Глава XXXV | Таси

«Для нас двоих дом — это не место. Это человек. И мы, наконец, дома» — из романа «Анна и французский поцелуй»

Полгода спустя

Мы проходим вглубь нового загородного дома, и я замираю на пороге гостиной. В ней все кажется слишком светлым, слишком настоящим — как сон, в который ты еще не до конца поверил.

Сквозь широкое окно льется мягкий утренний свет. Он свободно стелется по просторной комнате, скользит по белоснежным стенам с легкой фактурой, по матовому полу из светлого дерева, от которого еще пахнет свежей укладкой. Пробегает по картонным коробкам, небрежно сложенным у стены, по паре свитеров, занесенных внутрь и накинутых на спинку стула, и наконец — по большому, новенькому дивану, стоящему посреди комнаты. Тот выглядит немного чужим, непривычным, с идеальной обивкой, еще не помнящей ни одной беседы, ни одного сна.

В кухонной зоне — пока почти пусто. На столешнице стоит одинокая кружка. Плита блестит чистотой, а напротив — аккуратно стоит старый электрочайник, который с нами с самого начала. Холодильник едва слышно гудит, будто тоже пытается прижиться.

Я прохожу босиком по полу, ощущая прохладу досок, и невольно касаюсь ладонью гладкой поверхности стены — словно проверяю: правда ли это? Мы действительно здесь?

В узком коридоре все еще пахнет краской. Двери в две маленькие спальни открыты: в одной — разбросанные свитеры и стопка книг, в другой — только матрас, брошенный прямо на пол. Все еще не обжито, зато наше. Не идеально, но настоящее. Начало чего-то.

Айзек ставит коробки у двери, выпрямляется и бросает в мою сторону короткий, теплый взгляд. Его улыбка — чуть усталая, но настоящая, тихо говорящая: мы справились.

— Мы сделали это, — говорю я вполголоса, потому что боюсь спугнуть реальность, и слова повисают в воздухе, заполняя собой каждый угол этой новой жизни.

Он подходит ближе, кладет руки мне на плечи, и я чувствую, как в этих прикосновениях — все, что нам пришлось пройти.

— Да. Мы действительно это сделали, Таси, — говорит он. Его голос — как якорь.

— Нам нужно заехать в квартиру, — напоминаю я, бросая взгляд на часы. — Там остались еще несколько коробок.

— Ты уверена, что не хочешь просто... забыть о них? — Айзек смеется, подхватывая ключи. — Зачем таскать старый хлам?

— Этот «хлам» — часть нашей истории, — улыбаюсь я, натягивая ботинки. — Я не могу просто так оставить его.

Я задерживаюсь на пороге, всматриваясь в него. Сейчас он будто светится изнутри: спокойный, уверенный, теплый. Мне хочется сохранить этот момент — его силу, которую он передает даже без слов.

Я подхожу ближе, обвиваю его плечи руками и прижимаюсь. Его тепло — как броня, как дом до дома. Он чуть удивлен, но не отстраняется — наоборот, притягивает меня ближе.

— Ты сейчас что-то задумала? — шепчет он, проводя пальцами по моим волосам.

— Да. Напомнить тебе, как сильно я тебя люблю.

Он целует меня — мягко, глубоко, с тем неторопливым чувством, в котором нет нужды в словах. Только дыхание, только близость. На секунду все остальное исчезает.

— Я люблю тебя, Таси, — произносит кареглазый, глядя в глаза. — До последней клетки.

— Ох, Айзек, поехали, пока я не расплакалась, — смеюсь, подбирая сумку. — Только не забудь: «хлам» — все еще важен.

Он кивает и открывает дверь.

— Вперед, — говорит он, отворяя багажник. — Чем быстрее заберем все, тем быстрее вернемся домой.

— Домой, — повторяю я, пробуя слово на вкус. Оно будто впервые звучит так правильно.

Мы припарковались у старой квартиры, и стоило мне открыть дверь машины — как прошлое обрушилось на меня, как прилив.

Старый дом стоял так же, как и прежде, но теперь он казался каким-то меньше. Потускневшая табличка у подъезда, облупленные стены, все покрыто знакомой сероватой пылью. Я смотрю вверх, на знакомые окна — и вдруг чувствую, как все внутри сжимается.

— Все еще не верится, что мы и правда уезжаем, — тихо говорю я, вертя в пальцах ключ от квартиры.

Он уже кажется чужим. Слишком легким.

Айзек выходит из машины и облокачивается на капот. Его лицо спокойно, но я вижу в нем такое же чувство — легкую щемящую грусть.

— Не так уж и далеко, — усмехается он. — Хотя, если подумать, это вполне себе символическое прощание.

Мы поднимаемся по лестнице, шаги гулко отдаются в пустом подъезде. В голове будто прокручивается фильм: первая ссора, первый ужин, то, как я сидела на полу и плакала от отчаяния. Все здесь — каждый шов на обоях, каждая трещина в плитке — помнит меня.

Я открываю дверь. Запах — тот самый. Смесь старой древесины, пыли, еле уловимого кофе. Комната погружена в полумрак, сквозь окна едва просачивается свет. Остались только коробки у стены, обернутые тканью мелочи. Это уже не дом. Просто пространство, где когда-то жила я.

— Забавно, но все кажется таким маленьким, — замечаю я.

— Это ты стала больше, — отвечает Айзек, проходя мимо.

— Не в буквальном смысле, Айзек, — закатываю глаза.

Мы начинаем собирать оставшиеся вещи. Иногда я замираю с каким-то предметом в руках, перебирая воспоминания. Старый блокнот со стихами, первый сценарий, исписанный пометками, фото с репетиции — мы все на взводе, но счастливые. Я чувствую, как в груди поднимается нежность — не к вещам, к той, прежней себе. Наивной, уставшей, верящей.

Когда все собрано, я подхожу к окну — и замираю.

— Подожди, — тихо прошу я Айзека, задерживая его у выхода.

На месте пустыря, который я так часто обходила стороной, теперь — детская площадка. Яркая, наполненная смехом. Качели качаются в такт детским крикам, на лавочке сидит молодая мама с малышом, рядом — подростки в наушниках, и даже собака, гоняющая за мячом. Все это — живое. Яркое. По-настоящему новое.

— Это... новое, — выдыхаю я.

Айзек подходит ближе, тоже смотрит.

— Когда-то это место выглядело как сцена из дешевого триллера, — улыбаюсь я.

— Видимо, кто-то решил, что триллер закончился, — отвечает он тихо.

— Ты знаешь что-то об этом? — прищуриваюсь я.

Парень пожимает плечами.

— Просто радуйся за детей, Таси.

Я знаю: это он. Его работа. Но он никогда не признается. И в этом — вся суть Айзека. Делать, а не говорить.

Мы идем по тихой улице, под утренним небом, где медленно тают остатки рассветной дымки. Я оборачиваюсь, взгляд цепляется за тот самый фонарь — чуть дальше, возле закругления. Вот здесь я стояла тогда, в первый день. Когда все только начиналось. С чемоданом, с рваным дыханием, с горьким комом в горле. Здесь я плакала. Здесь я ссорилась с ним, впервые так сильно, что казалось, мы не переживем этого. Здесь я решила остаться.

Я вижу перед глазами тот вечер, как промокшая обувь стучит по мостовой, как город чужой, слишком шумный. Вспоминаю, как впервые вошла в театр, как дрожали пальцы на прослушивании. Как отказывали, как было больно. Как возвращалась.

Айзек оборачивается ко мне:

— Все?

— Думаю, да. — слабо киваю. И, после паузы, добавляю: — Ты уверен, что в новом доме хватит места для этого?

Он смотрит на меня долго, потом говорит:

— В нашем доме хватит места для всего.

Айзек закрывает багажник и бросает последний взгляд на подъезд — прощается по-своему, молча. Я наблюдаю за ним из машины. У него тот самый взгляд: спокойный, сосредоточенный, как у человека, который точно знает, куда ведет дорога.

Когда мы выезжаем со двора, за окнами начинают мелькать знакомые улицы. Все кажется ближе и ярче, чем обычно, будто город сам понимает, что это — последний круг, финальная сцена перед новым актом.

Я поворачиваюсь к нему и вдруг говорю:

— Давай заедем к Рикардо. Не могу мимо пройти. Какой смысл переезда, если не попрощаться как следует с лучшим кофе в городе?

Он хмурит брови, но губы дрожат от сдержанной улыбки.

— Ты же только пару дней назад была там.

— И? Это не отменяет необходимости кофе и... ритуала, — улыбаюсь я.

— Ну что ж, если это ритуал... — вздыхает он с наигранной обреченностью, — то выбора у меня нет.

Через десять минут мы паркуемся у знакомой двери. Кофейня словно затаилась в свете утреннего солнца, и даже вывеска над дверью блестит чуть теплее, чем обычно.

Айзек открывает дверь, и я почти сразу слышу:

— Моя stella явилась! — голос Рикардо звучит, как всегда, звонко и добродушно. Он появляется из-за стойки с таким видом, будто ждал нас всю жизнь. — И Айзек тоже! — он театрально приподнимает брови и делает легкий поклон. — Каково это — быть королевой сцены?

— Не преувеличивай, — смеюсь я, принимая из его рук чашку. — Все еще та же девушка из кофейни, которая не умела делать капучино и обжигала молоко.

— Ха! — Рикардо прищуривается. — Но теперь ты обжигаешь сердца, не чашки.

Айзек тихо фыркает. Я бросаю на него взгляд, полный веселой угрозы.

— Ты-то как, герой? — Рикардо переходит к Айзеку и хлопает его по плечу. — Справляешься с этой искрящейся дамой?

— Стараюсь, — отвечает кареглазый коротко, но с доброй ухмылкой.

— Он справляется отлично, — я наклоняюсь к нему, — даже когда я сама с собой не справляюсь.

Мы садимся за знакомый столик, и время будто отступает назад. Говорим о всяком: о новых клиентах, о старых рецептах, об истории, которую Рикардо придумал, будто у каждого зерна кофе есть душа. Он увлеченно размахивает руками, а я понимаю: мне будет не хватать его.

В этот момент с легким звоном открывается дверь, и кто-то врывается внутрь, едва не сбив стойку.

— А вот и я! — заявляет Лука, тяжело дыша. — Успел, чувствовал нутром, что вы здесь!

Айзек резко разворачивается, поднимаясь на полусогнутых, словно по сигналу. Мгновенно — почти инстинктивно — его тело принимает стойку бойца, правая рука чуть взмывает, как будто готова к отражению удара. Лука, не ожидавший такой реакции, застывает на месте, глаза его расширяются от неожиданности, но слишком поздно: Айзек по инерции задевает его — не кулаком, скорее запястьем и плечом, в область носа. Легкий, но ощутимый толчок. Лука делает шаг назад, удивленно взмахнув руками.

— Эй-эй! Тихо! Я с добром, не с гранатой!

— Черт, — быстро выдыхает Айзек, тут же выходя из напряжения. — Прости. Я думал... — парень не договаривает, лицо его чуть бледнеет.

Рикардо смеется, прикрывая рот рукой, а я прижимаюсь к Айзеку, не сдерживая хохота. Они на мгновение смотрят друг на друга. Айзек опускает руки, отходит, но взгляд его задерживается на Луке, как будто он только сейчас осознает, насколько глубоко в нем сидит этот рефлекс — защищаться, не думая. Тень вины скользит по лицу, но Лука улыбается.

— Ты чуть не прибил Луку! — выдыхаю я.

— Он выскочил, как Джокер из коробки! — бурчит Айзек, поправляя рубашку. — Хоть табличку бы повесил: «Осторожно, сюрприз».

Лука, все еще держась за нос, бурчит:

— В следующий раз буду заходить с фейерверками. Или, хотя бы, в бронежилете.

Рикардо протягивает ему пакет льда.

— Вот, приложи. И перестань драматизировать, ты — подарок, не угроза.

— Спасибо, друг. А то этот твой скандинавский терминатор точно решил, что я из мафии.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не захихикать снова.

Мы немного остаемся — сидим за столиком возле окна среди запаха свежеиспеченных пирожных и недопитого кофе. Смеемся, вспоминаем глупости, спорим о фильмах. Айзек расслабляется, поддается волне, в которой легко дышится. Лука рассказывает о каких-то своих клиентах, Рикардо шутит.

Все так просто. Так хорошо.

На прощание Рикардо обнимает меня крепко, с какой-то отеческой теплотой. Его объятия пахнут корицей и теплым молоком — так, как пахнет утро в кофейне или плед, в который тебя закутывают без слов. Он гладит меня по спине и произносит тихо:

— Горд за тебя. Правда. Ты справилась, Tesoro.

Я прячу нос в его плече и киваю, не в силах ответить. Потом машу рукой Луке, тот подмигивает мне.

— Заходи, даже если будешь жить в лесу среди оленей. Здесь для вас всегда будет столик, amore.

Лука, прижимая лед к переносице, театрально добавляет:

— А для меня — защита от Айзека, пожалуйста.

Мы выходим в смехе, как дети после спектакля. Когда садимся в машину, я чувствую, как легкость будто просачивается в кровь. Воздух становится яснее, а внутри — тепло.

Айзек запускает двигатель, и, после паузы, говорит:

— У нас еще есть время. Хочешь, заедем кое-куда?

Я смотрю на него с интересом:

— Куда?

— Есть парк. С озером. Не слишком далеко от трассы. Думаю... тебе там понравится.

Я не спрашиваю, почему именно туда. Просто киваю. И снова чувствую, как сердце тянется к нему еще ближе, если это вообще возможно.

Прошло всего двадцать минут пути, но казалось, будто мы пересекли границу между «до» и «после». Айзек притормозил у небольшой площадки между сосен, и перед ними открылась картина — тихая, почти нереальная: гладь озера лежала без движения, как зеркальная поверхность, отражая нежно-пепельное небо. По его краям тянулись мягкие холмы, утопающие в золотисто-зеленой дымке.

— Здесь красиво, — выдохнула я, подходя ближе, едва касаясь его плеча.

— Да, — тихо отозвался он, не отрывая взгляда от воды.

Я посмотрела на него: черты его лица были мягче, лояльнее, как будто вместе с прежней бурей ушли и его внутренние бури. Осталась только тишина. Светлая, как этот вечер. Осторожно, словно проверяя, не исчезнет ли все это, я скользнула пальцами к его ладони. Он не шелохнулся.

— Ты стал другим. Более... ровным.

— Наверное, потому что теперь я знаю, ради чего все это, — он повернулся ко мне, и его глаза в этот момент были глубже любого признания.

Когда мы вернулись в машину, я устроилась, поджав под себя ноги. Мир за окном тянулся неспешно: деревушки, садящиеся в сумерки, зеленые поля, будто укрытые легкой вуалью света, одинокие ветряки вдалеке.

— Все это кажется... новым, — пробормотала я, глядя на полусонную дорогу.

— Что именно? — не отрываясь от дороги, спросил он.

— Жизнь. Мы. Все как будто сместилось. Стало другим.

— Да, — тихо согласился он. — Но это хорошее «иначе».

Мы замолчали. Тишина больше не была тяжелой. В ней, как в шелковой воде, было приятно плыть. Я облокотилась щекой на стекло и почти задремала, когда Айзек неожиданно свернул с дороги на узкую тропинку у подножия холма.

— Что ты делаешь? — спросила я, распрямляясь, чуть удивленно.

— У нас есть пара минут, чтобы остановиться, — его голос был спокойным, но в нем чувствовалась нотка предвкушения.

Он припарковался на обочине, повернулся к заднему сиденью и вытащил оттуда маленькую бутылку вина и два стеклянных бокала.

— Ты... серьезно? — я не смогла сдержать улыбку.

— Не поверишь, но да, — он чуть смущенно усмехнулся. — Я подумал, что стоит отметить все это, хоть я и не любитель.

— Все наши маленькие победы? — спросила я, подставляя ладони под бокал.

— Именно.

Он ловко открыл бутылку, разлил вино. Цвет напитка в стекле играл в сумеречном свете, как рубин.

— За что выпьем? — спросил он.

Я подумала всего секунду:

— За нас. За то, что мы нашли друг друга, несмотря ни на что. За дом, который теперь не только из стен.

Он склонил голову:

— Хороший тост.

Мы чокнулись. Вино было терпким, обволакивающим, согревающим изнутри.

Я наклонилась ближе, едва коснувшись его плеча. Легко, как дыхание.

— Ты постоянно удивляешь меня, Айзек. Раньше ты сбегал от таких моментов. А теперь...

— А теперь я знаю, чего хочу, — он посмотрел на меня внимательно. — И кого. — Айзек накрыл мою ладонь своей. Я почувствовала, как в пальцах отзывается пульс. Сердце уже било чуть быстрее, но не от страха — от близости.

Айзек наклонился ближе. Его губы нашли мои — мягко, уверенно. Поцелуй был глубоким, но неторопливым, как будто он хотел запомнить каждый вдох, каждый миллиметр касания. Его рука скользнула вверх, коснулась пуговиц моей тоненькой кофты — одна, вторая, третья... медленно, как если бы спрашивая разрешения каждым движением.

И вдруг — я заметила край белого конверта, выглядывающий из-под солнцезащитного козырька.

Резко, как холодная капля на коже, вернулось воспоминание.

— Подожди, — прошептала я, отстраняясь, и потянулась к панели.

Айзек, все еще сбивчиво дыша, посмотрел на меня в растерянности:

— Что случилось?

— Конверт... — я достала его, узнала золотое тиснение и театральную печать. — Я совсем забыла. Его передала Сильвия, еще ранним утром. Я так нервничала, что просто засунула его в сумку, потом оставила здесь.

Я взяла конверт в руки, осторожно, как будто это была хрупкая реликвия. Бумага чуть шуршала в пальцах, будто что-то нашептывала. Белый, плотный, с тиснением в углу и аккуратно выведенным моим именем. Меня пробрала легкая дрожь — от предчувствия, от странного, тихого волнения, которое, казалось, подбиралось к горлу.

Я разорвала край, стараясь не порвать само содержимое. Аккуратно вытащила сложенный вдвое лист. Внутри — официальная шапка, герб, выровненные строки, а под ними жирным шрифтом слова, о которых я мечтала.

Глаза мои наполнились легким недоумением: зрачки расширились, словно пытаясь вместить в себя всю бумагу с печатью и текстом. В следующее мгновение в уголках век вспыхнула искра удивления — в зрачках мелькнуло отражение букв, а дыхание чуть сбилось от неожиданности. И вот уже восторг прокатился по всему телу: в глазах заиграли прожекторы надежды, веки приподнялись, губы сами собой распустились в широкой улыбке, а сердце застучало так громко, что я боялась — вдруг Айзек услышит его эхом. Взгляд застывал на строках, и радостные мысли наполняли меня теплом, которое разливалось из груди по кончикам пальцев.

— Айзек... Это... — я перевела дыхание. — Это приглашение. На постановку. В Париже.

Он замер.

— Париж? — переспросил он, будто не до конца веря.

— Да. — я едва не выронила письмо, прижимая его к груди. — Это огромный шанс. Я даже не знаю, как они обо мне узнали, но... это она, Айзек. Та самая. Роль мечты.

Он медленно кивнул. Улыбнулся. Но я уже видела в его взгляде тень — легкую, как взвесь на поверхности вина.

— Ты заслуживаешь этого, Таси, — сказал он. Искренне. Но я почувствовала напряжение в его плечах.

— Это значит... — я выдохнула. — Это значит, что я уеду. Надолго.

Мы смотрим друг на друга. Тишина уже не кажется шелковой. Теперь в ней — щемящее ожидание, почти хрупкий страх. Как будто стекло между нами — тонкое, и каждое слово может его разбить.