Срыв

Она проснулась позже обычного. Свет, пробивающийся сквозь тонкие шторы, уже не был мягким и утренним — он слепил глаза, подчеркивая, что день на острове вступил в свой ленивый полдень. Моника перевернулась на спину, уставившись в потолок. Слова, сказанные им на террасе, всё ещё отзывались в груди глухой болью, но не такой острой, как прошлой ночью. Теперь боль перешла в нечто иное — в тянущее, неотступное, почти беззвучное ощущение чего-то недосказанного.

Надев легкую рубашку поверх пижамной майки, она спустилась вниз. В гостиной было тихо, только вентиляторы лениво гоняли тёплый воздух. На террасе никого. У бассейна — пусто. Только двое работников виллы протирали столы и наводили порядок после завтрака.

— Извините, — обратилась она к одной из женщин. — Вы не видели миссис Моррис и... мистера Морриса?

Женщина оторвалась от полировки и вежливо кивнула:

— Они ушли рано утром на завтрак, но мистер Моррис вернулся после... сказал, что неважно себя чувствует. Он поднялся в свою комнату и больше не выходил.

Моника кивнула, поблагодарила и решила вернуться обратно к себе в комнату. Ступени под босыми ногами были прохладными, и на каждом шаге она чувствовала, как внутри поднимается неуверенность.

Наверное, не стоит...

Она замедлила шаг у его двери, стояла несколько секунд в колебаниях... Но в следующий момент рука уже легла на ручку. Моника не постучала. Просто толкнула дверь — очень осторожно, почти бесшумно.

Внутри было прохладно — работал кондиционер. Она сделала несколько шагов вперёд по коридорчику, ведущему в спальню, и замерла.

Райан спал на кровати, полуспиной к ней, в одних коротких тёмных шортах. Без рубашки. Один локоть был закинут за голову, тень от жалюзи ложилась на его плечо. Его грудь ровно поднималась и опускалась, а рядом на тумбочке лежали очки,бутылка воды и несколько таблеток — возможно действительно чувствовал себя плохо, хотя почему — ей было непонятно. Возможно, это была усталость, напряжение или что-то более серьёзное.

Она медленно и тихо подошла ближе, стараясь не издавать ни звука, чтобы не потревожить его покой. Сердце билось быстрее, а внутри что-то тянуло — непонятное, но сильное желание быть рядом. Она аккуратно села на край кровати, рядом с ним, и начала рассматривать его лицо, будто впервые замечая в нём что-то новое.

Солнце, проникающее сквозь жалюзи, мягко играло на его плечах и руках, открытых и спокойных. Несмотря на его сон, в чертах лица читалась какая-то глубокая усталость — усталость не только физическая, но и душевная.

Моника вздохнула и мысленно пожалела его. Он казался таким одиноким в своих мыслях, будто борется с чем-то, что она пока не в силах понять. Её взгляд задержался на его губах — чуть приоткрытых, словно он мог вот-вот что-то прошептать, но не мог или не хотел.

В комнате царила тишина, только едва слышное дыхание Райана нарушало покой. Моника чувствовала, что этот момент важен, что нужно что-то сказать или сделать, но слова застряли в горле.

Медленно, почти бесшумно, она опустилась на кровать и легла на соседнюю подушку — именно там, где обычно спала её мать. Сердце билось учащённо, а дыхание слегка перехватывало от неведомого волнения.

Моника осторожно притянулась к нему ближе, обняв одной рукой его тело. Её ноги естественно соприкоснулись с его, словно они сами нашли друг друга в этом молчаливом прикосновении. Закрыв глаза, она позволила себе на мгновение раствориться в тепле его близости, в надежде найти хоть немного покоя и понимания в этом запутанном мире чувств.

Тишина вокруг казалась особенно глубокой, и в ней звучал только ритм их сердц — едва слышимый, но такой реальный.

Моника не сразу заметила, как её веки становились всё тяжелее, а мысли — расплывались в мягком тумане полусна. Лёжа так близко к нему, на краю сознания она ощущала тепло его тела, ровное дыхание и приглушённый звук волн за окнами. Мир вокруг казался таким спокойным, будто весь остров погрузился в сон вместе с ними.

Вдруг из полудремы до неё донёсся тихий, почти неслышный голос — ее имя. Словно лёгкий шёпот, произнесённый между сном и явью. Её глаза мгновенно раскрылись, и она резко сжала ресницы, чтобы убедиться, что это не сон. Он всё ещё лежал неподвижно, дыхание ровное, лицо расслабленное — он спал.

В этот момент в её душе вспыхнула тёплая искра: ему снилась она. Значит, она была где-то рядом в его мыслях, даже если днём их слова и поступки порой казались такими далекими друг от друга.

Медленно, почти несмело, она провела пальцем вдоль его скулы, чувствуя подушечкой тонкую щетину, тёплую кожу. Его лицо отреагировало едва заметным движением — то ли на прикосновение, то ли в ответ на что-то в сновидении. Но она уже не могла сдержаться. Слова сами нашли путь наружу, тихие, почти шёпотом:

— Ты тоже меня любишь... — прошептала она, будто признавалась не ему, а самой себе. — Мы стали заложниками этих чувств. И теперь... оба вынуждены страдать.

Комната была погружена в полумрак, ветер колыхал лёгкие шторы, принося с собой запах моря.Она ещё несколько мгновений смотрела на его лицо. Спокойное, уязвимое, неожиданно открытое в этом сне. В нём не было ни напряжения, ни сдержанности, с которой он жил наяву. Только тёплая, тяжёлая тишина и его тихое, ровное дыхание.

Моника осторожно поднялась на локте, не отрывая взгляда от его губ. Они были расслаблены, чуть приоткрыты, и в этот момент казались такими близкими, родными. Она наклонилась. Медленно. С замиранием сердца. И оставила на его губах лёгкий поцелуй — тихий, осторожный, будто боялась разрушить этим прикосновением то хрупкое чувство, что держало её на грани боли и счастья.

Задержав дыхание, она отстранилась. Он не проснулся. Но сердце её билось, как будто только что она призналась во всём самым громким голосом.

Тяжесть на душе придавливала изнутри, а в груди ощущалась пустота — как будто комната, которую она только что покинула, осталась единственным местом на свете, где она была по-настоящему живой.

Осторожно прокравшись по коридору, она вернулась к себе, накинула легкое короткое платье на голое тело и вышла через боковую дверь прямо на пляж. Солнце клонилось к закату, оставляя мягкое золотистое сияние на линии горизонта. Песок под босыми ногами был ещё тёплым, воздух — тягуче-пряным от прибоя и солнца.

Моника натянула наушники и включила первую попавшуюся песню из своего старого плейлиста. Ей в уши ударили первые аккорды Lana Del Rey — Norman Fucking Rockwell. Она не слушала её давно. Раньше просто нравилась мелодия — будто фоном для юных размышлений и недосказанных грёз. Тогда она никогда не вчитывалась в текст. А теперь...С каждым куплетом смысл проникал всё глубже.Слова, наполненные болью, усталостью и какой-то обречённой нежностью. О девушке, потерянной в чувствах к мужчине, который был старше, опытнее, уставший от жизни, но тем не менее — неотразимый.

Моника почувствовала, как внутри всё холодеет — будто кто-то снял с неё пелену. Да, она ведь тоже влюблена в мужчину, который давно вышел из категории "парней". Мужчину, который не должен был стать её влюблённостью, её страстью, её болью. Райан.

"Goddamn, man-child... You act like a kid even though you stand six foot two..."

Слова будто написаны о нём. О ней.Сколько всего между ними — и насколько всё это разрушительно.Раньше песня казалась красивой, теперь — обнажённой правдой.

Она присела прямо на мокрый песок, обняв колени. Монотонный ритм прибоя смешивался с битом в ушах, и всё казалось расплывчатым — чувства, будущее, даже собственное отражение в воде.

— Прости, ты не против, если я присяду рядом? — голос был мужским, но спокойным, уравновешенным, с легкой насмешкой, вежливой, но уверенной.

Моника резко обернулась. Перед ней стоял парень — на вид лет двадцати, возможно чуть старше. Загорелый, с небрежно взъерошенными светло-каштановыми волосами, в тёмной футболке, намокшей от морской воды, и шортах. В руках — доска для серфинга. Естественный. Чуть нахальный. Улыбка — открытая, но не приторная.

Моника вытащила один наушник, не сразу сообразив, что он сказал. Он кивнул в сторону её наушников:— Музыка помогает? Или только запутывает сильнее?

Она моргнула, слегка опешив, но не отстранилась.— Бывает по-разному, — ответила она, по-прежнему неуверенно глядя на него.

Он сел чуть в стороне, в песке, не вторгаясь в её личное пространство. Некоторое время они просто молчали. Потом он протянул руку:— Тайлер.

Моника чуть помедлила, но всё же ответила:— Моника.

— Туристка? — сказал он, щурясь на солнце.

Она кивнула, сдержанно. Её внутренний голос ещё пытался осознать, зачем вообще она разговаривает с кем-то, когда внутри всё гремит, как гроза.

— Похоже, у тебя день не из лёгких, — заметил он, чуть наклоняя голову.

Моника посмотрела на него:— Просто слишком много мыслей.

Тайлер, не пытаясь лезть глубже, лишь кивнул. И вдруг, своей искренней сдержанностью, своей несуетностью, стал казаться странно комфортным.

Он встал, отряхнул песок:— Если тебе просто нужно побыть рядом с кем-то и при этом молчать — я буду неподалёку. И не буду задавать вопросов. Это не так сложно, как все думают.

Он улыбнулся и ушёл в сторону прибоя.

Дни на отдыхе проходили, и Моника всё чаще начала проводить время с новым знакомым. Они вместе слушали музыку, смотрели на море, иногда просто шли вдоль берега, болтая о всякой ерунде — о фильмах, об учебе, о всяком. Он был простым и искренним, без загадок и ожиданий.

С Тайлером Моника могла позволить себе быть собой — без масок, без скрытых смыслов. И это чувство постепенно становилось для неё маленьким островком спокойствия в буре эмоций.

В один из таких дней Тайлер увлечённо объяснял Монике основы серфинга — как держать равновесие, как чувствовать волну. Его голос был спокойным, а глаза горели азартом и уверенностью. Моника слушала, почти забыв обо всём вокруг, когда вдруг услышала резкий окрик.

— Моника! — позвал Райан, его голос звучал строго, а взгляд был холодным и нахмуренным.

Она резко повернулась и встретила его взгляд. В глазах отчима читалась не просто раздражённость, а что-то глубже — разочарование и усталость.

— Что? — переспросила Моника, стараясь скрыть смущение.

— Мы собираемся на ужин. Сейчас, — сказал Райан коротко.

Моника машинально отказалась:

— Я не голодна.

Она отвернулась обратно к Тайлеру, ощущая на себе тяжёлый след взгляда Райана. Это чувство было странным и непонятным — сама Моника не могла объяснить, почему так реагирует. Через некоторое время, собравшись с мыслями, она тихо спросила:

— Он ушёл?

Тайлер кивнул и посмотрел на неё внимательно, словно пытаясь прочесть её настроение.

— Твой папа? — спросил он мягко, с лёгкой долей заботы в голосе.

— Неееет, конечно, — поспешно ответила она, слегка смутившись и отворачиваясь. — Он... он мой.... отчим.

Тайлер спокойно ответил:

— Вы с ним, наверное, близки.

Моника на мгновение замерла, словно током прошибло. В голове сразу всплыли моменты их интимной близости — странные, запутанные, болезненно яркие. Она не понимала, откуда у Тайлера такие мысли, и почему он вообще заговорил об этом.

Очнувшись, она с некоторой остротой в голосе спросила:

— Ты о чём?

Тайлер слегка усмехнулся, и в его голосе прозвучала лёгкая ирония:

— Ну, судя по его лицу, он явно был недоволен, что ты сидишь тут с каким-то парнем.

Он сделал паузу, глядя на Монику с игривым выражением.

— Беспокоится о тебе, как типичный папаша.

Моника моргнула, не сразу поняв, как реагировать на эти слова. Внутри всё смешалось — чувство раздражения, стыда и лёгкой неловкости. Ей было странно слышать, что кто-то может воспринимать Райана именно так — как отца, который волнуется.

Она посмотрела на Тайлера, пытаясь скрыть, как сильно его слова задели её.

— Да ладно, — сдержанно ответила она.

Она глубоко вздохнула, смотря на Тайлерa, и тихо призналась сама себе, что внутри точно знает, что является истинной причиной такой реакции.

Поздно вечером, когда тишина уже окутала виллу, Моника вернулась обратно, всё ещё погружённая в мысли и переживания. На террасе, освещённой мягким светом луны и далёкими огнями океана, она снова увидела Райана. Он сидел в своём привычном месте на лежаке, не спящий, задумчиво курил и смотрел в темноту.

Его очки слегка блестели в лунном свете, а едва заметная щетина придавала ему суровый, но усталый вид. Казалось, что вся тяжесть его мыслей и переживаний отражалась в глубине его взгляда.

Она остановилась у дверей террасы, не решаясь сразу подойти. В воздухе витала такая же напряжённость, как и в их последних разговорах.

Увидев Монику, Райан резко поднял взгляд и его глаза мгновенно проскользнули по её фигуре. Она была в коротком платье с глубоким вырезом, тонкая ткань которого едва скрывала очертания её груди.

Он медленно встал с лежака, плечи его слегка напряглись, а голос прозвучал с легкой грубостью, будто он пытался сдержать эмоции:— Нагулялась?

— Почему ты не спишь? — тихо спросила она, чуть наклонив голову, пытаясь понять его настроение.

Райан чуть помедлил, словно выбирая слова, затем задал вопрос в ответ с небольшой долей раздражения:— Что за мальчишка?

Моника вздохнула, стараясь сохранить равновесие:— Мой новый друг.

Он нахмурился, произнеся с явным недоверием:— «Друг»?

— Да, друг, — твердо повторила она, глядя прямо в его глаза, не желая начинать спор, но и не желая лгать.

Он сделал шаг вперёд, почти касаясь её тела, и его взгляд упал на глубокое декольте, открытое платье, словно оценивая каждую деталь. Взгляд был острым и жгучим, в нем сквозила неприкрытая похоть.

— Для друга так вырядилась? — прошептал он с явным подтекстом, голос звучал одновременно грубо и притягательно.

Она почувствовала, как внутри что-то напряглось — этот взгляд был одновременно опасным и манящим. Но вместо ответа лишь встретила его взгляд, стараясь держать себя в руках

Она сделала шаг вперёд, их тела почти соприкасались, и с вызовом посмотрела ему прямо в глаза. Её голос был тихим, но напряжённым, словно натянутая струна:

— Это обычный пляжный наряд, — произнесла она, буквально дыша в его губы.

Райан не отстранился. Он будто ждал этого приближения. Его пальцы медленно коснулись её плеча, скользнули вдоль тонкой лямки платья, будто проверяя на ощупь, насколько она хрупка.

— Обычный, говоришь... — его голос стал ниже, и в нём чувствовалась усмешка, немного презрения, немного желания.

Моника чуть вскинула подбородок, глаза её блестели.

— Не моя вина, если тебя это заводит, — ответила она, и в её голосе смешались вызывающая дерзость и лёгкое дрожание, будто она сама не до конца верила, что сказала это.

Райан задержал взгляд на её лице, будто ища намёк на игру или слабину. Но её глаза не отводили взгляда — и это сводило его с ума.

Его взгляд оставался холодным и настороженным, но в глубине глаз уже тлело что-то совсем другое. И всё же он молчал.

Моника выдержала паузу, потом, чуть отстранившись, словно опомнившись, заговорила — будто желая сама себе вернуть почву под ногами:

— В любом случае, — тихо сказала она, — ты сам сказал, что у нас ничего не получится. Что ты всегда будешь мужем для моей матери, не более. Поэтому думаю...

Она не успела закончить.

Он перебил её жёстко и неожиданно, без намёка на иронию:

— А что насчёт твоего «Я бы выбрала тебя снова, даже если это неправильно»?

Моника замерла. Её дыхание перехватило.Он повторил её собственные слова, будто вырвал их из глубины её сердца и положил перед ней, как неоспоримое доказательство.

Резко, грубо, он протянул руку, обвил её шею, подтянул ближе, чтобы почти стереть пространство между ними — и поцеловал. Губы Райана были тёплыми, врывающимися в неё с той самой запретной жадностью, которую они оба столько времени хоронили под тяжестью долга и морали.

Этот поцелуй был не про нежность — в нём слышалась тоска, злость, подавленное влечение. Он прижимал её к себе крепко, жадно, будто хотел впитать в себя каждый выдох, каждый стон. Его губы сначала двигались твёрдо, вразрез с её мягкостью, но затем сбились в более медленный, глубокий ритм. Язык нашёл её — легко, без колебаний, уверенно углубляясь в её рот, словно знал, что ему там место. Он исследовал её, царапал чувственность, разжигал то, что и так кипело под кожей.

Моника дрожала, не в силах оторваться., с обожжёнными губами и вспыхнувшими глазами, резко отшатнулась назад. И, не задумываясь, со всей силы ударила его ладонью по щеке. Хлёсткий звук рассёк тишину, словно выстрел.

Райан едва повёл бровью. Его лицо от удара чуть дёрнулось в сторону, но на губах тут же возникла полуулыбка. Он шагнул к ней, схватив её за запястье, прежде чем она успела увернуться. Она тут же ударила его второй рукой — но и её он перехватил, сжав крепко. И вдруг, резко, заключил её в свои руки, прижав к себе, несмотря на то, как она извивалась и билась в его захвате.

— Отпусти! — выдохнула она, глаза полные ярости и... боли.

— Я не дам тебе снова использовать меня! — закричала она, запинаясь, с надрывом. — Хочешь снова затащить меня в постель?! Ты не получишь меня!

Райан рассмеялся. Не зло. Не жестоко. А как мужчина, которого пронзают насквозь — и он не может уже скрываться под масками. Его глаза сверкали — от гнева, от желания, от внутренней войны.

— Думаешь, я просто хочу тебя трахнуть?

Её дыхание сбилось, а сердце билось как барабанный бой в груди. Они стояли так близко, грудь к груди, напряжённые, дикие, будто два элемента, от которых вот-вот вспыхнет пожар.

Он всё ещё удерживал её запястья, но хватка стала чуть менее жесткой, словно он понял, что перегибает. Однако его глаза не отпускали. Они были напряжёнными, злыми, полными того, что он сам не мог до конца выразить словами.

— Да, именно так я и думаю, — выплюнула Моника сквозь зубы. — Ты из тех, кто берёт, что хочет, а потом отказывается. Удобно. Всё всегда по-твоему.

— Перестань, — процедил он. — Ты понятия не имеешь, через что я прохожу.

— Правда? — Она дёрнулась, и он отпустил одну из её рук. — А ты хоть раз подумал, через что я прохожу? Каково это — смотреть каждый день в глаза матери, зная, что я спала с её мужем?

Тишина. Он не ответил.

— Ты молчишь, потому что тебе нечего сказать, — продолжила она, голос дрожал, но не от слабости — от ярости. — Ты думаешь, что я просто какая-то девочка, которая влюбилась в первого взрослого, кто на неё посмотрел?

Он сделал шаг назад, проведя рукой по лицу, будто пытался стряхнуть с себя всю ситуацию. Но ничего не менялось.

— Ты ведёшь себя, будто я всё это начал, — бросил он, взгляд острый, напряжённый. — Будто я тебя заставлял. Забыла, как ты сама ко мне лезла?

Её глаза расширились от злости.

— Не смей перекладывать на меня всю вину.

Они стояли друг напротив друга, как на линии фронта. Никаких прикрас, только правда, грубая и обнажённая.

— Значит, теперь ты решила, что я монстр, да? — его голос стал тише, но опаснее.

— Нет, — выдохнула она. — Ты не монстр. Ты просто трус.

Моника выпрямилась, будто вырастая на глазах, и, глядя ему прямо в лицо, выплюнула:

— А теперь добавь своё коронное — «этот трус к тебе больше никогда не прикоснётся», — она произнесла это с издевкой, скопировав его тон. — Ну давай, Райан. Скажи. Мы же любим завершать всё красивыми обещаниями, которые ты всё равно не сдерживаешь.

Он молчал, стиснув челюсть.

— К чёрту, — бросила она, — ты не можешь сдержать ни одного своего слова. Ни одного! Ты просто прячешься за моралью, а потом срываешься на меня, как будто это не ты всё начал.

Он шагнул ближе, будто хотел возразить, но она не дала ему открыть рот.

— Парадокс в том, что тебе всё это нравится. Признайся себе. Эти игры. Наши ссоры. Это напряжение между нами, когда ты сдерживаешься, но твой взгляд уже раздевает меня. Тебя возбуждаю не я — тебя заводит сам запрет. Ситуация. Тот факт, что ты не должен, но хочешь. Тебя будоражит мысль, что ты можешь трахнуть маленькую девчушку, и тебе за это ничего не будет.

Он застыл.

— Вот только знаешь что? — Моника подалась вперёд, её голос стал низким, почти шёпотом. — Ты не контролируешь ни меня, ни себя. Ты просто дрожишь в своей маске верного и образцового мужа. А на деле — ты слабак.

Воздух между ними словно сгустился. Райан будто окаменел — глаза расширились, он шагнул вперёд.

Щёлк.

Пощёчина прозвучала глухо — не как киношный удар, а как нечто совсем реальное: тёплое, плотное и неожиданно быстрое. Её голова чуть дёрнулась в сторону, волосы упали на лицо. Щека сразу вспыхнула жаром — кожа загорелась будто от ожога, хотя сила удара была скорее контрольной, чем разрушительной.

Моника застыла. Ни крика, ни возгласа. Лишь резкое расширение зрачков и выражение шока на лице. На миг она показалась себе совсем девочкой — не той, что дерзила, а той, что не верит, что это действительно только что произошло.

Он тоже замер.

Рука опустилась, как будто чужая. Он не сразу осознал, что сделал. Его лицо перекосилось: не от вины — от ужаса того, как далеко зашли.

— Моника... — выдохнул он, но это не было извинением. Просто имя, будто он напоминал себе, кто она.

Она выпрямилась. Медленно, но с ледяным выражением на лице. Боль уступала место чему-то гораздо глубже.

— Надеюсь ты почувствовал удовлетворение — её голос был ровным, почти шёпотом.

Как только он открыл рот, чтобы что-то произнести.

А она развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь.