Запретное письмо

Утро наступило слишком быстро. Будто кто-то перемотал ночь, не дав ей ни выспаться, ни отгоревать по-настоящему.

За окном была глухая серость — типичное февральское небо без малейшего намёка на солнце. Моника лежала на спине, глаза открыты, но взгляд расфокусирован, как будто её сознание отказывалось окончательно возвращаться в реальность. Наволочка под щекой была влажной, ресницы слиплись. Она даже не помнила, как уснула — слёзы вымотали её настолько, что тело просто отключилось.

Коробка от Graff, брошенная ею ночью в порыве, всё ещё лежала в углу у стены, чуть перекосившись. Открывать её Монике не хотелось. Как и думать о том, что внутри. Как и вспоминать тот вечер, его голос, взгляд и эту проклятую фразу: "Поздравляю тебя с семнадцатилетием."

Как будто ничего не произошло. Как будто можно было просто сделать дорогой жест и вычеркнуть всё.

Она натянула одеяло до подбородка, но спрятаться под ним от реальности не удалось. Телефон завибрировал где-то на тумбочке — сообщения от подруг, кто-то из них писал что-то про платье, про макияж, про то, как все будет и когда. День рождения уже почти на пороге.

И как ни странно — его отменить Моника не могла. Всё уже было на мази: кейтеринг, уборка, охрана, список гостей — её мама Натали, как всегда, всё организовала заранее. Даже служанка вчера ненавязчиво напоминала, что завтра утром приедет стилист и визажист. Праздник должен был быть "для души", как выразилась мать. Только душа сама — пустая.

Моника тяжело выдохнула, отбросила одеяло, резко села на кровати и закрыла лицо руками. Головная боль глухо отдавала в висках — слишком много плакала, слишком мало спала.

В зеркало смотреться не хотелось. Но всё же она встала и подошла к нему. Отражение подтвердило то, что она и так знала: тусклая кожа, следы от слёз, опухшие веки, сухие губы и взгляд... уставший.

Она решила сходить в душ. Шла по комнате в одних носках, с расстёгнутой пижамой, когда в дверь её спальни заглянула Натали.

— Мони, — мягко позвала мать. — Захожу

Моника резко обернулась.— Да, — коротко бросила она, пытаясь скрыть, как вздрогнула от неожиданности.

Натали вошла. В руках у неё была небольшая, аккуратно оформленная подарочная папка. Она сразу подошла к дочери и обняла её за плечи, прижав к себе.

— С днём рождения, моя девочка, — тихо произнесла она, задерживая объятие чуть дольше обычного. — Не могу поверить, что тебе уже семнадцать. Я помню, как держала тебя крошечной на руках...

Моника молчала. Она не знала, как реагировать. Было одновременно тепло и странно. Мамины объятия вызвали у неё не трогательность, а внезапное желание вырваться. Что-то в этом утре ощущалось неестественным.

— Мы с Райаном хотим, чтобы ты немного побаловала себя, — продолжила Натали, отстраняясь и передавая ей папку. — Это сертификат в один очень хороший спа. На целый день, полный пакет: уход, массаж, процедуры для лица, тела, волосы, ногти. Только ты и девочки.

Моника взяла папку в руки, приподняв брови.

— От вас с Райаном? — переспросила она, и в голосе её послышался лёгкий сбой. Она не смогла удержаться от мимолётного взгляда в сторону стола, где до сих пор лежала закрытая коробка из бутика Graff — та самая, что была вручена ей накануне вечером. «Значит, это... второй подарок?» — машинально промелькнуло у неё в голове.

— Да, — с улыбкой подтвердила Натали. — Мы вместе выбрали. Я думала про духи или браслет, но Райан настоял на чём-то "расслабляющем и приятном". Сказал, ты заслуживаешь полного перезагрузочного дня.

«Полная перезагрузка...» — с иронией подумала Моника. — Он действительно думает, что меня можно отмыть, отпарить и этим всё исправить?..

— Спасибо, — ровно сказала она, стараясь не выдать внутреннего скрежета. Она всё ещё держала подарок в руках, но ни малейшей радости внутри не возникло. Лишь нарастающее раздражение. Всё это казалось чересчур выверенным — удобным, контролируемым жестом.

— Ладно, — вздохнула Натали, будто почувствовав, что долго оставаться здесь не стоит. — Я поеду. Не буду мешать вашей компании. Веселитесь. Только не разнесите всё, ладно?

Она уже подходила к двери, когда обернулась:

— А, да, прислугу я отпустила домой. Сегодня вы одни. Всё ваше.

— До завтра малышка, оторвись, — сказала Натали и, не дожидаясь ответа, закрыла за собой дверь.

В комнате стало тихо. Даже слишком. Мама ушла, дверь закрылась, и пространство словно выдохло вместе с ней. Но внутри самой Моники воздух будто застыл — густой, тяжёлый, наполненный ощущением чего-то невысказанного.

Она стояла посреди спальни, взгляд сам собой упал на стол, где до сих пор лежала коробка от Graff. Маленькая, из плотного благородного картона, тёмно-синяя, с бархатистой текстурой и тиснением, которое едва поблёскивало в мягком свете дневной лампы.

Она медленно подошла.

Пальцы почти автоматически коснулись крышки, но не открыли её. Вместо этого Моника просто взяла коробку в руки и осталась стоять, будто в оцепенении.

Коробка была неожиданно тяжёлой — не физически, а по смыслу. Как будто в ней лежало нечто, чего она не была готова касаться. Подарок от человека, чьё прикосновение недавно обжигало, пугало, разбивало. Вчера он вручил её это молча. Без раскаяния. Без объяснений. Просто — «с днём рождения».

Моника провела большим пальцем по краю крышки.Потом осторожно перевернула коробку на другую сторону.Снова обратно.

Словно надеялась, что то, что внутри, можно понять, не открывая.

Её грудь болезненно сжалась.«Это не подарок... это какой-то абсурд. Слишком красивый, слишком дорогой, слишком... неуместный», — мелькнуло у неё в голове.

Но несмотря на боль, несмотря на горечь, ей хотелось знать. Хотелось увидеть, что он посчитал "достойным" заглушить всё, что между ними произошло. Что он счёл уместным преподнести ей в момент, когда она едва могла смотреть ему в глаза.

Пальцы медленно скользнули под крышку.Но она не открыла.Снова замерла.

Так прошла почти минута. Моника держала коробку перед собой двумя руками, словно это была не вещь, а бомба замедленного действия. Слишком много чувств, слишком много смысла, вложенного не в сам подарок — а в сам факт того, что он вообще был.

Моника ещё немного подержала коробку в руках, потом сделала глубокий вдох, будто борясь с чем-то внутри себя — с тем, что тянуло открыть, и с тем, что удерживало.

Но в конце концов она поднялась, подошла к столу и аккуратно положила коробку. Не глядя на неё больше, будто боялась, что если задержит взгляд хоть на секунду — всё-таки откроет.

Сбросила футболку на пол, взяла полотенце с кровати и, не включая свет в комнате, пошла в душ.

Вечер наступил почти быстро.Все тщательно подобранные наряды Моника благополучно проигнорировала — вместо них она выбрала простую короткую юбку и лёгкую вечернюю блузку. Сделала нежный, почти невесомый макияж и распустила лёгкие локоны, которые мягко падали на плечи.

Когда она решила пройтись по пентхаусу, проверить, всё ли готово — закуски, напитки, расстановка — дверь открылась, и первым вошёл Фил.

В руках у Фила был небольшой букет и аккуратная коробка. Он улыбнулся и первым поздравил Монику:— Думал, что опоздаю, а вышло, что пришёл, кажется, раньше всех.

Моника нежно обняла его и ответила:— Спасибо, проходи.

Он задержал взгляд на ней и добавил с лёгкой улыбкой:— Ты выглядишь прекрасно.

Она слегка посмеялась, чувствуя лёгкую неловкость, и вместе с Филом прошлась по просторной гостиной пентхауса. Он внимательно оглядывался по сторонам — изящная мебель, дорогие детали интерьера, огромные панорамные окна с видом на вечерний город, который рассыпался в миллионах огней.

Вдруг Фил остановился, повернулся к ней с удивлённым выражением лица и сказал тихо:— Вау, ты тут живёшь?

Моника замерла на секунду, ощущая, как внутри неё будто что-то сжалось. Несмотря на то, что все её друзья, включая Фила, учились в той же престижной школе и сами происходили из обеспеченных семей, их уровень жизни всё равно был заметно ниже.

Постепенно гости начали прибывать — сначала одна подруга, потом другая. С каждой новой парой звонков в домофон пространство пентхауса наполнялось голосами, смехом и жизнью. Моника, стоя у двери, сдержанно улыбалась, встречая всех, кого звала, и тех, кого вроде как не звала, — но не удивлялась.

Хоть вначале она и настаивала, что это будет девичник — никакой мужской компании, только подруги, лёгкие закуски и разговоры под фон Lo-fi — правило быстро оказалось нарушенным. Видимо, стоило им узнать что Фил приглашен, как остальные решили: «Раз Фил идёт, значит и нам можно».

— Ну прости, — виновато рассмеялась одна из подруг, целуя Монику в щёку. — Но ты же понимаешь, без них скучно, тем более они сами напросились!

Моника вздохнула, не злясь по-настоящему — скорее, с лёгким недоумением. Её план на камерный вечер с мягким светом, душевными разговорами и без лишнего напряжения начал обретать другие очертания. Всё стало громче, ярче, и вместо ровной фоновой музыки в колонке заиграл уже почти танцевальный ритм.

Кто-то уже открывал шампанское, кто-то устроился в мягких креслах с закусками. Кухонный остров превратился в импровизированный бар, а окна отражали мягкие огни гирлянд и задорные тени гостей.

Фил сидел на подлокотнике дивана, беседуя с одним из парней, время от времени поглядывая на Монику. Она заметила, как он будто слегка растерян, чужой среди этой внезапной вечеринки, но в то же время не прочь влиться в атмосферу.

Моника, стоя у стойки, медленно перемешивала сок в стакане. Она чувствовала, как эта шумная обёртка праздника только подчёркивает её внутреннюю отстранённость. Её день рождения был прямо сейчас, и люди вокруг — знакомые, весёлые, шумные — вроде бы были рядом... но не с ней.

Она поймала себя на том, что взгляд её вновь невольно скользнул в сторону комнаты, где на комоде лежала коробка. Та самая. Маленькая, синяя. Молчаливая. Глухо давящая своим присутствием.

Вечер продолжал обретать свой ритм. Вино сменилось чем-то покрепче, музыка стала громче, а веселье — слегка размытым и чуть-чуть дерзким. Улыбки становились шире, прикосновения — смелее, а огоньки гирлянд отражались в бокалах, словно тоже были частью этой ночи.

Кто-то из парней громко предложил:

— Тут есть бассейн ребята, все сюда. Тут душно уже!

— Да! — поддержала его одна из девушек. — Возьмём бутылки и туда!

Толпа переглянулась, и идея мигом подхватилась. Шумная группа засобиралась на террасу, где слабо подсвечивался просторный бассейн с тёплой водой. Кто-то уже разулся на ходу, кто-то полностью снял всю одежду. Воздух снаружи был липким, но свежим — как затяжное дыхание перед погружением.

Моника только собиралась выдохнуть, когда к ней подошла ее подруга Эшли, держа за руку какого-то парня, с которым за вечер успела явно стать ближе.

— Эй, — прошептала она, склонившись к уху Моники, — у тебя тут есть местечко... уединиться? — и весело фыркнула.

Моника не сразу поняла, нахмурилась, затем взгляд скользнул по их сцепленным пальцам и взгляду Эшли — пронзительно-заговорщицкому, как будто они уже всё сделали, и ей просто нужно было формальное одобрение.

Смеясь, Моника махнула в сторону длинного коридора:

— Вторая дверь слева. Гостевая спальня. Только... ну ты поняла, не сильно там, ага?

— Ты чудо! — чмокнула её Эшли в щёку, и утащила своего бойфренда за собой, на ходу подмигнув.

Когда смех и плеск у бассейна наполнили пространство вокруг, Моника на мгновение остановилась в дверях, глядя, как её друзья смеются, разбрызгивают воду, скидывают одежду прямо на шезлонги. Все выглядели беззаботно — как будто и вправду были счастливы. А она вдруг почувствовала себя чуть в стороне. Нет, не оторванной — просто чуть более трезвой, чем хотелось бы, и слегка уставшей от собственной головы.

Она вернулась в гостиную, где после вечерних закусок и выпивки осталась лёгкая, но раздражающая суета: пустые бокалы, салфетки, пара открытых коробок от пиццы, неровно поставленные тарелки с недоеденной едой. Всё было не критично, но достаточно, чтобы захотелось прибраться — просто, чтобы занять руки и отвлечься.

Моника вздохнула, закатала рукава блузки и начала собирать со стола пустую посуду, складывая её аккуратно в один поднос. Этот процесс напоминал ей какое-то медитативное действие: порядок снаружи — чтобы хоть немного утихомирить хаос внутри.

— Эй, — послышался за спиной знакомый голос, — ты серьёзно сейчас?

Она обернулась. Это был Фил. Он держал в руках два пластиковых стаканчика и, увидев, что она делает, тут же поставил их на подоконник, закатив глаза.

— Это же твой день. Ты должна отдыхать. Отдай, я сам всё уберу.

Моника мягко усмехнулась, не поднимая глаз:

— Да брось, мне не тяжело. Правда.

— А я тебя как-то не спрашивал, — хмыкнул он, уже забирая у неё часть тарелок. — Знаешь, есть люди, которым сложно принимать заботу.

Она удивлённо посмотрела на него. В его голосе не было иронии. Только какое-то удивительное спокойствие.

— Это ты сейчас про меня?

— А ты про себя подумала? — Фил ухмыльнулся, отнёс посуду на кухонную стойку и вернулся. — Значит, попал в точку.

Моника покачала головой, не зная, что ответить. Он был в какой-то степени прав. Она действительно не привыкла, чтобы кто-то заботился о ней просто так. Без скрытого смысла. Без подвоха.

Они складывали остатки угощения в пакеты, и Моника уже начала чувствовать, как немного проясняется голова. С алкоголем в её организме происходило всегда одно и то же: сначала лёгкая эйфория, потом тяжесть и, если повезёт, вот такие спокойные промежутки — когда будто можно дышать.

Фил, молча закатав рукава рубашки, скинул мусор в ведро, подошёл ближе и оперся о край стойки, разглядывая Монику. Она как раз вытирала влажной салфеткой стеклянную поверхность столика, когда он вдруг произнёс:

— Можно задать тебе слегка личный вопрос?

Она чуть замерла, но не подала виду. Затем, бросив взгляд через плечо, кивнула:

— Валяй.

Фил ненадолго отвёл глаза, будто проверяя в себе — стоит ли идти до конца. Но потом всё же выдал:

— Ты... влюблена в кого-то?

Тон был спокойным. Без давления. Он будто бы задавал этот вопрос без расчёта, без ожидания. Просто — потому что хотел знать.

Моника бросила последний пластиковый стаканчик в мешок и выпрямилась, откидывая локоны с лица. На секунду она замерла, будто что-то внутри нее сомкнулось. Она сделала глоток из бокала, но вкус уже казался неуместным, приторным.

Фил, стоя рядом, всё ещё смотрел на неё. В его взгляде не было навязчивости — просто тишина, вопрос, присутствие.

— Ты... любишь кого-то? — повторил он чуть тише.

Моника не сразу ответила. Она перевела взгляд на руки, потом на его лицо и наконец едва заметно кивнула:

— Да.

Он будто затаил дыхание.

Но она тут же добавила:

— Но этот человек этого не заслуживает.

Эти слова вышли быстро, будто срывались с языка, как горькая правда, которую она носила в себе слишком долго. Фил немного отступил, осмысливая. Потом с искренним удивлением спросил:

— Кто он?.. Я его знаю?

Моника отвела взгляд и, не отвечая, направилась к стеклянной двери, ведущей на террасу. Лёгкий ветер тут же коснулся её плеч, едва она открыла дверь. И уже через плечо бросила короткое:

— Забудь.

Он сразу пошёл за ней. Осторожно, но твёрдо. Закрыв за собой дверь, догнал её буквально на пару шагов, пока она стояла, опершись руками о стеклянное ограждение. Ниже — бассейн, светящиеся огни, смех. А здесь — другой мир. Тихий, холодный, почти честный.

— Извини, — сказал он. — Не хотел давить. Просто... ты знаешь, для меня всё это было странно.

Она молчала.

Он продолжил, тише:

— Когда мы только познакомились, всё было легко. Ты была тёплая, открытая. Мне даже казалось, что я тебе нравлюсь. И вдруг... всё. Будто выключили. Ты перестала здороваться, смотреть в мою сторону. Я не понимал, что случилось. Я просто... не знал, в чём дело.

Моника всё ещё стояла к нему спиной. Фонари на террасе освещали её волосы, которые развевались от лёгкого ветра. На лице её не было видно, но по тому, как напряжены плечи, как чуть дрожит спина — всё было ясно.

Она не обернулась. Но спустя пару секунд сказала сдержанно:

— Не в тебе дело, Фил.

И это было, пожалуй, самое честное, что она могла сказать в этот момент.

— Я сама этого не планировала, — тихо сказала она, не отводя взгляда в сторону. — Думаю, ты и сам понимаешь... Такие чувства не выбирают, к ним невозможно подготовиться. Они возникают внезапно, будто ниоткуда, и сбивают с ног.

Фил вдруг заговорил тоном чуть более резким, чем прежде — в его голосе проступила искренность, смешанная с тревогой:

— Но ты же понимаешь, что он делает тебе плохо... Посмотри на себя, Моника. Ты же страдаешь.

Он умолк на секунду, осознавая, что, возможно, перегнул, и уже тише добавил:

— Прости.

Моника слабо усмехнулась, чуть склонив голову в сторону, словно в знак того, что слова эти были ей вовсе не в новинку.

— Что бы ты ни говорил сейчас... — сказала она тихо, — я всё это и так прекрасно понимаю.

Она выдержала паузу, позволив этой фразе прозвучать до конца, и только потом добавила:

— Но сердцу не прикажешь. Я не могу это контролировать. Не могу на это повлиять.

Фил молча смотрел на неё, а затем шагнул ближе и мягко, но решительно взял её за плечи, заставляя встретиться взглядами. В его лице читалась настойчивость — не грубая, а будто защищающая её от самой себя:

— Перестань. Если ты позволяешь кому-то обращаться с собой вот так... значит, где-то в глубине ты смирилась с этим. Но это неправильно.

Он посмотрел ей в глаза и уже тише, почти с болью, сказал:

— Ты безумно красивая. И добрая. И светлая. Ты — особенная. Не такая, как все.

Он сделал паузу и добавил с нажимом, отчётливо:

— Ты заслуживаешь человека, который будет ставить тебя в приоритет. Всегда. Который будет оберегать, а не причинять тебе боль. Который никогда не заставит тебя чувствовать себя... так, как ты чувствуешь себя сейчас.

Она чуть отстранилась, убрав его руку с плеча, взгляд острый и холодный:

— Ты пьян.

Но Фил не отпустил, наоборот, притянул её ближе, и в голосе прозвучало что-то искреннее и непреклонное:

— Я пьян... и влюблён. И не могу оставаться в стороне.

Она оттолкнула его чуть резче, почти с вызовом, слова вырывались из глубины души, горькие и горячие:

— Какой с этого толк?

Она сделала паузу, будто сражаясь с собой, прежде чем выговорить всё, что терзало её изнутри:

— Я не могу перестать думать о нём. Я хочу его, только его и никого другого, — даже сейчас, — даже когда он разрывает меня на части, стирает в пыль, унижает каждый день.

Голос её дрожал, но был полон боли и отчаянья:

— Даже когда я открылась и призналась в любви, он не смог ответить взаимностью. Он продолжал обвинять меня во всём...

Она сжала кулаки, пытаясь не дать слезам прорваться наружу, а потом выдохнула, как будто выпуская из себя весь жар и холод одновременно:

— Но несмотря на всё это — он единственный, кто живёт в моих мыслях. Единственный, кого я хочу видеть здесь и сейчас, рядом со мной.

Словно исповедуясь, она произнесла самое страшное и одновременно самое нежное:

— Я люблю его. И не могу жить без него.

После последних слов, словно вспышка в ночи, она вдруг осознала, что выдала слишком много — слишком личного, слишком глубокого. Её глаза расширились, и, не глядя на Фила, она резко развернулась, пытаясь спрятать смущение и уязвимость.

Фил остался на месте, удивлённый и подавленный, словно от удара. В его взгляде застыла лёгкая растерянность и даже шок — он не ожидал услышать такую откровенность.

— Я... извини, — наконец пробормотала она, едва слышно. — Ты не должен был это слышать.

Фил тяжело вздохнул, чуть опустил голову и тихо ответил:

— Ладно... я пойду

Она стремительно пошла за ним, но Фил уже быстро накинул пальто и направился к выходу, не оборачиваясь.

— Фил, подожди! — прошептала она, но он лишь ускорил шаг.

Оставшись одна, Моника опустила руки на лицо, спрятав в ладонях слёзы и всю боль, что накрывала её волной. Медленно опустилась на диван, сердце билось не в такт, а мысли не унимались — каждое слово, каждый признанный ею порыв казался теперь слишком громким, слишком настоящим.

Она перебирала в голове то, что только что выпалила, пытаясь понять, что это значит и куда теперь идти дальше. Тяжесть в груди становилась невыносимой.

Не выдержав, Моника закрыла глаза и вскоре погрузилась в бессознательный сон, лежа на диване — в объятиях тишины и одиночества.

Утро

На утро Моника проснулась прямо в гостиной, где заснула, слегка разбитая после вчерашнего вечера. Свет мягко проникал через шторы, и вокруг царил лёгкий беспорядок — повсюду валялись пустые бокалы, салфетки и остатки праздничных закусок.

Большинство гостей уже разошлись, но некоторые ещё остались — слышались голоса и тихий смех из разных комнат. Несмотря на то, что Моника вчера старалась немного прибрать, бардак был заметен.

Она поднялась на второй этаж и направилась в свою спальню, где услышала оживлённую болтовню. Заглянув внутрь, увидела своих подруг — они возбуждённо обсуждали какие-то серьги и фотографировались с ними.

— Чем вы тут занимаетесь? — спросила Моника, улыбаясь.

Одна из девушек, заметив её, тут же спросила:— Колись, от кого этот подарок?

Вторая, не отрываясь от телефона, добавила:— Ты же не обидишься, если я выложу фотку с ними? Они такие классные!

Подруги оживлённо обсуждали детали подарка, а Моника пыталась понять, о чём речь. Взгляд её случайно упал на открытую коробку на столе.

В этот момент она поняла: это тот самый подарок от Райана.

— Ты вообще когда собиралась рассказать об этом?! Это же серьги Graff Threads!

— Это именно они? — удивлённо спросила Лиза, вырывая у неё телефон. — Погоди... да, да! Я видела в какой-то подборке, что точно такие же надевала Джиджи Хадид на красной дорожке два года назад. Или Белла... короче, одна из них!

— Да это вообще сумасшествие, — пробормотала Эшли, всё ещё не сводя глаз с серёжек. — Белое золото, каплевидный дизайн, подвижные бриллианты, которые двигаются при каждом шаге! Говорят, такие делают только под заказ.

— А стоят, наверное... тысяч сто? — наугад сказала Лиза, прищуриваясь. — Больше?

— За такие — точно больше. Я когда-то видела похожие, так там была цена под триста. Ну ладно, пусть с учётом бренда — где-то 250.

— Моника, — Лиза повернулась к ней, — От кого это, колись. Ты что, собиралась скрывать это от нас?!

— Я даже фотку выложить хотела, — хихикнула Эшли, — ты же не обидишься, если я скажу, что это мои?

— Обидится она... — вмешалась Лиза, — она просто будет молча носить их в школу и делать вид, что "ой, это просто подарок от знакомого..."

— Ага, "знакомый", — с намёком протянула Эшли. — Знакомый или все-таки нашла себе папика.

Моника стояла молча, глядя на них, пока в голове вновь всплывал вчерашний вечер. Подарок, лежавший целый день закрытым.

— С ума сойти... — Эшли вглядывалась в камень. — Примерно два карата каждый. Это просто... ты понимаешь, сколько они стоят? Это же десятки тысяч долларов.

— Господи, — Лиза рассмеялась. — Что ты сделала и с кем, чтобы получить ТАКОЕ? Я просто не верю что предки тебе могли такое подогнать.

Моника молчала. Смотрела на девчонок, на серьги, на коробочку — и чувствовала, как внутри всё сжимается. Не от тревоги. От... волнения.

— Девочки, — тихо сказала она, подходя и протягивая ладонь. — Верните, пожалуйста.

— Да ладно тебе, — протянула Эшли, но Моника лишь повторила взглядом.

— Это не важно. Всё равно я их не буду носить.

— Она шутит, — прошептала Лиза. — Прости, но ты реально сумасшедшая.

Моника только усмехнулась, как будто знала чуть больше, чем говорила.

Она бережно забрала серьги, уложила в коробку, прикрыла крышку — и на долю секунды задержала пальцы на ней, будто не хотела прерывать этот контакт.

Ей было приятно.Странно приятно.

Тепло растеклось где-то под рёбрами. Он не забыл. Он знал. Он выбрал. Он... подобрал ей то, что заставило её сердце дрожать.

Затем она попросила выйти подруг из комнаты, под предлогом, что ей нужно переодеться и смыть макияж. Когда дверь закрылась за ними, взгляд Моники упал на записку, которая валялась на полу — девочки, похоже, слишком спешили открыть коробку и не заметили как она выпала оттуда. Сердце девушки сжалось от лёгкой радости — ведь она ещё не знала, что скрывает в себе этот маленький листок.

Развернув записку, она начала читать:

«Моника,

Сегодня твой день.Я долго не знал, как и стоит ли вообще писать тебе это. Слишком многое пытался скрыть — от тебя, от себя самого. Прятался за отстранённостью, за холодом, за тем, что казалось правильным.

Мне ужасно стыдно за эти чувства.Ты должна была стать частью моей семьи. Тем, к кому я отношусь с заботой, как к дочери. Так должно было быть.Я сам себе тысячу раз это повторял.Но с каждым днём, с каждой встречей, с каждым словом и взглядом — всё рушилось.

Ты была рядом, и я всё чаще ловил себя на том, что забываю, кем я должен быть... и кем не имею права становиться.Я чувствовал себя жалко — взрослым, разумным, воспитанным — но при этом словно снова пятнадцатилетним, которого кидает в жар от одного только твоего появления в комнате.

Ты сбила меня с пути, ты свела меня с ума, так — чтобы я терял контроль, забывал о здравом смысле, не мог спать — не удавалось ни одной женщине в моей жизни.И, как бы прискорбно это ни звучало... даже твоей матери.

Ты заполнила собой каждый миллиметр моего сознания.Я думаю о тебе постоянно.Ты — первая мысль утром и последняя ночью.

Я схожу с ума, когда тебя нет рядом.

Я не знаю, куда приведут меня эти чувства и каким будет наш путь дальше.Но больше я не в силах держать это в себе..

Я люблю тебя, Моника

- R»

Она не могла поверить своим глазам и читала записку снова и снова — три раза, а, может, и больше. Слёзы подступали, застилали взгляд, и она едва сдерживала дыхание, прикрывая ладонью рот. Сердце бешено колотилось, будто готовое выпрыгнуть из груди, а ноги подкашивались — она медленно поползла вниз по стене, чтобы не рухнуть на пол.

Хотя эти слова были всего лишь на бумаге, а не произнесены вслух, они звучали для неё громче любого признания. Всё вокруг будто растворилось, погрузившись в тишину, и в ушах стоял гул — будто мир замер, позволяя ей впитать каждое слово, каждое чувство, которое наконец достигло её сердца.

В голове словно всплывали обрывки воспоминаний — те моменты, когда их тела сливались в тесной близости, наполненной одновременно страстью и напряжением. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый взгляд — всё переплеталось в калейдоскоп чувств, которые так долго она пыталась скрыть даже от самой себя.

Она ощущала, как внутри что-то отзывается и успокаивается — словно долгие сомнения и страхи наконец уступают место ясности. Все те чувства, что она так боялась признавать, теперь обрели подтверждение, и это осознание наполняло её одновременно трепетом и лёгкой радостью.

Он тоже любил её. Всё, что она испытывала к нему — было взаимным. И в этот момент она поняла: всё, через что они прошли, не было напрасно. Эти чувства, пусть и сложные, путающиеся, — были настоящими и глубоко настоящими для обоих. И это давало ей силу — веру в то, что впереди может быть что-то большее, чем просто тайна и боль.