Семейная идиллия

(Глава содержит элементы 18+)

В полумраке кабинета, за массивным письменным столом, Райан сидел в своём кресле — уверенный, властный, неподвижный. Его взгляд был прикован к Монике, которая стояла на коленях прямо перед ним, у самой кромки стола.

Она медленно опустила руки на его брюки, осторожно проводя пальцами по ткани, словно изучая каждую складку, каждый изгиб. Её движения были нежными, но решительными — каждое касание было продуманным и наполненным смыслом.

Губы Моники приблизились к его поясу, она позволила себе слегка коснуться кожи через тонкую ткань, чувствуя, как его дыхание меняется, становится глубже и ровнее. Она ловила каждую реакцию, каждую мелочь, которая говорила ей, что он — здесь и сейчас — полностью её.

Взгляд Моники не отрывался от его глаз — в них была сила и власть, которой он одновременно владел и поддавался. Она была маленькой и покорной, но именно это и держало его в плену её желания.

Но едва ли она потянула вниз резинку трусов, как его крепкая, твёрдая рука резко остановила её движение, сжимая её запястье так, что она ощутила силу и контроль.

— Попроси, — произнёс он тихо, но с непоколебимой властью в голосе, глаза его не отрывались от её лица.

Внутри у неё разгорелось желание, горячее и безудержное, но это было их правило — эта игра, где он держал нити, а она училась играть на его условиях.

Она потянула снова, игнорируя запрет, пальцы нащупали заметный бугорок. Её сердце колотилось в груди так громко, что казалось, он слышит каждое его биение.

Он нахмурился, голос стал глубже, словно подчёркивая, что игра только начинается:

— Ты должна научиться просить.

Она прикусила нижнюю губу, глаза заблестели, и с лёгкой улыбкой, дразня и вызывая его, прошептала:

— Я хочу взять его в рот... Пожалуйста...

В этот самый миг его рука резко сомкнулась вокруг её шеи — пальцы обхватили кожу мягко, но крепко, словно держали на весу всю её сущность. Он притянул её к себе так близко, что она почувствовала тепло его дыхания и едва уловимое биение сердца под собственной грудью.

Губы встретились в поцелуе — сначала резком, властном, как будто он напоминал ей, кто здесь главный, кто держит власть и задаёт правила. Его поцелуй был требовательным и глубоким, словно с каждой секундой он забирал её всё сильнее.

Но постепенно страсть смягчилась, губы стали нежнее, тянущимися и обещающими больше, чем слова. В этом поцелуе была сила и подчинение, боль и наслаждение, страх и доверие одновременно.

Моника закрыла глаза, погружаясь в это мгновение, чувствуя, как тело его волнует, а разум отступает, позволяя отдаться чувствам и власти, которую он так уверенно держал над ней.

В этой тесной комнате, среди тени и приглушённых звуков, их игра продолжалась — тихая, опасная, сладкая и горькая одновременно.

Она почувствовала резкую боль в горле — хватка была неожиданно крепкой, словно огненный след, оставшийся от его пальцев. Горло словно сжалось, дыхание стало неровным, чуть сбилось ритм. Но вместе с этим резким дискомфортом внутри неё вспыхнуло что-то гораздо сильнее — напряжение, возбуждение и растерянность смешались в клубок противоречивых чувств.

Её тело будто забыло, как правильно реагировать — боль и страсть, страх и желание переплетались так тесно, что она не могла понять, что именно происходит с её организмом. Казалось, каждая клеточка отзывалась на его прикосновение, каждая мысль путалась между страхом и жаждой, между покорностью и внутренним сопротивлением.

Она была одновременно уязвимой и сильной, потерянной и охваченной всепоглощающим волнением, которое заставляло её сердце биться быстрее и тело — откликаться на каждое движение Райана. Это чувство сбивало её с толку, будоражило и пугало одновременно, но она не могла оторваться, не могла вырваться — словно была пленницей этого странного, но притягательного вихря.

Так же резко, как он притянул её к себе, он также быстро опустил вниз — прямо к своему члену, не отпуская руки с её шеи, удерживая её в той тонкой грани между властью и покорностью. Его голос был ровным, но с таким же неоспоримым приказом:

— Возьми.

Это было не просто слово — это был вызов, требование, приглашение приступить без лишних слов и колебаний. В её теле всё снова вздрогнуло, дыхание сбилось, но внутри разгорелось ещё сильнее желание подчиниться, продолжить игру, которая так опасно затягивала их обоих.

Она чуть наклонилась вперёд, чувствуя, как напряжение и контроль, которые он держал над ней, превращаются в непередаваемое ощущение зависимости и волнения. Все её мысли растворились в этом одном приказе, и она готова была следовать ему без остатка.

Когда она обвила член рукой, её губы невольно сжались вокруг него, почувствовав, как он мягко заполняет её рот, постепенно увеличиваясь в размере. Сначала это было слегка неудобно — что-то новое и необычное, но вскоре ощущение стало почти привычным, теплым и живым.

Она чувствовала, как он медленно расширяется внутри неё, мягко давя на кончик языка и мягкое нёбо, создавая напряжение, которое пульсировало с каждым его вдохом и движением. Это словно волны ритма проходили по всему телу, отдаваясь лёгкой вибрацией.

Пульсация была тонкой, но уверенной — будто внутри неё начало биться сердце, но это было его тело, его желание, передававшееся через прикосновения и движение. В этот момент её дыхание сбивалось, а внутри росло напряжение — одновременно приятное и возбуждающее, наполняющее её тело каким-то непонятным электричеством.

Её губы и язык автоматически приспосабливались к размерам и ритму, двигаясь в такт с ним, словно они были связаны невидимой ниточкой взаимопонимания и контроля. Каждый новый толчок — это маленькое испытание, которое она встречала с трепетом, ощущая, как внутри всё сильнее наполняется и пульсирует.

Она чувствовала неистовое желание, как будто внутри неё разгорался пожар, жаждущий топлива. Каждый вдох отдавался жгучей потребностью, которая росла с каждой секундой, захватывая разум и тело.

Её движения стали более решительными, смелыми — пальцы сильнее сжимали, губы жаднее касались, дыхание сбивалось в коротких вздохах. Она больше не могла скрывать эту жажду, позволяла ей выплеснуться наружу, словно освобождаясь от давящей тяжести.

С каждым новым прикосновением, каждым жестом её тело отзывалось всё ярче, наполняясь напряжением и волнением. Она становилась не просто участницей игры, а огнём, что пылал и требовал отдачи. В этом порыве она забывала о страхах и сомнениях — был только этот неистовый голод, который рвался наружу, двигая её всё сильнее и быстрее.

Её губы и руки становились горячими, а сердце колотилось так громко, что казалось, его слышат стены кабинета. Внутри неё просыпалось чувство полной отдачи — желание быть нужной, желанной, быть той, кто способна разжечь пламя в их тайных играх.

Он начал стонать, голос его стал хриплым и напряжённым, каждый звук пронзал её насквозь. Рукой он схватил её за волосы и резко притянул к своему члену так сильно, что ей едва хватало воздуха — дыхание стало сбивчивым и прерывистым.

Её лицо, губы, кожа чувствовали каждый его движение, тепло и тяжесть, как будто весь мир сжался до этого одного момента. Он держал её крепко, не давая ни шанса отступить, ни возможности вдохнуть полной грудью, заставляя её полностью подчиниться, раствориться в этом властном прикосновении.

Его стон становился всё громче, вибрации проходили через неё, а напряжение в их телах росло с каждой секундой. Она была словно захвачена в плен — и этот плен был одновременно страшным и манящим, всепоглощающим и безжалостным.

Его стон взлетел на предельную высоту, тело напряглось и сжалось в одно мгновение, словно выплескивая всю накопившуюся внутри бурю. Резкий толчок пронзил её губы и рот, и она почувствовала тепло и тяжесть, которые растекались внутри, захватывая каждую клеточку.

Он сжал её голову крепче на мгновение, словно не желая отпускать эту власть, а потом медленно отпустил, позволяя ей отдышаться, пока его дыхание всё ещё было тяжёлым и прерывистым. В комнате повисла тишина, наполненная слабым эхом его стонов и ритмичным биением сердец, сливаясь в одно — их тайное и неприкосновенное притяжение.

Как только он отпустил её, тело Моники медленно ослабло, и она рухнула на пол, не удержавшись. Остатки смазки блестели на её губах, напоминая о недавнем близком контакте.

Она глубоко дышала, втягивая воздух резкими, прерывистыми вдохами, стараясь вернуть себе контроль над собственным телом и мыслями. Вся её сущность казалась одновременно уязвимой и напряжённой, словно после штормового прилива.

Райан откинулся на спинку кресла, глаза полузакрыты, грудь поднималась и опускалась в ритме тяжёлого дыхания. Он тоже пытался отдышаться, но в его взгляде всё ещё горел холодный огонь, отражающий неугасаемую жажду контроля и власти над ней.

Медленно привстав с кресла, он не спеша стянул штаны, движения были размеренными и словно пропитаны какой-то властной уверенностью. Его глаза на секунду встретились с её, холодные и неподвижные, а губы тихо произнесли:— Малыш, лучше иди к себе, я в душ.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и шагами, уверенными и спокойными, направился к ванной комнате. В воздухе осталась тишина, прерываемая лишь тихим эхом его слов и мягким шорохом одежды, с каждым шагом стирая границы между ними, оставляя её одну с разбросанными мыслями и чувствами.

После того, как между ними наступило перемирие, их отношения погрузились в череду тайных и жгучих встреч. На протяжении нескольких недель они словно жили в своем скрытом мире, где существовали только они двое и пульсирующее желание.

Райан умело находил удобные моменты для их страстных сражений: когда мама задерживалась на работе, Моника устраивалась у него в кабинете — тихо, словно призрак, чтобы никто не услышал и не увидел. Они трахались на его рабочем столе, среди кучи бумаг, это был чистый взаимообмен прикосновениями, наполненными тихой игрой контроля и подчинения, а дыхание Моники становилось всё глубже и прерывистей.

Иногда он приходил поздно ночью, кода пентхаус погружался в темноту, и лишь лунный свет пробивался сквозь шторы. Он почти бесшумно приходил в ее комнату, и находил её уже в постели, готовую отдаться ему без остатка. В эти минуты весь мир за стенами словно исчезал — была только она и он, и их безудержная страсть.

Бывали и случаи, когда они ловили возможность утром, до того, как Натали проснётся. В этих коротких часах их встречи были наполнены нежностью и жадным желанием, словно они успевали впитать друг в друга всю энергию ночи перед началом нового дня.

Они умело находили укромные уголки в доме — пустые коридоры, ванная, даже просторную гардеробную, где никто не мог помешать. В этих местах они позволяли себе быть искренними, хрупкими и одновременно жестокими, балансируя на грани желания и контроля.

Каждый такой момент был как маленькая победа, тайный ритуал, который питал их обоих, заставляя забыть о внешнем мире и концентрироваться только на тех чувствах, которые связывали их — на сложной и болезненной, но такой необходимой связи.

Она медленно поднялась с пола, провела рукавом кофты по губам, пытаясь стереть остатки на лице. Сердце всё ещё колотилось, дыхание было неровным, но она собрала себя и осторожно направилась к двери кабинета. Медленно закрыв её за собой, она сделала пару шагов и вдруг резко остановилась — прямо на полуразвороте стояла Натали.

— Милая, — мягко сказала мать, — что ты здесь делаешь?

Моника замерла, ошарашенная внезапной встречей. Слова словно запутались у неё во рту, и она не сразу смогла найти подходящий ответ. В глазах Натали читалась смесь удивления и лёгкой тревоги — и это ещё сильнее сбивало Монику с толку. Она почувствовала, как подступает паника, и беззвучно проглотила комок в горле, пытаясь понять, как выкрутиться из этой неловкой ситуации. Моника застыла в дверном проёме, словно пойманная на горячем.

Натали нахмурилась, заметив, как странно ведёт себя дочь. Сделала шаг ближе и мягко положила ладонь на её плечо.

— Милая, ты чего? — в её голосе прозвучала тревога, почти материнский инстинкт, который почувствовал неладное.

Моника замерла, пальцы судорожно сжимали ткань её кофты. Она будто утратила способность двигаться или мыслить здраво. В голове вспыхивали рваные картины: как она стояла на коленях, как она ублажала Райана, как он стонал, зажимая её дыхание. Каждое воспоминание ударяло молотом — слишком ярко, слишком реально.

Она задыхалась от внутреннего напряжения и пыталась скрыть это, но глаза всё время метались — то на ковер под ногами, то на стену, то на дверь кабинета за её спиной. Казалось, что в любой момент она выдаст себя одним неловким движением или взглядом.

Натали мягко дотронулась до плеча дочери, заставив её вздрогнуть всем телом. Её прикосновение было тёплым, заботливым, и от этого Монику сковало ещё сильнее — вина разлилась по груди оглушающим стыдом. Она попыталась улыбнуться, но губы дрогнули, не слушаясь.

— Я... я просто... — пробормотала она, опуская глаза, — задумалась...

Но слова звучали так неубедительно, что даже ей самой показались чужими.

— Я... зашла отдать книгу Райану, — поспешно выдавила Моника, ощущая, как к горлу подступает сухость. — Ту, которую он давал мне... и ещё хотела спросить совета насчёт факультета... куда лучше поступать.

Она едва не споткнулась на собственных словах, боясь, что Натали уловит её дрожь в голосе. Внутри всё ещё стояли картинки из кабинета: его руки на её голове, резкая хватка за шею, приглушённые стоны. Всё это было слишком живо, слишком близко.

Натали чуть приподняла брови, затем улыбнулась — тепло, по-домашнему, так, как только мать умеет.

— Вот и отлично, милая, — сказала она мягко. — Мы обязательно поднимем этот вопрос сегодня за ужином. Я уверена, он тебе поможет с выбором.

Моника машинально кивнула, опуская взгляд, чтобы спрятать дрожь в глазах.

— А теперь иди к себе, переоденься, — добавила Натали чуть более строго, но всё так же ласково. — Ты ведь ещё в школьной форме. А мне как раз пригодится твоя помощь: я планирую приготовить любимую лазанью Райана.

Она кивнула снова, чувствуя, что ноги едва слушаются, и медленно направилась к себе.

Вернувшись в свою комнату, Моника закрыла за собой дверь чуть тише, чем обычно, будто боялась, что любой звук выдаст её. Скинув школьную форму, она натянула мягкую домашнюю двойку — лёгкую майку и свободные штаны. Она опустилась на пуфик у туалетного столика и медленно, будто через силу, начала расчёсывать кончики волос.

Каждое движение щётки сопровождалось тяжёлым эхом мыслей. Она смотрела в зеркало, но словно не видела своего отражения. Перед глазами вставали совсем другие картины: её колени на холодном полу кабинета, тяжёлая ладонь Райана на затылке, хрип его голоса, когда он заставлял её просить. Её дыхание сбивалось уже от воспоминаний.

— Господи... что со мной? — выдохнула она еле слышно, опуская щётку.

В голове роились голоса. Один твердил: «Ты ужасный человек, ты предаёшь близког человека». Другой, более тёмный, настойчиво шептал: «Ты хочешь этого. Ты не можешь остановиться».

Она коснулась губ — они всё ещё казались чужими, будто на них по-прежнему оставался след его поцелуя, вкус его дыхания. Ей стало жарко, и она резко встала, подходя к окну. Холодное стекло чуть остудило лоб, но мысли не утихли.

Если мама что-то почувствует? — сердце сжалось, когда Моника вспомнила взгляд Натали у двери кабинета. Он был слишком внимательным, слишком живым. А вдруг она догадалась?

— Нет, нет, она ничего не знает... — зашептала Моника, но голос дрогнул.

Она снова села на стул, но теперь вцепилась пальцами в край столешницы, как будто только так могла удержаться от того, чтобы не разрыдаться. Её терзала вина, но ещё сильнее — какая-то странная зависимость, ломка. Она поймала себя на том, что ждёт, когда Райан снова придёт ночью.

И это её пугало больше всего.

С одной стороны, мысль потерять его убивала её. Райан уже стал не просто запретной связью — он плотно засел в ней, в её голове, в её теле, в каждом движении, словно отравляя и наполняя одновременно. Она не могла представить, что отдаст его своими руками кому-то другому — даже матери. Само представление, что он будет целовать Натали, смотреть на неё теми глазами, которыми глядел на Монику в самые интимные минуты, было невыносимым. В такие моменты её охватывала жгучая ревность, смешанная с мрачным восторгом: он мой, только мой, даже если это неправильно.

Но с другой стороны — стыд разъедал изнутри. Ей казалось, что он въедается в кожу, в кровь, в кости. Каждый раз, когда Натали улыбалась ей или обнимала, этот стыд поднимался в горле горьким комом. Она ловила себя на том, что не может смотреть матери в глаза — слишком много в них тепла и доверия. А она? Она предатель. Девочка, которая крадёт у матери самое важное.

Иногда, когда оставалась одна, Моника пыталась убедить себя, что всё это — ошибка, временное помутнение. Но стоило Райану подойти ближе, заговорить тем низким голосом или коснуться её плеча, всё рушилось. Стыд превращался в топливо для желания, и она снова оказывалась там, где клялась больше не быть.

И это противоречие сводило её с ума. Она чувствовала себя, словно в ловушке: шаг в одну сторону — потеря, шаг в другую — преступление. И выхода не было.

Резкий стук в дверь заставил её вздрогнуть — сердце ухнуло вниз, будто она застигнута врасплох.

— Миссис Моррис зовет вас, — раздался осторожный голос служанки.

— Я иду, — поспешно отозвалась Моника, чувствуя, как голос дрогнул.

Когда шаги прислуги удалились, она тяжело вздохнула и ещё раз взглянула на своё отражение в зеркале. Она провела ладонью по щеке, будто хотела стереть с себя эти чувства, но от этого становилось только хуже. Вздохнув ещё раз, она поднялась, поправила майку и, на секунду задержавшись, снова взглянула в зеркало — так, словно искала подтверждения, что сможет выдержать предстоящий ужин.

Но внутри всё сопротивлялось. Ей не хотелось туда идти. Не хотелось разговаривать с матерью, слушать её тёплые фразы и улыбки. Эти улыбки были слишком чистыми, слишком искренними, а рядом с ними Моника ощущала себя грязной.

Она вышла в коридор, чувствуя, как каждая ступень вниз по лестнице становится испытанием.

Когда Моника вошла на кухню, аромат уже был густой, насыщенный — тёплый запах томатного соуса с орегано и базиликом перемешивался с нежным ароматом сливочного бешамеля и поджаренного фарша. Натали стояла у плиты, деревянной лопаткой помешивая мясной соус в глубокой сковороде. На столешнице рядом уже лежали листы для лазаньи, миска с густым белым соусом и натёртый сыр в отдельной пиале.

Это как раз была стадия подготовки начинок и соусов — то самое время, когда кухня превращается в маленькую гастрономическую мастерскую, а до самого запекания ещё шаг.

Натали, заметив дочь в дверях, обернулась и с лёгкой улыбкой, но чуть уставшим голосом произнесла:

— Ну наконец-то... Я уже думала, ты там совсем засиделась. Иди, помоги мне укладывать слои.

Она отодвинула одну миску ближе к краю стола, давая понять, что Моника должна встать рядом.

В этой рутине Моника двигалась почти как во сне: принимала из рук матери миску, распределяла соус по листам, посыпала сыром, снова укладывала слой теста. Всё это — будто не она, будто чужие руки. Голос Натали звучал негромко, привычно-бытовой, и Моника ловила себя на том, что отвечает на автомате, не вдумываясь:

— В школе всё нормально... да... угу...

— Моника, тебе нужно обязательно сходить к парикмахеру, — продолжала Натали, укладывая очередной слой лазаньи и поправляя локон, выбившийся из идеальной причёски. — Посмотри на свои кончики, они все посеклись. Я могу записать тебя к моей стилистке, она чудеса творит.

— Хорошо... — отозвалась Моника глухо, даже не подняв взгляда.

Натали между делом поправила блузку, словно даже на кухне не позволяла себе выглядеть непрезентабельно. Она всегда была такой — ухоженной, подтянутой, следящей за каждым жестом и тоном кожи. И сейчас, глядя на неё краем глаза, Моника снова поймала мысль, что её мать на свои тридцать девять выглядела не старше тридцати: гладкая кожа, блеск в глазах, уверенность в каждом движении.

Эта контрастность больно ударяла по Монике — рядом с Натали она чувствовала себя не только ребёнком, но и предательницей.

Она мысленно провела болезненную черту между собой и матерью, и эта линия в её воображении казалась не просто разделяющей — она была как пропасть. Натали всегда сияла. Её мать умела входить в любую комнату так, что на неё обращали внимание: отточенная осанка, гладкая кожа, улыбка, за которой скрывалась дисциплина и привычка всё держать под контролем. Даже здесь, на кухне, среди запахов соуса и сырых листов лазаньи, Натали оставалась безупречной — будто эта обстановка существовала только для того, чтобы подчеркнуть её лёгкость и ухоженность.

Моника же... Она понимала: её молодость сама по себе должна быть преимуществом, но отчего-то в сравнении с матерью она ощущала себя не выигрышем, а бледной копией. На фоне уверенной Натали она казалась простой девчонкой, не до конца распустившейся, обычной, как тысячи других. Пусть в школе кто-то и называл её милой, пусть одноклассники украдкой смотрели на её фигуру — сейчас это не имело веса. В отражении материнской красоты она сама себе виделась неуклюжей: волосы с небрежно расчесанными концами, лицо, которое без макияжа казалось слишком детским, слишком честным.

И именно это сравнение разрывало её изнутри: как мог один и тот же мужчина — взрослый, сильный, привыкший получать лучшее — желать и ту, и другую? Что общего между ними, кроме случайности, что они оказались в одной семье? Что он видит в ней, если рядом — Натали с её безупречным образом?

Эти мысли были как яд — сладкий, жгучий, разъедающий. Моника не находила в них ответа. И от этого становилось страшнее: может быть, для Райана она — всего лишь каприз, игра, острое ощущение запретного?

Натали, аккуратно закрыв дверцу духовки, взмахнула полотенцем и стала собирать разбросанные миски и приборы со стола.

— Милая, — позвала она, не оборачиваясь, — сходи к Райану и позови его, почти всё готово.

Она медленно кивнула и, не поднимая головы, направилась к кабинету Райана. Подойдя к двери, Моника на секунду замерла, слыша знакомый приглушённый шум за ней — запах его парфюма, приглушённые движения, которые так быстро возбуждали её и одновременно пугали. Она глубоко вдохнула, собирая остатки самообладания, и тихо постучала:

— Райан... мама зовёт... ужин почти готов.

Изнутри послышался короткий шорох, затем хриплый, низкий голос:

— Иду...

Моника кивнула и уже собиралась развернуться, чтобы уйти к кухне, но вдруг почувствовала, как он притянул к себе. Она вздрогнула и попыталась оттолкнуться.

— Ты что, не сейчас? — выдохнула она, немного раздражённо, но дрожащим голосом.

Он не спешил отвечать словами. Его губы мягко коснулись её шеи, оставляя лёгкое тепло и едва ощутимое давление. Пряди его ещё влажных волос слегка щекотали её плечи и затылок, вызывая невольный дрожащий вздох. Моника почувствовала, как внутри всё снова напряглось — смесь желания, страха и смущения. Она знала, что должно было уйти, что ситуация неподходящая, но тело предательски отзывалось на его прикосновения.

Её дыхание стало прерывистым, и, когда он слегка провёл губами вдоль шеи, она поняла, что на мгновение весь мир сжался до этого тихого кабинета, влажных волос, тёплой кожи и его руки, уверенно удерживающей её.

Моника резко вдохнула и мягко вырвалась из его объятий.

— Хватит! — выдохнула она, пытаясь вернуть себе контроль.

Повернувшись к двери, она уже почти сделала шаг, как почувствовала резкий, но короткий шлёпок по попке. Её тело невольно дернулось, и лёгкая волна раздражения смешалась с чем-то совсем другим — странным, непонятным, едва заметным возбуждением.

Она выдохнула, чуть насмешливо, почти с раздражённой улыбкой, и, пытаясь сохранить спокойствие, развернулась и вышла из комнаты.

Ужин

Ужин был уже накрыт, и кухня наполнилась ароматом свежеприготовленной лазаньи. Райан взял вилку, попробовал лазанью и на мгновение замер, наслаждаясь вкусом. Затем он медленно улыбнулся, положил вилку на край тарелки, наклонился к Натали и нежно поцеловал её руку.

— Вкус просто восхитительный, — произнёс он тихо, с лёгкой искренней улыбкой.

Моника, едва сдерживая себя, слегка закашлялась и отвернула взгляд, чтобы скрыть внезапное возбуждение и неловкость.

— Спасибо, любимый, — ответила Натали с улыбкой, — давно хотела тебя побаловать. Моника, между прочим, тоже помогала.

Райан слегка повернулся к ней, улыбаясь с лёгким ироничным блеском в глазах:

— Вот как... да вы обе у меня умницы.

Моника почувствовала, как внутри что-то сжалось, и тело невольно напряглось.

Разговор за ужином тек, как обычно: Натали рассказывала о мелочах на работе, о предстоящих планах, о том, что хочет сделать в выходные. Райан слушал, иногда вставляя короткие комментарии, но изредка взгляд его скользил на Монику, ловя её реакцию — как она держит вилку, как отворачивает взгляд, как пытается сохранять спокойствие.

Когда тарелки почти опустели, Натали, аккуратно подняла вопрос о поступлении.

— Моника хотела посоветоваться с тобой, — сказала она мягко, кивая на дочь. —     По поводу выбора подходящего вуза.

Райан, услышав это, сразу оживился. Он начал методично расспрашивать: какие предметы ей нравятся, какие направления интересуют, какие сильные стороны она видит у себя. Он предлагал лучшие вузы, подходящие именно для её интересов, подробно объясняя плюсы и минусы каждого. Его голос был ровный, уверенный, и каждое слово звучало так, будто он действительно заботится о будущем ребёнка.

— Если ты сильна в биологии, то есть отличный факультет в Гарварде, там как раз делают упор на исследования, — говорил он, а затем мягко улыбнулся: — А если химия, то я бы обратил внимание на факультет в Стэнфорде. Там ты сможешь развернуться полностью.

Моника слушала его так внимательно, что на мгновение забыла о том, что их связывает нечто совсем другое, что недавно оставляло след на её теле и душе. Его советы звучали как забота отца, которого у нее никогда не было, а не взрослого человека с его тайной властью.

Сердце слегка отлегло, а в голове возникло почти трепетное чувство доверия: он реально хочет, чтобы у меня всё получилось, чтобы я стала лучше...

И только потом, когда она уловила короткий взгляд Райана, скользнувший на неё между обсуждением вузов, Моника снова ощутила знакомое напряжение: смесь желания и внутреннего смятения, которое связывало их и делало невозможным обычное восприятие.

Медленно, почти незаметно, разговор снова постепенно сместился на тет-а-тет Натали и Райана. Они обсуждали рабочие моменты, планы на выходные, мелочи, связанные с прошлыми поездками. Натали смеялась тихо, делилась забавными наблюдениями, а Райан вставлял короткие фразы, иногда слегка поправляя её, иногда подыгрывая шуткам.

Моника сидела рядом, стараясь участвовать, но с каждым словом всё яснее ловила себя на мысли, что между ним и матерью есть больше общего, чем с ней. Они могли болтать часами, улыбаться друг другу, обсуждать бытовые и деловые мелочи, и это выглядело естественно, гармонично.

Сердце Моники сжималось. Она понимала, что для неё это чувство почти невыносимо: она всегда была рядом, но таких простых, спокойных мгновений между ней и Райаном почти не было.

— Они так... естественно смотрятся вместе, — подумала Моника про себя, слегка опустив глаза. — А я...

Моника медленно привстала со стула, стараясь выглядеть спокойно, хотя сердце стучало слишком громко.

— Спокойной ночи, — тихо сказала она, почти шепотом, и направилась к двери.

Каждый шаг давался с усилием: хотелось уйти и исчезнуть, раствориться в коридоре, спрятаться от этих лёгких улыбок, спокойных голосов и умиротворённой атмосферы. Она старалась не оглядываться, но невольно бросила взгляд на гостиную.

Райан и Натали продолжали разговор. Они смеялись, вставляли друг другу замечания, делились мелочами, обсуждали планы — абсолютно естественно, непринуждённо. Моника замерла, чувствуя, как внутри всё сжалось: она ушла, но этого почти никто не заметил, она словно стала лишней тенью, которая не имеет права на участие в этом уютном мире.

Она медленно закрыла за собой дверь, чувствуя холодность коридора и одиночество, которое накрывало всё её тело. Даже тёплый свет кухни, запахи лазаньи и смех матери казались теперь чужими, далекими, почти нереальными.

Утро

Утро было холодным и каким-то стерильным. На кухне пахло свежесваренным кофе и тостами, но Моника почти не чувствовала этого запаха — всё казалось будто приглушённым. Она стояла у стола, механически запивая витамины водой и смотрела в одну точку, на узор скатерти, словно тот мог дать ответы на вопросы, что терзали её после вчерашнего вечера.

Внутри всё ещё крутились картины: Натали, смеющаяся и оживлённая рядом с Райаном; он — спокойный, внимательный, такой «правильный», настоящий муж, который точно знает, что сказать. А рядом с ними — она, будто случайно попавшая в кадр, но совершенно лишняя.

Из коридора послышался лёгкий стук каблуков. Натали появилась первая: в безупречном костюме, с идеально уложенными волосами, лёгкий аромат её духов тут же заполнил кухню. Следом за ней спустился Райан, поправляя рукава рубашки и что-то вполголоса рассказывая. Они оба выглядели так органично вместе, словно кадр из рекламного ролика про «счастливую семью».

Моника проводила их взглядом — лёгкие реплики, смех, мимолётные касания... Всё это било по ней как холодный душ.

«Это похоже на какое-то семейное ток-шоу, — с горечью подумала она. — Вот они — ведущие: оба красивые, ухоженные, уверенные. А я... просто зритель. Не участник».

Они быстро выпили кофе на ходу, Натали поцеловала Райана в щёку, бросив через плечо дочери:

— Милая, удачи тебе в школе! Я записала тебя сегодня к моему парикмахеру, не забудь, дорогая.

Они ушли, оставив за собой запах духов, кофе и чуть хлопнувшую входную дверь. Квартира мгновенно опустела.

Моника осталась стоять на кухне одна, с пустым стаканом в руке и чувством, что её жизнь проходит где-то за стеклом.

Школа

В художественной мастерской пахло краской, растворителем и слегка влажными холстами. Это был её тихий уголок, то самое место, куда Моника в последнее время всё чаще убегала от дома, от мыслей, от самой себя. Живопись успокаивала: шум кисти по холсту, мягкие переливы красок, возможность раствориться в линиях и пятнах. Здесь никто не требовал ответов, никто не ловил взглядом, не спрашивал о будущем и не навязывал роли.

Преподаватель — высокий мужчина с добродушным лицом и всегда чуть взъерошенными волосами — подошёл к центру аудитории и громко объявил:

— Тема сегодняшнего занятия: изобразите любовь.

Моника застыла, держа кисть в руке. Казалось, само слово ударило внутри, вызвав гулкий отклик. Она машинально посмотрела на белый холст, но он ответил ей пустотой.

«Любовь?..» — пронеслось у неё в голове.

Внутри поднялся хаос. Как это показать? Цветами? Формами? Взглядом? Она понятия не имела. Её смутило даже не то, что тема сложная, а то, что сама суть — ускользающая. Она вдруг поняла: у неё нет образа, нет ощущения настоящего чувства, которое можно было бы перенести на холст.

Она вспомнила Райана. Его руки, его поцелуи, напряжённые ночные встречи. Вспомнила то, как сердце сжималось от вины всякий раз, когда рядом оказывалась Натали. Вспомнила, как вчера они с матерью и отчимом сидели за ужином, и она чувствовала себя чужой среди «счастливой семьи».

И в тот момент она подумала: а это точно любовь? Это не то, о чём говорят в книгах, не то, что воспевают художники, не то, что сейчас предлагал изобразить преподаватель.

Она глубже вдохнула, опустила кисть в акварель и замешала краску на палитре. Холст перед ней оставался пустым, словно требовал честности.

«А если я не знаю, что такое любовь? — подумала она, медленно выводя первые линии.

С каждым мазком внутри росло странное чувство — будто через краску она пыталась не изобразить, а понять.

Моника осторожно взяла кисть и начала водить её по холсту, почти машинально, словно рука знала больше, чем мысли. Первые линии были неуверенные, почти едва заметные. Она не раскрывала до конца, что именно хочет передать — сама ещё не понимала.

На холсте постепенно возникли две фигуры, прислонённые к стеклу. Первая стояла спереди, едва обозначенная, почти силуэт — тонкие линии передавали форму, но без деталей, словно тень на рассвете. Вторая фигура примыкала сзади, почти сливаясь с первой, оставляя на «стекле» отпечатки рук — как будто мужчина стоял за девушкой, сжимая её в невидимом объятии, но оставляя следы только на стеклянной поверхности, а не на теле.

Моника не стала детализировать лица, не обозначила эмоций. Всё выглядело отстранённо и холодно, но вместе с тем — интимно. Она позволила кисти говорить за неё, передавая ощущение близости и прикосновения, но без физического или эмоционального раскрытия. Холст словно застывал между двумя мирами: внешним — обычной реальностью, и внутренним — её личным, тайным переживанием.

С каждым мазком она чувствовала, как внутри накатывает странное напряжение: смесь стыда, желания и внутренней пустоты. И хотя фигуры были лишь линиями и отпечатками на стекле, они передавали гораздо больше, чем она могла бы сказать словами.

Преподаватель, медленно проходя между столами с холстами, останавливался у каждой работы, слегка кивая, делая замечания. Когда он подошёл ее холсту, он задержался заметно дольше, чем у остальных. Его взгляд пробежал по линиям, по силуэтам, по отпечаткам рук на «стекле».

Моника почувствовала, как внутри что-то напряглось — взгляд преподавателя был внимательный, сосредоточенный, почти пронзительный, но не осуждающий. Он чуть наклонился, словно вглядываясь не только в работу, но и в её внутренний мир.

Наконец он тихо посмотрел на неё и произнёс ровным, спокойным голосом, но с лёгкой интригующей интонацией:

— Задержись после занятия.

Моника слегка вздрогнула, не сразу понимая, что именно имелось в виду. Внутри что-то зашевелилось — смесь удивления и лёгкого напряжения. Она кивнула, стараясь не выдать эмоций, и вернулась к своему холсту, чувствуя, как сердце бьётся быстрее, а кисть в руке вдруг стала тяжёлой и одновременно живой.

После занятия Моника медленно свернула свой холст, аккуратно накрывая его тканью, и чуть скованно протянула преподавателю. Он взял работу в руки, внимательно осмотрел, а затем осторожно положил её на поднос и отнёс в небольшой архив, который находился в его кабинете.

— Тебе нужно доработать эту работу, — сказал он спокойно, но с лёгкой долей значимости в голосе. — И я хочу предложить тебе поучаствовать в конкурсе «Юные таланты современного искусства».

Моника моргнула, удивлённо чуть ахнув:

— Да... нет, вы что... мне не до этого... мне сейчас нужно заниматься экзаменами и думать о поступлении... Простите, конечно, я не недооцениваю ваш предмет, но это так... чтобы время скоротать. Я даже не думаю, что я сильна в этом... — слова сыпались из неё почти машинально, будто она боялась, что промедление даст преподавателю повод подумать иначе.

Преподаватель слушал, не перебивая, не делая пауз, лишь изредка кивая. Его взгляд был изучающим, вдумчивым, почти проникающим. Он не выражал ни осуждения, ни недовольства, но Моника ощущала, как его внимание сосредоточено исключительно на ней, как будто он пытался прочитать между строк её неуверенность, страх и скрытую увлечённость процессом.

Преподаватель внимательно изучал её, словно пытался уловить, где скрывается правда, а где — оправдания. Затем медленно улыбнулся, лёгкая доброжелательность в глазах смягчала строгость:

— Моника, — сказал он спокойным, ровным голосом, — не нужно думать о том, сильна ты или нет. Сила приходит через действие, через попытку. Я вижу потенциал в этой работе, и конкурс — это возможность не просто показать талант другим, а понять себя.

Он сделал небольшой шаг ближе, не нарушая личного пространства, и добавил:

— Экзамены и поступление, безусловно, важны. Но иногда то, что кажется «время скоротать», может стать тем, что откроет перед тобой новые двери. Я предлагаю тебе просто попробовать. Не ради оценки, не ради признания, а ради того, чтобы понять, на что ты способна.

Преподаватель ещё раз внимательно посмотрел на холст, на линии, на силуэты, на отпечатки рук на «стекле». Его профессиональный взгляд считывал не только технику, но и внутренний мир автора, эмоции, вложенные в каждый мазок.

— Знаешь, Моника, — начал он тихо, почти с уважением, — с профессиональной точки зрения эта работа необычна. Ты передала напряжение и интимность без лишней конкретики. Сложность в том, что композиция одновременно проста и выразительна. Те силуэты, отпечатки рук... Это очень редкая способность — показать взаимодействие, связь между людьми, используя символику, а не прямые образы.

Он сделал паузу, посмотрел на неё и продолжил, чуть мягче:

— Я чувствую здесь внутреннюю борьбу автора. С одной стороны — желание быть заметной, показаться, выразить что-то личное. С другой — сдержанность, осторожность, страх показать слишком много. И именно эта двойственность делает работу живой, эмоциональной, настоящей.

Моника слушала, сердце колотилось. Он говорил о её холсте, но казалось, что видит её целиком, все её сомнения, тревоги и скрытые желания. Она впервые ощущала, что кто-то может понять её без слов, что кто-то видит глубже, чем она сама осмеливается взглянуть на себя.

Моника тихо кивнула, собирая мысли в один узел, и сказала едва слышно:

— Я обдумаю... мне нужно идти.

Преподаватель лишь слегка кивнул, не настаивая, его взгляд оставался внимательным и мягким, словно он видел за её словами больше, чем она сама хотела показать.

Моника повернулась к двери, и лёгкий солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна мастерской, коснулся её лица. Внутри всё ещё кружились смешанные эмоции — от тревоги до тихого волнения — но появилась и крошечная искра, ощущение, что она способна на большее, чем думала.

С этими мыслями она вышла в коридор, делая шаг за шагом, и каждый шаг был как маленькое решение — прислушиваться к себе, открываться новому, пробовать, не теряя себя. В голове всё ещё звучал мягкий, уверенный голос преподавателя, и Моника впервые за долгое время почувствовала, что даже хаос внутри может стать чем-то, что двигает её вперёд.

Она шла, ощущая эту странную смесь волнения и легкой свободы, словно на мгновение мир вокруг перестал быть просто фоном, а стал пространством, где всё ещё можно создать что-то своё — и понять себя.