9 Часть: Жизнь.

–Это больно?

Спрашивает он самый волнующий его вопрос на данный момент, если процедура не болезненная, ему не было так страшно и он сидел более-менее спокойно, не шатался.

–Сынок...

Арсений тяжело вздохнул, сказать, что данная процедура абсолютно безболезненная не вариант, так как во время введения иголки будет нелегко, особенно ярому ятрофобу, и лгать сыну не хочется, травмировать правдой тоже, поэтому он мялся, не зная как ему сейчас отвечать.

–Я не пойду.

Заключил Антошка, нутром чувствуя, что соглашаться на данную процедуру – себе же жизнь тяготить, поэтому он решил отказаться. Вот, только, есть один нюанс... Его об этом никто не спрашивал, он пройдет данную процедуру, хочет он, или же нет.

–Что?

Переспросил Арсений, он конечно был готов к такому ответу со стороны, но все же, в душе он надеялся, что Антоша не станет усугублять своё и без того тяжкое положение, кажись, он ошибался...

–Я не пойду на этот хуектор!!!

Ляпнул мальчик, выражение лица старшего изменилось, голубые глаза напротив обрели недобрый отблеск, улыбка тут же дрогнула, обмениваясь местами с холодом.

–Кхм...

Антон, почувствовав напряжение, тут же попятился назад, поджимая к себе свои худощавые ножки, в пижаме, которое было тому чуть больше, – ещё больше показывал худобу, он тонул в своей пижамной одежде, он напуганно глянул на старшего, медленно отодвигаясь от отца, который заметно помрачнел, внезапное высказывание сына не порадовало его, он не был сторонником подобных «фишек», это его злило, не более.

–Антошк-а-а-а-а~

Протянул Арсений сладким голосом, но такой приторно-сладкий голос отца никогда не нес за собой ничего, кроме не очень прекрасных последствий, каждый это знает, но знает ли Тошка?...

Антон сглотнул, вжимаясь в кровать, пытаясь защититься, предчувствуя, что дело пахнет проблемами на задницу, которых младшему не хочется... А кому бы хотелось, чтобы его выпороли? Могу поспорить, что никому, верно? Хотя, Тошку никогда в жизни не пороли, иногда могли через штаны шлёпнуть, и то, – по шутке, а по настоящему парня не наказывали, ценили, обслуживали, словно какого-то принца, слишком любили, баловали, но будет ли так с Арсением? Хотя и Арсений никогда не бил его, только через штаны мог шлёпнуть, и то, в тот раз, за маты, и то – не сильно. Отец из Арсения прекрасный, с этим никто не поспорит, да, он может накричать, но только тогда, когда его разозлили, или же он не в настроении и сдержать себя бывает трудно. В голове мальчика застряли те самые фразы:«По попе надаю, будешь знать». Он ведь шутил в тот момент?Или...

–Я что говорил тебе про маты? По губам сейчас как дам.

Пригрозил ему Попов, поводив своим пальцем перед ним, давая понять, что ничего хорошего его не ожидает, если он продолжит чертыхаться, когда-то ангельское терпение Арса скажет им: «До новых встреч!», а когда подобное случится, – Антону будет ой как не сладко, хоть Арсений его и не наказывает, но и один взгляд чего стоит...

–Прости...

Прошептал мальчик, опуская голову, смотря на свои руки, чуть сжимая белоснежное одеяло, чувствуя нарастающее напряжение, прикусив нижнюю губу аж до крови...

–Не используй подобное, пойдём, котёнок.

Арсений вздохнув, улыбнулся ему, как и всегда, с нежностью и лаской, с отцовской любовью в глазах, пелена гнева раздражения начала уходить на нет, Попов не хотел его своим раздражением, гневом, ранить морально, как-то расстраивать, пугать, он знал, что Тоше сейчас противопоказан любой стресс, да и сам он слишком любил своего сына и не любил быть с ним строгим.

–Не пойдуууу!

Протянул Антон, не желая идти на эту процедуру, даже под дулом пистолета, даже на пушечный выстрел он не хотел подходить к процедурному кабинету, после крови из пальца, анализов и всего прочего, осознание словно твердило ему, что этот путь приведёт его только к боли, слезам и разочарованию.

–Солнышко, ну ты же понимаешь, что нужно, твоя шишечка не пропадет, если мы не начнём лечить тебя, а эта не такая болячка, которую можно отложить в дальний ящик, это очень серьёзно, Тош...

Пытается как можно мягче объяснить мужчина, ему не хотелось принуждать его, не хотелось оставить трещину на его доверии, не хотелось задеть его, его глаза полны заботы, родного тепла, на устах заблестела нежная улыбка.

Вместо слов – по щеке Антона потекла слеза, ему очень уж не хотелось проходить через боль снова, ему было страшно, ему было плохо, ему было больно, ему было очень тяжело, в его глазах была видна вся грусть, разбитость.

–Ну, что же ты, золотце моё?

Арсений тяжело вздохнул, ему самому было морально тяжело видеть его глаза полные ужаса и боли, каждый любящий отец – переживает боль своего ребёнка вдвойне, сердце Попова кровоточило при виде его горячих слёз, хотелось забрать себе всю его боль, обнять и решить всё проблемы, что их ожидают в этом терновом пути, поцеловать в лоб и обеспечить ему жизнь без обиды, без слёз и без грусти...

–Ну, не плачь, маленький мой, я знаю, тяжело, мне поверь тоже, очень... Ты думаешь мне в радость видеть, как ты сейчас плачешь?

Мягко спрашивает отец, вытирая подушечками пальцев его слёзы, смотря в полные грусти – зелёные глаза напротив, целуя их поочерёдно, оказывая ему свою заботу, понимание, отдавая ему всё своё внимание, без остатка...

–Будет больно, пап...

Шепчет сын, чувствуя, как по щеке бежит новая слеза, оставляя за собой след горячий и солёный, а глаза начинает щипать, сердце бьётся всё сильнее, от мысли, что опять его посадят на эту злосчастную кушетку – ему хочется тут же испариться.

–Пап...

Мальчик сжимает отцовский халат, комкая его в своих тоненьких пальцах, шмыгая носом, чувствуя, как ему вдохнуть тяжело из-за чувства заложенности, как щеки горят, как в груди снова давит...

–Тоша, солнышко...

Арсений посадил сына на свои колени, обняв, чувствуя, как дрожит его тело, как содрогаются плечи от всхлипов и слёз, спровоцированной истерики.

–Дыши спокойно, мой маленький... Хочешь кое-что расскажу?

Спрашивает Попов, предчувствуя, что скоро у того начнётся паническая атака и тогда уже придётся его успокаивать, пытаться перебороть паническую атаку, опять пугаться от мысли, что тот упадёт в обморок, что мысли затеряются, а страх его проглотит...

Антон лишь кивает, прижимаясь к отцу, уткнувшись лицом в его белоснежный халат, который покрылся влажными пятнами от безденежных слёз этого малыша...

–Ты ведь ведь видишь? Столько детей лежат тут и борются за то, чтобы победить свою болезнь, стать здоровым, вернуться к нормальной жизни...

Арсений вздохнул, вспоминая, сколько случаев было в стенах этой больницы.

–Поверь, им всем нелегко, есть те, кому всего пару месяцев, они болеют почти с самого рождения, думаешь им легко? Есть те, кто этот свет не видит, а знаешь почему?

Спросил Попов, взглянув на мальчика, который вопросительно глянул на него, наполняясь неким интересом, и в то же время – грустью за жизнь всех этих невинных детей.

–Онкологическое заболевание может быть и в глазах, Тош...

Проговорил Арсений, чувствуя, как скрежет сердце от одной мысли об этом и о их судьбе, а ведь они невинны, детские души...

–А нельзя сделать так, чтобы они видели?

Спросил аккуратно Тошка, но получил отрицательный ответ, старший мотнул головой, с сочувствием, но такова была правда, от подобного сердце ребёнка пропустило удар, внутри появилось чувство вины и жалости к тем, кто ничего не видит в этой жизни...

–Понимаешь, солнце, опухоль глазных яблок не так легко заметить, и в частности люди приходят уже тогда, когда становится слишком поздно что-то корректировать и лечить.

Выдохнув, ответил Арсений, он чувствовал вину перед детьми, у которых опухоль находится в таком месте, но с одной стороны, он понимает, что он врач, – но не Бог, он сделает всё, что в его силах, но исход не сможет предугадать даже он.

–Но ты же врач, значит, ты всё можешь!

Возражает Тошка, по его мнению, отец должен уметь находить выходы из любых ситуаций, лечить всех, обеспечивать всем прекрасный исход, никто не должен умирать, или жить в слепоте.

–Да, я врач, но я не Бог, понимаешь? Я не могу сделать так, чтобы всё шло гладко, иногда может что-то пойти не так и поверь, никто к этому не подготовлен, даже я. Да, я сделаю всё, что в моих силах, но иногда опухоль поражает и зрение у детей или взрослых пропадает, тогда уж обратного пути нет. Понимаешь? Опухоль возможно вылечить, а вот зрение я им не смогу вернуть.

Арсений сжал покрывало, к горлу подступал ком, сердце сжимало, хотелось разрыдаться от безысходности, но он держался...

–Что я хочу тебе этим сказать, Тош, радуйся каждому моменту своей жизни, бери от жизни всё, радуйся тому, что просыпаясь утром – ты можешь увидеть этот мир, потому, что не каждому это дано, понимаешь? Есть люди, которые мечтают хоть что-то увидеть, сказать, услышать.

Арсений взял его за руку, посмотрев в глаза.

–Плакать ты можешь, я не отрицаю, но не опускай руки, никогда, слышишь? Ты плачешь сейчас из-за катетера, потому, что боишься. Бояться ты можешь, у тебя есть такое право, но это не должно тебя от чего-то огораживать, понимаешь? Ты не один. Хочешь чего-то? Иди! Иди до конца, верь в то, чего ты хочешь, даже если упадёшь, – вставай, слышишь? Вставай!

Пытается внедрить в него Арсений, смотря с надеждой в эти зелёные глаза, пытаясь разглядеть в них понимание, огонёк уверенности.

–Сейчас ты болеешь, твой путь будет нелёгкий, я не буду ходить вокруг да около, говоря, что будет легко, нет! Будет сложно, даже очень, но... Что же ты сделаешь?

Спрашивает Арсений, ожидая от него правильный ответ, не подсказывая, чтобы он сам додумался.

–Дойти до конца...

Ответил тихим голосом мальчик, Арсений улыбнулся, кивнув.

–Умница! А я тебе помогу.

Попов поцеловал сына в лоб.

–Ты сильнее, чем ты думаешь, Тош, просто верь в себя.