.

Школа

В школьной раздевалке было почти пусто — утренний поток уже давно прошёл. Моника шмыгнула внутрь быстро, почти бесшумно, как будто пыталась раствориться в стенах. Она была в своём любимом сером пальто, с распущенными волосами и, как ни странно, с лёгким блеском в глазах, который не смог бы скрыть ни один свитер, ни одна сдержанная школьная юбка.

Сняв верхнюю одежду, она быстро взглянула на себя в зеркало — неплохо. Даже очень. Губы чуть припухшие, но не броско. Щёки немного розовее обычного. Волосы — растрёпаны, но в этом было что-то красивое. Не нарочитое, не наигранное. Живое.

Когда она вошла в класс, на втором уроке уже шёл разгар объяснений. Кто-то повернул голову, кто-то сделал вид, что не заметил. Учительница только мельком посмотрела и кивнула — от Моники несло такой «причиной» опоздания, что на неё не хотелось сердиться.

Она села за парту, не открывая тетрадь. Просто положила руки на стол, сцепив пальцы, и посмотрела в окно.

Где-то в теле, внизу живота, всё ещё ощущалась та приятная усталость. Как будто мышцы помнили.

— Ты чего такая? — прошептала сзади подруга, склонившись к ней.

— Проспала, — Моника усмехнулась уголком губ.

Она прикрыла глаза на секунду — и перед ней всплыло, как он гладил её грудь, как шептал "малышка", как запах его кожи остался на её подушке.

Она не должна была об этом думать сейчас. Вовсе не должна. Но — думала.

Учитель что-то говорил у доски. Класс записывал. Моника просто смотрела на страницу своей тетради, не в силах сконцентрироваться. Она вспоминала, как шла по коридору утром, чуть покачиваясь, как внутри всё отзывалось на каждый шаг, как в душе вдруг снова потеплело при воспоминании: «ты сводишь меня с ума...»

Она снова прикрыла лицо рукой, будто потереть лоб — на деле пряча неуместную улыбку.

Нужно было быть обычной. Незаметной.

Но в этот день это было почти невозможно.

После урока Моника неторопливо шла по коридору. Всё вокруг — звонки, голоса, шорох шагов — казалось слегка приглушённым.

Но резко вернуться в реальность её заставил голос:— Эй, Моника! Подожди!

Она обернулась и увидела Фила — чуть запыхавшегося, с учебниками под мышкой и каким-то странным выражением лица. Сдержанная тревога, будто он готовился к разговору в голове весь день.

— Привет... — она остановилась, сдержанно улыбнувшись.

— Слушай... — он почесал затылок, потом поправил рюкзак, потом снова отвёл взгляд, — я хотел... Ну, типа, тогда... Вечеринка... Я переборщил. Прости.

Моника на секунду даже растерялась. Она смотрела на него с лёгким непониманием, а потом, словно вспышкой, вернулась в ту ночь — день рождения, алкоголь, танцы, то, как он тянулся к ней ближе, и как что-то пробормотал о том, что влюблён в неё уже сто лет. Тогда она просто отшутилась и отошла.

Она улыбнулась, чуть пожав плечами:— Забей. Я не злюсь. Серьёзно. Мы оба были... ну, не в себе. Пьяные. Это не считается.

Она даже тихонько хихикнула, как будто отмахнулась от этого эпизода, как от чего-то неловкого, но неважного.

Фил тоже усмехнулся, но в его глазах на мгновение скользнула тень. Его вроде бы устроил её ответ, но в то же время — задел. Он надеялся на чуть большее значение. Хоть какое-то. А она — просто улыбнулась, как будто это был глупый момент и ничего больше.

— Ладно, — он сказал мягко, уже тише. — Просто... ну... спасибо, что не игнорируешь.

— Конечно. — она кивнула и потянулась к двери, — Увидимся на литературе?

— Ага.

Он смотрел ей вслед немного дольше, чем позволительно. А она, уходя, едва сдержала тяжёлый вздох. Потому что в мыслях снова был не Фил. Не вечеринки. Не школа. А он.

Райан.

Чёрт, а ведь ещё только среда...

Выходя с дополнительных, она выдохнула в облегчении — день, несмотря на утреннее опоздание, прошёл удивительно легко. Она даже успела посмеяться с девчонками на перемене, ответить на контрольной уверенно, и почувствовать себя, пожалуй, впервые за долгое время... счастливой.

Пальцы сжали телефон в кармане. Моника достала его, не глядя разблокировала и привычным жестом открыла сообщения.

"Может заберёшь меня сегодня после школы? Я хочу тебя снова."Сообщение, отправленное ему ещё утром. Так и оставалось без ответа. Без прочтения.

Внутри что-то ёкнуло. Не резко, не больно, а как будто кто-то легонько, но неприятно, сжал грудную клетку.

Почему не прочитал? Чем он сейчас занят?

Она машинально убрала волосы за ухо и медленно спустилась по ступенькам, по-прежнему глядя в экран. Ноль уведомлений. Пусто.

Тревога разливалась по телу, как невидимый туман. Сначала тонкий. Почти неощутимый. Но с каждой секундой — плотнее, гуще. Она попыталась его разогнать: Может, у него просто совещание? Или сел телефон?.. Или он специально не читает?

— Чёрт, — прошептала она себе под нос и сунула телефон обратно в куртку.

Солнце уже клонилось к горизонту, в воздухе висела усталость, а у неё внутри — нарастал какой-то странный, липкий дискомфорт. Как будто её счастье от сегодняшнего дня вдруг стало неуместным, каким-то нелепым — если его, Райана, в этом дне вообще не было.

Она остановилась у школьного забора, опёрлась на него плечом, прикрыла глаза и мысленно сказала:

Ты ведь не можешь просто исчезнуть... после той ночи. Не можешь.

Она сидела на заднем сиденье такси, молча уставившись в телефон. Экран ярко светился в её руках, но она почти не видела, что именно листает. Лента Instagram скользила под пальцем бесконечной пеленой чужих жизней: чьи-то кофе, селфи, собак, чужие поцелуи. Её лицо было спокойным, почти безжизненным — она как будто выключилась.

За окном проплывали улицы, знакомые дома, вывески. Внутри всё притихло.

И вдруг — вибрация.Уведомление всплыло сверху экрана: "Райан: заберу тебя со школы через полчаса."

Моника едва не выронила телефон. Сердце дернулось так резко, что дыхание сбилось. В висках будто что-то щёлкнуло.

Она быстро глянула в окно — знакомые дома уже мелькали, до её улицы оставалось два квартала.И тут, почти на автомате, сорвалось:— Пожалуйста, разверните! — голос прозвучал слишком резко.

Таксист дёрнул взглядом в зеркало, удивлённо приподнял брови.Моника сглотнула, стараясь взять себя в руки, и уже мягче добавила:— Я... кое-что забыла в школе. Можем вернуться обратно?

Он кивнул, не задавая лишних вопросов, и машина плавно развернулась на перекрёстке.

Она откинулась на сиденье, крепче сжимая телефон в ладони. В груди всё дрожало от предвкушения и странного волнения.Через полчаса... значит, я успею...

Она смотрела на экран, и буквы его короткой фразы будто засветились внутри неё теплом.Одно-единственное сообщение, а её тело уже реагировало быстрее, чем мысли.Не было никаких планов, никакой логики — только импульс.

Руки, едва дрожащие, машинально спрятали телефон в ладонь, будто она держала что-то запретное и драгоценное.Внутри всё сжалось и одновременно распахнулось.Словно мир вокруг замер, а её внимание сузилось до одной точки — он едет за мной.

Всё остальное перестало иметь вес: расстояние, дела, то, что она уже почти дома.Она могла бы просто выйти из машины и подняться в свою комнату, но... её будто магнитом тянуло туда, к нему, обратно в ту точку, где он появится.

И эта сила, которую он имел над ней, пугала и опьяняла одновременно.Она осознавала это — и всё же не сопротивлялась.Наоборот, в этом подчинении, в этой мгновенной готовности рвануть к нему, было что-то сладкое.Что-то, что делало её дыхание рваным, а сердце — шумным и горячим.

Иногда, оставаясь наедине с собой, она ловила себя на мысли, что даже боится представить, насколько сильно он проник в её внутренний мир.Это было не просто влечение или любопытство — это была странная, почти необъяснимая тяга, от которой становилось одновременно жарко и тревожно.

Она осознавала, что реагирует на него слишком быстро, слишком легко сдаёт позиции, позволяя перестраивать свой день, свои мысли, своё настроение одним его словом.И где-то в глубине эта зависимость её пугала — ведь в ней было что-то, что лишало контроля.

Но, как ни парадоксально, именно это чувство подчинения и сводило её с ума.Она хотела его — хотела до дрожи, до головокружения, до того, что забываешь дышать.Хотела не только его прикосновений, но и самой этой власти, что он имел над ней.Словно её тянуло к краю, откуда можно упасть, и она не просто не пыталась отойти — она делала шаги ближе.

И при всём этом она до конца не понимала — почему именно.Было ли это любовью, страстью или чем-то более тёмным, что прорастало в ней, — ответа у неё не было.Ей оставалось лишь признать: она хотела этого, даже если разум иногда пытался сопротивляться.

Она выскочила из такси почти на ходу, бросив на заднее сиденье несколько купюр, даже не проверяя сдачу, и на бегу сказала короткое:

— Можете не ждать!

Её шаги по тротуару были быстрыми, почти стремительными, каблуки ботинок чётко отбивали ритм по плитке, а в груди всё ещё гулко отдавался тот самый толчок — короткое, но мощное «заберу через полчаса».Волосы чуть разметались по плечам, пальцы крепко сжимали ремешок сумки, словно это помогало удержать равновесие.

Здание школы виднелось уже впереди, и в этот момент Моника поймала себя на том, что в буквальном смысле мчится обратно, забыв обо всём остальном.Ни о том, что могла показаться странной, ни о том, что могла привлечь ненужное внимание — всё это растворилось в одной единственной мысли, в одном импульсе, который толкнул её сюда.

Не прошло и нескольких секунд, как в тишине коридора зазвонил телефон. Моника достала его из кармана, и, увидев имя на экране, едва заметно задержала дыхание.

— Я жду на парковке, — его голос был низким, спокойным, но в нём чувствовалась та самая тихая властность, от которой у неё всегда перехватывало внутри.

Она прижала телефон к щеке чуть крепче, будто хотела задержать этот момент, и, не отвечая больше ни слова, положила трубку. Внутри всё уже наполнилось мягким теплом, которое быстро разливалось по телу, вытесняя усталость.

Шагая к парковке, она не могла избавиться от улыбки, что то и дело появлялась на губах. Сегодня он был за рулём сам — редкость, почти как маленькое исключение из их привычных правил. Обычно он ездил только с водителем, но сегодня... сегодня он приехал один, по понятным причинам.

Её взгляд сразу нашёл его автомобиль — чёрный Mercedes-Benz S-Class. Когда она подошла ближе, водительская дверь открылась, и он вышел. В тот же миг мягкие снежные хлопья, закружившиеся в холодном воздухе, начали оседать на его плечи и волосы. Белые точки на фоне тёмного пальто выглядели почти нереально, будто он сошёл с кинематографического кадра — чёткий, высокий, уверенный в каждом движении.

Он чуть прищурился, глядя на неё, и в этот момент снег стал казаться ещё тише, а расстояние между ними — короче, чем было на самом деле.

Моника, словно забыв обо всём вокруг и даже не замечая, где она находится, уже почти рванула к нему навстречу, чтобы обнять. Но вдруг услышала резкий голос сзади, который прервал её порыв.

— Моника, ты разве не ушла? — знакомый, слегка раздражённый голос Фила.

Она резко обернулась, закатив глаза и чуть вздохнув — как же он её достал.

Райан, заметив эту сцену, чуть прищурился и с лёгкой ухмылкой наблюдал за происходящим.

— Нет, — спокойно сказала Моника, поворачиваясь обратно к Райану. — Я задержалась на дополнительных, но мне уже пора. Пока, Фил.

Фил подошёл к ним, протягивая руку.

— Здравствуйте, мистер Моррис, — сказал он с ноткой дружеской формальности.

Райан пожал ему руку, перчатки из чёрной кожи тихо шелестели при этом движении. Его взгляд был спокойным, но в нём сквозила лёгкая уверенность и контроль над ситуацией.

Моника стояла рядом, ощущая, как атмосфера вокруг наполняется тонкой игрой взглядов и невысказанных слов.

Фил стоял рядом, не отступая, и вдруг, словно стараясь завязать разговор на нейтральной волне, пробормотал с лёгкой улыбкой, которая звучала чуть неуклюже:

— Знаешь, той ночью, я сам не знаю что на меня нашло... как-то странно всё вышло. Может, сходим куда-нибудь, просто поговорим и обсудим? Без всяких заморочек.

Моника почувствовала, как внутренняя тревога слегка подпрыгнула, а в груди — странное сжатие. Её глаза метнулись к Райану, который смотрел на Фила с лёгким нахмурившимся выражением, будто пытаясь понять, о чём тот вообще.

Райан молча хмурился, но не вмешивался — явно не в курсе того, что стоит за словами Фила.

Моника сглотнула и быстро ответила, пытаясь сменить тему и смягчить ситуацию:

— Пожалуй, сейчас не время для таких разговоров, Фил.

Внезапно в груди появилось тяжёлое чувство неловкости, словно воздух вокруг сжался.

Райан нахмурился и спокойно спросил, чуть наклонив голову:

— Не просветите о чем речь?

Фил, поймав интонацию, мгновенно понял, что ляпнул лишнее. Его улыбка застыла, и он поспешно стал менять тему, будто пытаясь исправить ситуацию.

— Ах, да... ничего такого, это было на дне рождении Моники, она просто не совсем поняла моего подарка, — пробормотал он, отступая назад. — Просто хотел... извиниться. Ладно, мне пора, до завтра Моника и до свидания Мистер Моррис.

И без дальнейших объяснений Фил повернулся и ушёл, оставив Монику и Райана наедине с напряжённым молчанием.

Первые десять минут в машине они ехали в полной тишине. Только тихое шуршание шин по асфальту нарушало покой, и оба словно погрузились в свои мысли. Моника нервно смотрела в окно, пока не решилась прервать молчание.

Легко накрыв его ногу своей ладонью, она мягко провела по ней пальцами и чуть промурлыкала:

— Куда это мы с тобой едем?

Райан на мгновение замялся, задержав взгляд на её руке. Потом, выдержав паузу, спокойно ответил:

— Позвони матери, придумай причину, что сегодня задержишься. Она будет беспокоиться.

Моника улыбнулась и, доставая телефон, произнесла с игривым оттенком в голосе:

— Надо же... Даже изменяя, ты думаешь о её спокойствии. Ты просто идеальный.

Она слегка посмеялась, листая телефонную книгу в поисках контакта мамы.

— Плохая шутка, — тихо ответил Райан, но в его голосе не было раздражения — скорее, лёгкое удивление.

Сообщив матери, что задержится и будет заниматься дома у подруги, Моника положила телефон и слегка повернулась на сиденье, разворачиваясь к Райану боком. Её взгляд упал на него, и она невольно задержалась на деталях.

Он сидел в темно-коричневом пальто — строгом, но с изящным силуэтом, который подчёркивал его мощную фигуру. Кожаные перчатки аккуратно облегали его руки, словно в них заключалась сила и власть, мягко контрастируя с мягкостью её прикосновений. Очки — тонкая металлическая оправа и слегка затемнённые стекла — придавали ему вид серьёзного человека, но в глазах за ними пряталась какая-то нежность и теплота, которую она знала только она.

Моника почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло — смесь удивления, волнения и странного спокойствия. Он был одновременно близким и недосягаемым, сильным и уязвимым — загадкой, которую она всё больше хотела разгадать.

Она чуть наклонилась вперёд, почти не дыша, пытаясь запомнить каждый изгиб его лица, каждую мелочь — как будто в этот момент они были одни на свете.

Она тихо спросила, чуть наклонив голову в сторону окна:— Мы едем в отель? Мы будем трахаться?

Он улыбнулся, но ответил спокойно:— Нет, хочу с тобой поужинать.

Пауза длилась всего пару секунд, прежде чем он добавил, почти шепотом:— И нам есть о чем поговорить.

Моника лениво потянулась, расслабив плечи, и с легкой улыбкой проворчала:— Нууу, только не это... не люблю, когда ты серьезничаешь.

Он повернул к ней взгляд, и голос его стал чуть мягче:— А что ты хочешь?

Она посмотрела на него, глаза чуть прищурив, и ответила тихо:— Я хочу, как вчера.

Впервые за последние полчаса на его губах появилась настоящая улыбка. Он спросил с игривым интересом:— А что было вчера?

Она закрыла глаза, словно вспоминая, и с нежностью прошептала:— Мне никогда ещё так хорошо не было.

— Ты был таким... — начала Моника, но не смогла подобрать нужное слово.

Он, улыбаясь, тихо спросил:— Каким?

Она немного замялась, затем решительно взяла его за руку, словно ища в этом прикосновении силы и уверенности:— Ты был очень нежен... и я буквально таяла. Я хочу, чтобы ты был таким только со мной.

На мгновение она замолчала, сжала пальцы на его руке и быстро добавила:— Нет... я не хочу, чтобы ты вообще был с кем-то, кроме меня.

Он улыбнулся, и в этот момент Моника, не удержавшись, потянулась к нему и нежно поцеловала.

— Тише, я за рулём, — тихо произнёс он, и она чуть сползла вниз, прижавшись к его плечу. Его запах — глубокий, тёплый, с нотками древесного аромата и лёгкой горчинкой табака — нежно обволок её, заставляя сердце биться быстрее.

Она провела языком по его коже, нежно обводя шею, она ласкала, словно впитывая каждую частичку этого момента. Он слегка прикрыл веки, выражение на лице расслабилось, в уголках губ появилась тонкая улыбка — было видно, что ему это нравится.

Он провёл рукой по её волосам, мягко поглаживая пряди, и прошептал:— Моя девочка...

Ужин

Они подъехали к одному из самых изысканных ресторанов города — с итальянской кухней, где каждое блюдо было как произведение искусства. Витражные окна, приглушённый свет канделябров и тонкий аромат свежей базилики в воздухе создавали атмосферу настоящей романтики.

Официант провёл их за столик, укрытый за массивной мраморной колонной — уединённое место, где их могли видеть лишь самые внимательные, и то лишь мельком. Здесь, в тени колонны, казалось, будто весь мир вокруг исчезал, оставляя их наедине друг с другом.

Моника аккуратно разложила на коленях тонкую льняную салфетку, её пальцы едва касались ткани, и с лёгкой улыбкой прошептала:— Ты специально выбрал это место, чтобы полапать меня, да?

Райан только усмехнулся, его глаза блестели сдержанной страстью, и в этот момент между ними повисла тихая, напряжённая пауза, наполненная обещаниями и немым взаимопониманием.

— Знаешь, — начала она тихо, — иногда я боюсь, что всё это  сон, который может закончиться в любой момент. С тобой у меня такое ощущение, что ты можешь исчезнуть из моей жизни в любую секунду.

Он улыбнулся, но в его глазах мелькнула лёгкая грусть.— Брось, — сказал он.

Медленно, почти неуловимо, их руки встретились на столе, пальцы переплелись, и в этот простой жест вплелась вся нежность и надежда, что они успели накопить.

Вокруг казалось, что весь мир замер — только тихий шёпот свечей и мягкое звучание музыки создавали фон для их сближения.

Райан заглянул ей в глаза, и вдруг лёгкая улыбка сменилась на более серьёзное выражение.— Есть кое-что, о чём я хочу с тобой поговорить.

Моника чуть напряглась, готовясь к чему-то важному. И сердце, что сейчас билось в такт с его, словно предупреждало — этот вечер ещё не закончен, и многое впереди.

Райан медленно отпил глоток красного вина, и его взгляд, задумчивый и чуть отстранённый, задержался на Монике, которая аккуратно наматывала карбонару на вилку.

Она заговорила, чуть робко:— Ты правда любишь меня?

Он чуть наклонился через стол, его взгляд стал мягче, но в нём было что-то цепкое, от чего становилось трудно дышать. Его голос понизился до почти интимного шёпота:— Иногда, Моника, то, что мы называем любовью... — это не просто слова или чувства. Это когда ты уже не можешь отпустить того, кто стал твоей частью. Мы с тобой слишком глубоко зашли, чтобы притворяться, что можно всё забыть.

Он коснулся её руки, едва-едва, почти невинно, но задержал пальцы чуть дольше, чем следовало.— Ты ведь понимаешь... я знаю тебя так, как никто другой. И ты знаешь меня. Это наше. И я не позволю этому исчезнуть. Даже если ты когда-то решишь иначе.

Он отпустил её руку, откинулся на спинку стула и сделал глоток вина, будто вернулся к обычному ужину, оставив её с горько-сладким ощущением, что в этих словах было и обещание, и предупреждение.

Он посмотрел на неё вновь, пытаясь прочесть её реакцию, словно сам ещё не до конца понимал свои слова. Его слова вползали в неё медленно, будто кто-то разливал по венам тёплый и вязкий мёд. Это было не совсем то, что она хотела услышать — она мечтала о прямом, ясном признании, о словах «я люблю тебя»... Но он говорил иначе. И всё равно от этого становилось тепло и страшно одновременно.

Она чувствовала себя маленькой девочкой напротив взрослого мужчины, который знает больше, видит глубже и решает, как будет правильно. Его уверенный голос, мягкий, но непререкаемый, обволакивал, как тёплое одеяло, под которым нельзя пошевелиться.

Да, где-то внутри что-то болезненно сжалось от обиды — он будто снова поставил между ними невидимую грань. Но сильнее всего было другое чувство: сладкая покорность. Она знала — что бы он ни сказал, она примет. Потому что он — её Райан. И потому что без него она не знала, кем быть.

Он медленно поднял руку и провёл тёплой ладонью по её щеке — этот лёгкое прикосновение вызвало в ней волну знакомого трепета и одновременно отголосок боли.

— Моника... — его голос стал мягким, тихим, почти шёпотом, — я всё ещё ... тот день. Когда я... ударил тебя. Это не уходит из моей головы. Никогда.

Он наклонился чуть ближе, глаза его были глубоки и серьёзны, словно он действительно заглядывал ей в душу:— Я не должен был так поступать. Никогда. И я обещаю тебе, что такого больше не повторится.

Пауза, он чуть улыбнулся, но в его улыбке чувствовалась горечь:— Знаешь, было больно не только тебе. Мне тоже. После того случая я чувствовал... словно разбил часть себя, которой не могу управлять. Я не такой человек, Моника. Никогда им не был.

Он провёл ладонью по её щеке ещё раз, медленно, словно проверяя, что она услышала его.— Если я сорвался, значит, что-то глубоко внутри задело меня — то, что я не могу объяснить словами. Ты для меня очень важна. И я боюсь потерять тебя.

Она сидела, словно замороженная, ощущая тепло его руки на щеке, и в голове звучали его слова. С одной стороны — жалость к нему, будто он тоже пострадал, словно их боль была каким-то общим проклятием. С другой — тонкая иголка сомнения и грусти, что то, что она хотела услышать — искреннее и простое признание — опять осталось за кадром.

В глубине души она знала: он не идеален. И это правда, что иногда он срывается, причиняет боль — не только ей, но и себе. И всё же, несмотря на этот шрам в их истории, ей хотелось поверить в то, что он действительно сожалеет.

Он говорил с такой теплотой, что внутри вдруг проснулась тихая покорность. Она могла оправдать всё — и пощёчину, и эти сложные слова. Потому что любить Райана значило принимать его целиком, со всеми тенями, даже если порой эти тени причиняли боль.

Райан вдруг тихо взял Монику за руку, не давая ей и шанса отвести взгляд. Его пальцы были твёрдыми, но нежными, словно обещая, что сейчас она не останется одна. Он медленно притянул её к себе, и её тело почти без сопротивления поддалось этому движению — потому что где-то глубоко внутри она всё ещё искала этот якорь безопасности, пусть и такой сложный, запутанный.

Его объятия были холоднее, чем она ожидала — в них не было лёгкой беззаботности или свободы, скорее крепость и сталь, из которой нельзя выбраться. Он обвил её руками крепко, почти сжимая, но не до боли — на грани, где дискомфорт становится способом контроля.

— Ты моя, — прошептал он так низко, что слова почти потерялись в тишине. — Никто тебя не тронет. Никто, кроме меня. Я знаю порой я могу быть резким.

Она чуть отстранилась от него, и её глаза, блестящие от сдерживаемых эмоций, встретились с его взглядом.

— Я всё же надеюсь, что этого никогда больше не повторится, — сказала она тихо, почти шепотом, стараясь вложить в слова всю свою веру и одновременно страх.

Райан наклонил голову, его губы едва коснулись её уха, голос был мягким и спокойным, но в нём звучала твёрдость, которая не допускала возражений.

— Не думай об этом, — прошептал он. — Это то, что нужно просто вычеркнуть из памяти. Мы оставим это там, где ему и место — в прошлом. И не будет ни слов, ни воспоминаний. Просто забудь.

Он снова притянул её к себе, словно этим прикосновением хотел стереть все сомнения и страхи, оставляя только своё присутствие и обещание, каким бы тёмным оно ни было.

Он снова притянул её к себе крепко, так что дыхание их слилось в одно, и тихо сказал:

— И не отталкивай меня больше.

Пальцы его ловко завели прядь её тёмных волос за ухо, лаская кожу, но в его взгляде пряталась властная тень, будто он проверял, кто здесь контролирует ситуацию.

— А теперь расскажи, — продолжил он, голос стал чуть глубже, — о какой ночи шла речь, о которой этот засранец говорил?

Моника чуть усмехнулась, играя на грани между вызовом и покорностью, и в её глазах мелькнула искорка, будто она знала что-то, что он ещё не понял.

— Да там ничего особенного, — слегка усмехнулась она, пытаясь скрыть настоящие чувства за простыми словами.

Но Райан не удовлетворился таким ответом. Его взгляд стал более напряжённым и проницательным, словно он ждал чего-то большего. Он не спешил отводить глаз, в них читалась смесь недовольства и ожидания.

Он слегка отстранился, взял бокал и, глядя прямо в её глаза, сказал холодно и без тени сомнения:

— Ни за что не поверю, что ты с ним спала.

Моника вдруг чуть не подавилась, словно слова ударили её по горлу неожиданной тяжестью. Она едва справилась с дыханием, ощущая, как внутри всё сжимается — и обида, и стыд, и что-то ещё, что она не могла сразу назвать.

Райан чуть подался вперёд, локти его легли на стол, и в этой позе было что-то хищное, но выверенно спокойное. Он смотрел на неё тихо, почти ласково, но за этой мягкостью пряталась твёрдая, непробиваемая уверенность.

— Ты не могла, — произнёс он медленно, словно каждое слово должно было утвердиться в её сознании. — Ты любишь только меня.

Он говорил не вопросом и даже не утверждением — это звучало как истина, которую нельзя оспорить. Его глаза были внимательными и выжидающими, но не в поисках правды — он ждал её подтверждения, того самого короткого кивка или тихого «да», которое поставит точку и закроет тему.

Тепло его предыдущих прикосновений ещё жило на её коже, и эта смесь нежности и железной уверенности давила сильнее, чем любая грубость. Она чувствовала себя маленькой девочкой под взглядом взрослого, который всегда знает, как правильно, и не оставляет ей права на сомнения.

Она отвела взгляд, будто пыталась найти спасение в узоре скатерти, но его слова продолжали давить, как невидимая рука на горле.

— Я... — начала она, но голос дрогнул.

Райан тихо, почти незаметно, придвинулся ближе, так что она почувствовала его дыхание у своей щеки. Его ладонь снова коснулась её лица, на этот раз мягче, но крепко, не позволяя отстраниться.

— Скажи, — тихо, почти шёпотом, но с властной ноткой, — что я прав.

Он смотрел на неё так, будто в его глазах было только одно допустимое продолжение этой сцены.

— Ты любишь только меня, Моника, — повторил он медленнее, почти лаская каждое слово. — И у тебя не было, и не будет никого другого.

Внутри неё поднялась волна странной смеси — облегчения и тяжёлой покорности. Часть её хотела бросить вызов, сказать, что он не имеет права диктовать, что она чувствует... но другая, более тихая и слабая часть, всё так же жадно тянулась к его одобрению.

Её губы приоткрылись, и она выдохнула короткое, почти неслышное:

— У нас ничего не было, я люблю только тебя.

И в тот же момент почувствовала, как его руки чуть крепче обвили её, словно он запирал этот ответ внутри неё, делая его частью её самой.

Его губы едва заметно тронула удовлетворённая тень улыбки, но в глазах всё ещё оставалась та настороженность, которой он никогда не скрывал, когда дело касалось её.

— Вот так, — произнёс он тихо, почти одобрительно, как будто она сдала важный экзамен. — Запомни это.

Он провёл пальцами по её волосам, задержавшись у затылка, и слегка притянул её голову к себе так, чтобы она оказалась ближе, чем ей было комфортно. Его взгляд держал её, как невидимый замок.

— Ты знаешь, — продолжил он, понижая голос, — что я не прощаю предательства. Но я верю тебе. Потому что ты моя. Всегда была.

В его словах не было угрозы в прямом виде — только та особая тяжесть, от которой становилось ясно: если она когда-нибудь выйдет за эти границы, он узнает и этого не простит.

Моника чувствовала, как его тепло окутывает, но под этим теплом пряталась стальная хватка. И в этой хватке было всё — и её защита, и её тюрьма.

Она кивнула, не решаясь сказать что-то ещё, а он, будто удовлетворённый её молчаливым согласием, наклонился ближе и коснулся её виска губами, как будто ставил печать на её словах.

— Так, — он чуть прищурился, — и о чем тогда был разговор?

Моника выдохнула, стараясь говорить ровно:— Это правда не важно. Он был просто приглашённым на день рождения. И... начал мне признаваться в любви, говорить, что я достойна лучшего и всё такое.

Райан не удержался и усмехнулся, даже покачал головой, откинувшись на спинку стула:— Достойна лучшего? Сосунок в Urban Outfitters, который после школы поступит в какой-нибудь Brentwood Community College, откуда в лучшем случае выйдет с дипломом и зависимостью от чего-нибудь покрепче?

Он насмешливо фыркнул, скользнув по ней взглядом:— Богатая семья ему не поможет, Моника. Таких, как он, жизнь быстро ставит на место. И знаешь, чем он будет через десять лет? Тем самым парнем, который будет в баре рассказывать, что когда-то чуть не встречался с девушкой получше... а на деле — просто слабак, неспособный ни на что.

Он взял бокал и сделал медленный глоток, всё ещё глядя на неё, как будто этим подводил жирную черту под разговором.

— Пожалуйста, перестань, — перебила его Моника.

Райан спокойно отпил из бокала и лениво кивнул официанту, давая знак принести счёт. Затем он снова потянулся к ней, обвил руками, прижал ближе, так что она почувствовала его уверенное тепло и ту привычную властную хватку, от которой сердце начинало биться чаще.

— Он прав только в одном, — тихо сказал он, глядя в её глаза. — Ты достойна лучшего.

Он провёл пальцем по линии её подбородка, слегка приподнимая её лицо.— И именно поэтому, Моника, я здесь, сейчас рядом с тобой.

В его голосе не было ни просьбы, ни сомнения — только твёрдое решение, которое она знала: изменить нельзя.

С одной стороны, в его словах звучала правда — она действительно достойна лучшего. Но «лучшее» для него означало только одно: полное подчинение, растворение в его контроле.

В этой тишине, между их телами и его решимостью, она осознала — сопротивление бесполезно.

Он не отпустит. И она не сможет уйти.