Глава XXXVI | Айзек

«Свет не всегда ослепителен. Иногда он мягок, как ладонь. Иногда — как прощение» — Эльчин Сафарли

Элис держит меня за руку. Ее пальцы — тонкие, легкие, но цепкие, словно она боится, что если отпустит — все снова окажется сном. Мы стоим на краю лестницы перед домом, который она называет своим.

Этот дом... чужой и уютный одновременно. Светлый фасад, по которому лениво ползут тени от вьющихся цветов. На окне — занавески с узорами подсолнухов. У порога — глиняные горшки с фиалками, резной коврик с надписью «Welcome Home», и старая почтовая коробка, на которой кто-то старательно нарисовал смайлик.

Сегодня Элис решила, что пора познакомить своих приемных родителей со мной. А я... я решил наконец встать на путь, который все это время обходил стороной: путь прощения. Пусть еще шаткий, но настоящий.

Я смотрю на нее. На девушку с каштановыми волосами, в которой я узнаю глаза нашей мамы. Она жива. Не призрак, не плод фантазии. Она жива. Элис. Моя сестра. Моя маленькая девочка, которую я видел в последний раз, когда ей было четыре.

И я все еще не верю. Прошло полгода, как я узнал в ней свою сестру, однако что-то все так же отказывается в это верить.

Моя грудная клетка будто стала тесной. Где-то глубоко внутри — хрупкий, неловкий восторг, как у ребенка, которому вдруг вернули давно потерянную игрушку. Только это не игрушка. Это часть меня. Кровь от крови. Человек, с кем у меня связаны четыре года жизни.

Она стоит у двери, нерешительно держась за поручень, и все, что я хочу, — обнять ее так, будто этим объятием смогу наверстать десять потерянных лет.

Теплый воздух вечера медленно оседает на плечах, проникает под ткань футболки. Все кажется таким простым. И в то же время — почти невозможным.

— Ты в порядке? — доносится тихий голос позади.

Таси.

Я оборачиваюсь. Она стоит чуть позади, сдержанная, но внимательная. На ее лице мягкое выражение, в глазах — спокойствие и искренний вопрос. Смотрю на нее и думаю, как скоро она может уехать.

Париж.

Те спектакли, что откроют ей двери в другой, более масштабный мир. Слава, признание, контракты, которые будут держать ее далеко от меня. Я не держу ее. Не смею. Но в груди — что-то неприятно сжимается при одной мысли об отъезде.

В ответ на ее вопрос я хочу соврать. Сказать, что да, все хорошо, что мне легко стоять на этой лестнице, что внутри не дрожит каждый нерв. Но...

— Да, — вырывается автоматически. Слишком быстро. Слишком неправдиво.

Таси кивает, не веря, но уважая мое молчание. Я чувствую, как ее ладонь легко касается моей спины — не толкает, просто напоминает: «Я рядом». Элис делает шаг вперед, тянет меня за собой. Мы поднимаемся по ступеням. Она стучит в дверь — три тихих, почти церемонных удара. Дверь открывается почти сразу. На пороге — женщина с рыжеватыми волосами, собранными в пучок, и теплыми глазами цвета тумана. Рядом с ней появляется мужчина — плотный, с густыми бровями, в рубашке в клетку, в которой, кажется, он и работает, и спит, и смеется.

Женщина подается вперед, едва успев взглянуть на меня.

— Это он? — шепчет она, глядя на Элис, а потом, не дожидаясь ответа, заключает меня в объятия. Черт, она пахнет выпечкой, яблочным уксусом и чем-то очень простым... материнским.

— Добро пожаловать, Айзек, — говорит она, чуть отстраняясь. — Мы так рады тебя видеть.

Мужчина подходит, пожимает руку крепко, уверенно.

— Ужин уже на столе. Проходите.

Кухня теплая, как августовский вечер. Большой деревянный стол, потертые табуреты, стена с магнитами из разных стран, старинный абажур, в котором — лампочка с мягким желтым светом. На холодильнике — рисунки, наклейки, фотографии. И, главное, Элис — на школьных снимках, на фоне гор, в платье, которое я никогда не видел.

Я сажусь напротив нее. Она улыбается, будто хочет мне доказать: все хорошо, правда. Женщина ставит в центр столешницы пирог с золотистой корочкой.

— Семейный фирменный, — говорит она, — с абрикосами и лавандой.

Она наливает чай, аккуратно подает мне чашку. Мне хочется ее поблагодарить дважды. За чай. И за сестру.

— Я всегда хотела узнать, каким ты был ребенком, — обращается ко мне женщина. — Элис рассказывала, что ты был ее героем. Спасал от всех бед.

Я почти улыбаюсь. Почти. В горле пересыхает. Черт, давно я не чувствовал себя таким сбитым с толку.

— Это было давно, — говорю, стараясь смотреть только в чашку. Теплый пар немного прячет меня от них.

Мужчина — кажется, его зовут Томас — берет слово.

— У вас теперь есть все время, чтобы наверстать. Это не исчезло. Просто... начало заново.

Я киваю. Он прав. Но во мне все сжимается от этой правоты. Ведь они дали Элис все то, чего я когда-то не смог. Что должен был дать.

Под столом — касание. Таси легко касается моей ладони. Я перевожу взгляд. Она не говорит ни слова, просто смотрит, уверенно, спокойно. И этого достаточно. В этом прикосновении — напоминание: ты не один.

Я оглядываю комнату внимательнее. Дом небольшой, но в нем столько уюта, что хочется задержаться. На подоконниках — глиняные горшки с зелеными растениями: базилик, розмарин, пара орхидей. В углу — высокий книжный шкаф, а рядом мягкий торшер, чье светлое сияние заполняет кухню нежным теплом. На стенах — фотографии: Элис в школьной форме, Томас и Марианна с ней в горах, еще один снимок с моря, где она держит огромный воздушный шар.

Все вокруг дышит заботой.

На столе расставлены блюда: домашняя паста с соусом из свежих томатов, запеченная курица с розмарином, хрустящий хлеб с золотистой корочкой, кувшин лимонада с листьями мяты. Запахи смешиваются, вызывая чувство, что этот ужин готовили не для гостей, а для семьи, и я впервые за долгое время чувствую голод не только физический, но и душевный.

Томас бережно поправляет плед на коленях Марианны, и та чуть улыбается ему, как будто это между ними — привычный, многолетний ритуал. Движение простое, почти незаметное, но в нем — безмерная нежность и целая жизнь. Я будто вижу больше, чем просто жест. Вижу любовь, прожитую до морщинок в уголках глаз. Заботу, не требующую слов. Дом. И именно в этот момент я чувствую, как внутри все начинает медленно, но неумолимо таять. Я не привык к такому теплу. Оно делает уязвимым. Заставляет поежиться — как от жары, к которой не готов. Мой инстинкт — закрыться, отстраниться. Найти холодную пустоту, в которой безопасно. Но я не двигаюсь. Просто сижу, глядя, как Томас что-то шепчет жене, а она кивает.

Я замечаю, как Элис светлеет рядом с ними: она смеется, наклоняясь к приемной матери, поправляет ей прядь волос и что-то быстро рассказывает. И тут я понимаю — именно в этих деталях и живет ее счастье.

Я сбит с толку. Не понимаю, почему эти люди пустили меня так близко. Почему они смотрят на меня не с жалостью, не с тревогой — а как на кого-то, кто достоин быть здесь. Они ничего от меня не требуют. Не пытаются сделать меня кем-то. Просто... принимают. И мне не по себе от этого.

Но, черт возьми, я рад, что оказался здесь.

После ужина я выхожу на улицу. Небо стекает сиренью, где-то вдалеке слышно, как стрекочут цикады. Легкий, вечерний ветер цепляется за ворот рубашки. Я закуриваю и выдыхаю медленно, стараясь зацепиться за это чувство покоя, пока оно не рассыпалось.

Телефон вибрирует. На экране: «Марк».

— Привет, — говорю, принимая звонок.

— Айзек. Вот уж сюрприз. Ты редко сам отвечаешь.

— Вечер выдался... насыщенным, — улыбаюсь в полголоса.

— Ты у Элис? — в голосе Марка не только осторожность, но и искренняя заинтересованность.

— Да. У ее приемной семьи.

— И как они?

Я замолкаю на пару секунд, проводя рукой по волосам.

— Теплые. Заботливые. Добрые. Элис улыбается с ними.

— И ты чувствуешь себя... лишним?

— Немного.

Марк вздыхает.

— Они не виноваты в том, что ты все еще наказываешь себя. Айзек, это не слабость — признать, что кто-то сделал добро лучше, чем ты мог бы.

Я долго молчу, а потом выдыхаю:

— Это сложно.

— Конечно. Но ты ведь все равно сделал главное: пришел. И это уже больше, чем просто жест. Это шаг. И ты не один в этом.

Я прислоняюсь к перилам, вглядываясь в дорогу. Марк спрашивает о работе, чем вызывает мою улыбку.

— В фонде все стабильно. Мы начали программу по работе с детьми, пережившими пожары. Уже есть волонтеры, доноры. Плюс пара крупных пожертвований. Таси подключилась — помогает с логистикой и контактами.

— Таси помогает — это еще мягко сказано. Она тебя тащит вверх, Айзек. Ты изменился. — смеется Марк.

Я же усмехаюсь.

— Она просто рядом. Но это... многое.

— Это и есть главное. Если она рядом — не отпускай.

Мы замолкаем. Где-то вдалеке гудит машина, пролетающая мимо.

— Спасибо, Марк. Ты... один из немногих, кто всегда рядом. Даже когда я сам не знаю, где стою.

— Зови, если что. Я рядом, Айзек. Ты знаешь.

Я киваю, даже понимая, что он не видит.

Разговор окончен. Я докуриваю сигарету, бросаю окурок в урну у дороги — и просто стою в тишине. На ладони — старый шрам, закрученный, грубый, как вырезанное напоминание: я выжил. И теперь... учусь жить.

Вспоминаю, как мы недавно приехали на кладбище, где похоронены родители. Только вдвоем. Без Таси, без чужих глаз. Только я и Элис. Лето встретилось нам душным, трава вокруг обожжена солнцем, и только алые цветы, принесенные кем-то ранее, выделяются среди выцветших венков. А ведь только июнь.

— Это они? — поинтересовалась она тихо, почти шепотом.

Я кивнул. Могила родителей. Одна плита на двоих. Строгая, простая. Я иногда приходил туда. Говорил с ними мысленно. Просил прощения. Рядом — третья плита. Маленькая. Без даты смерти. Там только имя.

«Элис».

Здесь похоронили урну с обломками, которые нашли в доме. Кто-то сказал, что это могли быть ее останки. Я не верил до конца, но... тогда у меня не было выбора.

Теперь я стою здесь с ней рядом. Живой. Настоящей. И не знаю, что сказать, потому что сердце сжимается от мысли, что я хоронил ее, будучи уверенным — она ушла. А она все это время... жила.

Элис остановилась перед плитой. Ее зеленоглазый взгляд наткнулся на имя, вырезанное рядом с именами родителей. Она не шелохнулась — лишь ресницы дрогнули. Я чувствовал, как все внутри нее сжалось — от неожиданности, от боли, от какого-то невыносимого узнавания.

Она провела ладонью по камню, по буквам, словно пытаясь убедиться, что это на самом деле. В ее глазах появилось то, чего я никогда прежде в них не видел: не вопрос, не упрек, даже не ужас — а тишина. Глубокая, оглушающая тишина пережитого.

Сестра не повернулась ко мне, но я знал — она чувствует мой взгляд. Как будто мы говорим друг с другом — не словами, а через общее прошлое, через утрату, через то, что когда-то разорвало нас на части. Я хотел подойти ближе. Сказать, что все не так. Что я не мог иначе. Что я жил с виной каждый день. Но она чуть качнула головой — и этого было достаточно. Молчаливое «я понимаю» пронеслось между нами.

Она постояла еще немного, потом выдохнула — так, как выдыхают, когда сбрасывают с себя долгую, застарелую тяжесть. Опустилась на колени, осторожно коснулась рукой прохладного камня, будто боялась спугнуть воспоминания. Слезы не катятся по ее щекам — она просто молчит. Я подошел ближе, опустился рядом. И только тогда понял, насколько сильно дрожали мои руки.

— Они бы гордились тобой, — шептала она, не глядя на меня. — И я... я так рада, что ты был. Что ты остался жив.

Я с трудом сглотнул ком в горле. Обнял ее за плечи. И впервые за столько лет почувствовал, как из трещины внутри снова начинает пробиваться очень яркий свет.

Мы выжили. Мы нашли друг друга. И, может быть, теперь... все только начинается.

Сейчас же вечер укутал улицу мягким золотом фонарей. Воздух пах нагретым асфальтом и влажными листьями — все в нем казалось почти нереальным. Я стоял у калитки, глядя куда-то в темноту, и не сразу заметил, как дверь за спиной открылась.

— Айзек? — тихо позвал ласковый голос.

Я обернулся. Таси вышла на крыльцо, ее плечи освещал теплый свет прихожей. Она смотрела на меня внимательно, но без упрека — скорее, с тем самым мягким любопытством, которое всегда умело разоружить. Я игриво улыбнулся, подхватывая ее за талию и притягивая ближе, чтобы вовлечь в поцелуй.

— Ты ведь знаешь, что мы не одни, — сказала она почти шепотом, но с легкой улыбкой.

— Мне плевать.

Она прижалась, и какое-то время мы молчали. Только наши дыхания перемешивались с вечерним воздухом.

— Как ты? — наконец спросила она.

— Странно, — признался я. Внутри было ощущение, будто стены рушатся и тут же отстраиваются заново. — Будто я стою сразу в двух мирах. В одном я все еще тот ребенок у горящего дома, а в другом... рядом с тобой.

Она подняла руку и провела пальцами по моему лицу, будто пытаясь стереть эту боль. Я поймал ее ладонь и поцеловал кончики пальцев.

— Я остаюсь в Риме, — вдруг сказала она.

Я замер. Ее слова разорвали воздух между нами.

— Что? — выдохнул я, еще продолжая касаться ее кожи поцелуями, будто не веря, что услышал правильно.

— Я остаюсь здесь. С тобой. — ее голос дрогнул, и все же в нем звучала твердость.

Я отстранился чуть-чуть, чтобы увидеть серые глаза. Там не было сомнения. Только свет.

— Таси... это эгоистично. Ты заслуживаешь большего. Париж, сцена, слава... Ты могла бы стать известной. А я... — я замолчал, чувствуя, как вина снова сжимает горло.

Но сероглазая не позволила договорить — ее ладонь легла мне на щеку, глаза — прямые, ясные, полные уверенности в дальше сказанном:

— А я этого и хочу. Здесь. С тобой. — решительность этой девушки пробила во мне брешь, и я больше не пытался сопротивляться. Мы слились в поцелуе, и в нем не было ни страха, ни сомнений — только то, что держало нас вместе все это время, только жизнь, которую мы выбирали вместе. Я чувствовал, как ее решение зажгло во мне свет.

Из окна дома на нас смотрели приемные родители Элис. Томас приобнял за плечи свою возлюбленную, и они оба улыбнулись — не вмешиваясь, не нарушая, просто будто отдавая нам частичку своего тепла. Я уловил этот взгляд — и впервые за долгое время не почувствовал себя лишним. Эти люди приняли мою сестру, подарили ей дом. А теперь — и мне.

Таси радостно засмеялась сквозь слезы и, схватив меня за руки, закружила прямо на тротуаре. Вечерний свет фонарей прыгал на ее волосах, а смех был легким и звонким, словно обещанием. Я не помнил, когда в последний раз позволял себе танцевать. Но с ней — все казалось возможным...

Этой же ночью мне снится мой дом.

Не пепелище, не крики — а свет. Чистый, мягкий, разливающийся по комнатам. Я стою в своей детской: ковер новый, на кровати цветное покрывало, игрушки аккуратно разложены в ящике. На окне — занавески, сквозь которые проникает теплый утренний свет.

Я смотрю на руки. Чистые. Ни ожогов, ни пепла. Пальцы послушные, сильные.

Из глубины дома доносится смех. Звонкий, живой. Сердце бьется быстрее. Я иду по коридору, и пол под ногами скрипит не тревожно, а ласково — как приветствие.

В гостиной — мама и отец. Мама читает, отец держит чашку кофе. Они улыбаются мне, так спокойно, так по-домашнему, что в горле встает ком.

— Идешь? — кивает мама в сторону кухни.

Но раньше, чем я отвечаю, раздается топот маленьких ног.

Элис. Еще ребенок, с букетом полевых цветов в руках. Она смеется и тянет меня за руку.

— Идем играть!

Я не могу сдвинуться. Смотрю на нее, боясь, что моргну — и она исчезнет. Но она оборачивается ко мне, ее глазки сияют, и голос становится мягче:

— Все уже хорошо, Айзек. Правда, хорошо.

Картина начинает расплываться. Солнце меркнет, но не страшно — словно занавес медленно опускается в конце спектакля.

И в этот раз я знаю: все будет хорошо.

Конец