Подготовка ко дню рождения

Прошла неделя с их возвращения с семейного отдыха.

Казалось, всё вновь вошло в привычное русло: ранние подъёмы, рутинные завтраки, Натали, с головой погружённая в работу, и приглушённые голоса телевизора на фоне. Дом продолжал жить, как-будто ничего не произошло.

Но в этом «как-будто» и пряталась вся фальшь.

Между Моникой и Райаном повисла глухая, плотная тишина.Это было похоже на равнодушие, только слишком осознанное, слишком напряжённое, чтобы быть настоящим.Как стена, возведённая не от усталости, а от боли.

Моника просыпалась без желания, как будто её тело само вытаскивало себя из кровати, подчиняясь привычке. По утрам она всё чаще просто сидела в тишине, глядя в одну точку, прислушиваясь к шуму за окном — будто искала смысл в звуках города.

Всё вокруг казалось будто в сером фильтре. Школа, лица одноклассников, даже солнце — ничто не цепляло взгляд. В ней будто что-то отмерло.

Иногда она замечала Райана — мельком, случайно, через плечо, на лестнице, на кухне.Он держался ровно. Но и в нём было что-то странное. Не такое очевидное, как в ней — скорее, тонкое. Иногда он забывался в мыслях прямо за обеденным столом. Один раз она заметила, как он пытался поймать её взгляд во время их совместного завтрака. Мгновение — и он будто ждал, что она посмотрит ему в ответ.

Но Моника не дала ему этой возможности.Ни одного шанса.

Она упорно отводила взгляд, уходила первой.

С мамой всё было как обычно: она не замечала происходящего, или делала вид, что не замечает. Она часто рассказывала о работе, задавала дежурные вопросы, иногда предлагала Монике вместе посмотреть кино. Но Монике не хотелось ничего. Даже смотреть, даже притворяться.

Только вечерами, закрывшись в своей комнате, она позволяла себе снова и снова мысленно возвращаться к той ситуации: к террасе, к пощёчине.

Она прокручивала всё заново и заново, словно застряла в той сцене. Слегка резкий, но ощутимый удар, который застал её врасплох и оставил горькое послевкусие. Её последние слова, произнесённые с болью и злостью, звучали в голове громко и отчётливо.

Временами в её сознании пробегала мысль — не перегнула ли она тогда палку? Не слишком ли была жёсткой в обвинениях? Ведь, несмотря на то что он поднял на неё руку, её реакция была для нее самой непонятной. Зачем она так сорвалась? Не могли ли они оба поступить иначе? Не были ли они вместе виноваты в том, что всё вышло из-под контроля?

Сомнения подкрадывались медленно, словно тени, но были достаточно явными, чтобы заставить её задуматься. Может, в этой схватке без слов они оба оказались заложниками обстоятельств, и ни один не был прав полностью?

Эти мысли путались в голове, накатывали волнами, иногда сменяясь неприятным ощущением, что она сама подлила масла в огонь.

В одну секунду, погружённая в пучину этих мучительных размышлений, Моника резко рассмеялась сквозь слёзы, закрыв лицо руками. Её голос дрожал, но слова вырвались искренние и жёсткие:— Что ты делаешь, Моника? Ищешь ему оправдания, даже после этого ?

Она встала и подошла к зеркалу. В отражении она увидела себя — усталую, измученную. Волосы были тусклыми, спутанными, словно никогда не прикасалась к расческе. Иногда она засыпала, забывая снять макияж, из-за этого на лице появились высыпания. Тёмные мешки под глазами придавали взгляду тяжесть, которой не должно было быть у шестнадцатилетней девушки. Вместо этого перед ней стояло отражение женщины, уставшей, словно прожившей сорок лет тяжёлой жизни.

Из её губ вырвался слегка истеричный смех — острый, нервный, словно отчаянный крик.— Перестань с собой так поступать, — прошептала она, почти себе. — Никто тебе не поможет и не поймёт. Чёрт возьми...

Эти слова висели в воздухе, тяжёлые и безжалостные, отражая то, что она давно боялась признать даже самой себе.

Утро.

Утро было влажным и тусклым — солнечные лучи лениво пробивались сквозь занавески, окрашивая комнату в бледные оттенки серого. Моника медленно открыла глаза и тут же почувствовала тяжесть в груди. За её спиной ощущалось чьё-то присутствие — холодное, почти осязаемое, вызывающее сжатие в сердце. Страх, будто сковывающий движения, охватил её — едва она подумала, что это может быть он, — отчаяние заполнило каждый уголок сознания.

Она боялась даже повернуться, закрывая глаза и пытаясь силой отбросить тревожные мысли, словно надеясь, что всё это — лишь дурной сон.

Но тихий голос прислуги, прорезал тишину комнаты:— Моника, вы уже проснулись?

Она медленно открыла глаза и увидела перед собой служанку, которая протянула ей аккуратно сложенные в руках два наряда.

Моника, ещё не совсем проснувшись, глянула на них с удивлённым и немного озадаченным выражением лица. Её взгляд скользил по тканям — одно платье было лёгким, нежным, почти прозрачным, светло-розового оттенка. Второе — строгого кроя, глубокого синего цвета, сдержанное и элегантное, будто призывающее взять себя в руки и показать всем, что она сильна.

Тихий голос служанки снова напомнил:— Это миссис Моррис просила передать наряды на выбор, по случаю вашего предстоящего дня рождения.

Моника тяжело вздохнула, закрыла глаза и, не найдя в себе сил сделать выбор, с раздражением закатила глаза.С болью в душе она вновь упала на кровать, уткнувшись лицом в подушку, Моника слабо пробормотала, едва слышно и сонно:— Не сейчас... Просто положите их на стул... Потом выберу...

Её голос был таким усталым и разбитым, что казалось — даже эти слова даются с огромным усилием. Она не могла сейчас ни на что настроиться, ни о чём думать серьёзно. Вся её сущность словно погрузилась в тяжёлую вялость, и даже простейшее действие казалось неподъёмным.

Служанка кивнула, тихо поставила аккуратно сложенные наряды на спинку стула в углу комнаты и не стала больше тревожить Монику, оставив её в тишине и с собственными мыслями.

Моника медленно вытянула телефон из-под подушки и посмотрела на календарь. Сегодня было 15 февраля — до её дня рождения оставалась ровно неделя. В голове сразу всплыло понимание: мама уже во всю готовилась к этому событию.

———

Неделя до дня рождения шла своим чередом, но для Моники каждый день казался словно копией предыдущего — монотонным, наполненным внутренней пустотой и невыносимой тяжестью на сердце. Она просыпалась рано утром, часто не выспавшись, и весь день проживала в напряжении, будто на грани чего-то необратимого.

Моника начала проводить всё больше времени в стенах школы, после основных занятий она ходила на дополнительные по живописному искусству. Это стало её тихим убежищем — местом, где она могла на время забыть о сложностях дома и о том, что гнетёт душу.

Она часто задерживалась после уроков, рисуя долгими часами, сосредоточенно и настойчиво работая над каждой деталью своих полотен. Иногда это было просто упражнение, тренировка руки и глаз, а иногда — почти молитва, попытка выразить словами цвета и формы то, что не могла проговорить вслух.

Вернувшись поздно домой после школы, поднимаясь к себе в комнату, Моника вдруг остановилась возле слегка приоткрытой двери спальни матери и Райана. Случайно услышанный разговор заставил её задержаться. Она осторожно подкралась ближе, стараясь не выдать себя.

В комнате звучали голоса — спокойные, но наполненные волнением и тревогой. Голос матери был мягким, но настойчивым:

— Мы должны сделать для неё что-то особенное, — говорила Натали. — Что-то, что она действительно запомнит и что сможет поддержать её сейчас. Она и так слишком себя загоняет из-за учёбы... Посмотри на неё, бедняжка — в последнее время она слишком сильно похудела и выглядит усталой.

Моника невольно закатила глаза. Её сердце сжалось от чувства раздражения и грусти — так мало кто понимал, как она себя чувствовала на самом деле.

Вдруг раздался голос Райана — глубокий и твёрдый:

— Я согласен на всё, что ты предложишь. Бюджет не вопрос. Просто отправь сумму на счёт компании.

Пауза. Затем он добавил:

— Она мне дорога не меньше, чем тебе.

В этот самый момент внутри Моники словно что-то оборвалось — сердце пропустило удар.

Она снова и снова прокручивала в голове те слова — «Она мне дорога не меньше, чем тебе». Она понимала, что Райан говорил это Натали именно как отчим о своей падчерице, но, несмотря на это, в глубине души ей почему-то становилось тепло. Эти слова словно обволакивали её изнутри, пробуждая чувство, которое она давно пыталась подавить — ощущение, что она кому-то всё-таки нужна, что её кто-то всё же ценит, хоть и не так, как она мечтала.

В голове плотно смешивались сомнения и надежды — могло ли быть в этих словах больше, чем просто формальность? Или это просто то, что ей хотелось услышать, чтобы заглушить холод одиночества? Эта внутренняя борьба делала её мысли ещё тяжелее, словно она балансировала на тонкой грани между реальностью и желанием верить в нечто большее.

Школа

Солнечный день лениво растекался по школьному двору. На задней площадке, где обычно собирались старшеклассники в перерывах, сидела Моника с подругами. Перед ними — мятая упаковка с круассанами, пластиковый стакан с кофе и чужие наушники, брошенные между ног. Девчонки переговаривались, больше ради привычки, чем из искреннего интереса.

Моника сидела чуть в стороне, держала в руках надкушенное яблоко и молчала.Ветер трепал пряди её волос, и она, щурясь, смотрела в одну точку где-то вдали. Её мысли были... где угодно, только не здесь.

— Я точно наверное надену, то зеленое платье, которое было на мне летом на Мартиновой вечеринке, — оживлённо сказала Рейчел. — Только, Моника, скажи, там же точно не будет твоих предков?

— Да, — коротко ответила Моника, не поворачивая головы.

— Класс, — протянула Лора. — Чисто девчачья тусовка. Хотя, жаль, что не будет никого из парней...

— Мы же не хотим, чтобы её мама устроила допрос, — вставила Рейчел. — Ты же знаешь, какая она строгая.

Моника не слушала до конца. Каждое их слово пролетало мимо, как шорох на фоне. Что-то про макияж, украшения, музыку, свечи на торте — всё это казалось таким... чужим. И неважным.

— Моник? — Рейчел подтолкнула её в бок. — А ты выбрала наряд уже?

Моника моргнула, как будто очнулась.

— Не знаю, — пожала плечами. — Надену то, что выберет мама.Мне, если честно, всё равно.

Она с усилием запихнула надкушенное яблоко обратно в сумку, словно оно стало лишним, и начала собирать вещи.

— Ты уже уходишь?! — удивилась Лора.

— Да, не хочу опоздать, — коротко бросила Моника.

Она встала, закинула ремешок сумки на плечо и пошла прочь, не оглядываясь.Под ногами поскрипывал гравий, а за спиной всё ещё слышался смех и щебет её подруг.Но уже не про неё.

Занятия по живописи

Прошло уже пару часов с тех пор, как остальные разошлись.Аудитория студии погрузилась в успокаивающую тишину, нарушаемую лишь скрипом кисти по холсту и редким поскрипыванием стула, когда Моника меняла позу.Оранжевые отблески заходящего солнца медленно угасали, и помещение теперь освещалось только настольной лампой у мольберта. Её свет падал пятном на недописанный портрет — контуры лица, плеч, полуразмытые мазки в области глаз, как будто человек на холсте всё ещё прятался от неё.

Моника прикусила губу, провела кистью по холсту, смягчив тень, и откинулась назад, окидывая взглядом результат. Она даже не знала, кого рисует. Это не был автопортрет, но и не кто-то посторонний. Образ рождался откуда-то глубоко — из той части её самой, которая не разговаривала вслух.

Вдруг из тишины раздался голос:

— Уже темно, а ты всё ещё здесь?

Она вздрогнула. Повернувшись, увидела в дверях Фила — студента из старших. Он держал рюкзак на одном плече, в другой — зажата бутылка воды. Лёгкая тень улыбки скользила по его лицу.

— Ты как будто прячешься от мира, — добавил он, проходя чуть ближе.

Моника повернулась обратно к холсту.

— Просто хотелось закончить. Не люблю оставлять на полпути, — спокойно ответила она, не поднимая глаз.

Фил, не спрашивая, присел рядом. Он не смотрел прямо на неё — его взгляд был направлен на холст, но в тоне чувствовалась небрежная наблюдательность:

— Мне кажется, или раньше ты была более сговорчивой?Он чуть склонил голову набок, как будто вслушивался в её молчание.— Всё в порядке?

Моника не сразу ответила.Медленно, не поднимая глаз, она протянула руку и едва заметно поправила мазок в области подбородка.Голос её прозвучал глухо, будто сквозь вату:

— По-моему, я всегда была такой.

Фил на секунду замолчал, а потом перевёл взгляд с её профиля на холст — внимательно, с чуть насмешливым прищуром.

— Это из-за него?

Моника застыла.Будто кто-то в грудь толкнул изнутри.Она резко выпрямилась, не оборачиваясь:

— Ты о чём? Это просто... собирательный образ.

Слишком быстро, слишком оборонительно.Сама услышала, как предательски дрогнул голос.

Она повернулась к холсту, стараясь сосредоточиться.Но теперь, когда Фил сказал это вслух, она впервые по-настоящему вгляделась в лицо, которое рисовала все последние дни.

Профиль.Высокая скула, тень от очков, строго очерченная линия челюсти.Брови чуть сдвинуты, взгляд — сосредоточенный, напряжённый.

Её дыхание сбилось.Нет.Нет, чёрт побери.Но... да.

Это был он.Это был Райан. Не буквально, но ощущение — его. Лицо на холсте было соткано из памяти и боли. Мазок за мазком — она выписывала образ, который давно пыталась вытеснить.

Моника отложила кисть, но на этот раз — с резким жестом, как будто она обожглась.Сердце тяжело ударилось в груди.Своды глаз начали жечь, как перед слезами, и чтобы этого не случилось — она зажмурилась, глубоко втянула воздух. Затем медленно обернулась к Филу.

— Ты считаешь меня привлекательной?

Фил удивлённо поднял брови. Его лёгкая усмешка застыла на губах, как будто он не ожидал вопроса, а потом выдал неловкий смешок:

— Ты... ты о чём? Конечно, ты милая. Очень даже. Просто... немного уставшая. К чему это?

Он отвёл взгляд, почесал затылок, и что-то в его лице стало слишком беспомощным — будто он не знал, какую границу не должен переступить.

Моника встала со своего табурета, устало потянулась, будто эта короткая фраза — неосторожный удар — отняла последние силы. Подошла к лампе, щёлкнула выключатель, и комната погрузилась в полумрак, где лишь уличные фонари в окне отражались на лакированном полу.

— Думаю... я не заслуживаю быть любимой кем-то, — тихо произнесла она, даже не смотря на него.

Тишина повисла в воздухе.Фил не ответил сразу.Она чувствовала, что он хотел что-то сказать — что-то логичное, обнадёживающее, как это делают взрослые, когда пытаются утешить подростков.Но он промолчал. И это молчание оказалось неожиданно честным.

Фил долго молчал. Только смотрел на неё — с какой-то странной смесью тревоги и нежности, будто пытался понять, сколько в её словах правды, а сколько — больного искажения.

Когда Моника уже почти дошла до двери, он всё же произнёс:

— Ты ошибаешься, Моника.Она обернулась — не обиженно, не с вызовом. Просто остановилась.

— Иногда... — продолжил он, — не стоит ломиться в дверь, которая заперта. Знаешь, ту, за которой даже свет не горит.Он усмехнулся немного грустно.— Есть сотни других дверей. Те, что откроются сразу, стоит только постучать. Те, за которыми тебе не придётся умолять, ждать или сгорать в догадках.

Моника смотрела на него в полумраке мастерской. Несколько секунд — молча.Как будто слова Фила шли не к ней, а глубже. К тому, что она в себе сама старалась не замечать.

Но в следующий миг она отвела взгляд.— Наверное... — выдохнула. — Только мне кажется, что я уже так устала, что не хочу стучать ни в одну.

Она уже почти вышла, дверь заскрипела под её рукой, когда Моника вдруг остановилась. Сделала полоборота, бросив взгляд через плечо на Фила, всё ещё сидевшего у мольберта.

— А у тебя планы на завтра есть? — спросила просто, будто между прочим.

Фил вздрогнул, будто кто-то дёрнул его изнутри за нитку. Он резко вскочил с табурета, чуть не задев локтем банку с кистями, и с неожиданной для себя же бодростью выпалил:

— Да нет, вроде... А что?

Моника приподняла брови и чуть склонила голову, заметив, как неловко он переминается с ноги на ногу, словно школьник. Она чуть улыбнулась, уже уходя, и произнесла:

— У меня завтра день рождения. Хочешь — приходи.Фил застыл.

— Правда? А... можно? — спросил он так искренне, что в его голосе почти прозвучало детское удивление.

Моника легко усмехнулась, не останавливаясь:

— Ничего эксцентричного. Просто соберу пару человек у себя дома. Я скину адрес.

И исчезла в коридоре, оставив за собой только лёгкий запах краски, звучащие в голове слова и лёгкую тень своей улыбки.

———

Моника вернулась домой, она вошла в просторный пентхаус и, устало вздохнув, включила свет в прихожей. Тёплый свет мягко осветил коридор, но в воздухе висло ощущение тяжести, будто дом хранил в себе невысказанные слова и старые обиды. В гостиной, за большим столом, сидел Райан — его фигура была согнута над ноутбуком, глаза сосредоточенно следили за экраном.

В тот момент, когда она вошла, он резко закрыл крышку, словно пытаясь спрятать что-то не только от её взгляда, но и от самой себя. Затем он встал, и в комнате воцарилась странная тишина — долгое молчание, которое теперь казалось ещё более давящим.

Она положила ключи на мраморную стойку, сумку с учебниками опустила рядом, рядом же упало и пальто. В доме стояла странная тишина — напряжённая, хрупкая, как воздух перед бурей. Моника не обернулась. Она знала, что он там — чувствовала его взгляд, его присутствие кожей, как чувствуют сквозняк. Быстрым, почти решительным шагом она направилась в сторону лестницы.

Но стоило ей пройти всего пару шагов, как он вдруг оказался рядом и схватил её за запястье.

— Моника, подожди, — произнёс он негромко.

Он часто ее хватал, без предупреждения и это уже вошло в привычку. Но не сейчас. Теперь её тело помнило больше, чем хотелось. В тот миг, когда его пальцы обхватили её руку, внутри что-то вздрогнуло. Она дёрнулась — не сильно, но этого хватило. Молния тревоги пронеслась по позвоночнику. Память тела была быстрой и безжалостной.

Он это почувствовал. Почувствовал, как она напряглась, будто испугалась, и тут же отпустил её, будто обжёгся.

— Прости, — сказал он, тихо, почти неуверенно, словно слово могло рассыпаться между ними, если его произнести громче.

Она подняла взгляд.

И на несколько секунд — длинных, звенящих, почти болезненных — они просто смотрели друг на друга. В этой паузе не было ни прощения, ни обвинения. Только то, что осталось между ними: невыносимо много и обидно мало одновременно.

Он смотрел на неё пристально, с чем-то сдержанным во взгляде, будто хотел сказать больше, но знал, что не имеет на это права. В его глазах не было того прежнего контроля, к которому она привыкла — наоборот, сквозь эту маску проскальзывало нечто растерянное, будто он сам не понимал, как они дошли до такой бездны.

А она... Она просто стояла, сжимая запястье, которое он только что отпустил, и пыталась не выдать, как дрожат пальцы. Что-то внутри неё рвалось — воспоминания, чувства, защита, а ещё злость. Но сильнее всего — невыраженная боль. Та, что разъедала тишину.

Тишина затягивалась. Глубокая, наполненная недосказанностями, в которых оба тонули, но не решались сделать первый шаг. Как будто слова могли сломать хрупкое равновесие, едва-едва установленное между двумя покалеченными берегами одной реки.

Они стояли друг напротив друга, не двигаясь. Молчание тянулось, словно паутина между ними — тонкая, липкая, и каждый шаг мог её порвать.

Моника не знала, как смотреть на него. В его глазах не было привычной твёрдости, но и раскаяния она там не увидела. Только напряжение, как будто он с трудом держит себя в руках.

Он слегка повёл плечами, будто собирался что-то сказать, но передумал. Потом вдруг всё же заговорил, тихо:

— У меня есть для тебя кое-что.

Райан вернулся к креслу, на спинке которого висел его пиджак. Он медленно, будто специально оттягивая момент, полез в его внутренний карман и достал небольшую коробочку — строгую, темно-синего цвета, с лаконичным логотипом Graff на крышке.

Она узнала эту марку сразу. Ювелирный дом, о котором она лишь вскользь слышала в разговорах матери. Украшения по цене машины. Или трёх.

Он вернулся к ней и протянул коробку.

— Знаю, я слишком рано, но... раз нас не будет на твоём дне рождения — поздравлю заранее.

Моника молчала. Он не шутил. Коробочка лежала в его ладони уверенно и тяжело. Настолько дорого, настолько абсурдно несвоевременно.

Моника опустила взгляд на коробку. Пальцы будто окаменели. Всё это было похоже на какой-то странный сон, в котором кто-то делает тебе дорогой подарок, а ты чувствуешь только пустоту и острую боль.

Он даже не извинился. Ни слова. Ни намёка. Просто коробка. Подарок. Откуп.

— С днём рождения, Моника. С семнадцатилетием.

Она машинально взяла коробку. И почти в ту же секунду слеза, предательская, одинокая, упала прямо на коробку, оставив тёмный след. Ни радости, ни восторга.

Она едва слышно прошептала:

— Спасибо...

И словно спасаясь от самой себя, быстро развернулась и поспешила к своей комнате. Сердце билось так громко, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

Зайдя, она почти швырнула коробку на пол — она отскочила и тихо стукнулась о стену. Моника упала на кровать, не в силах сдержать поток эмоций. Горькие, колкие слёзы хлынули из глаз — сначала тихо, а потом всё сильнее, истерично, словно пытаясь вырваться наружу вся боль и обида, которую она копила так долго.

В этот момент она поняла — это конец. Не только их разговору, не только сегодняшнему дню, а чему-то гораздо большему. Что-то внутри неё оборвалось навсегда.

И уже не было сил бороться. Только горький, мучительный плач.