Глава XXXIII | Таси / Айзек

«Большое счастье — когда тебя любят, настоящее счастье — когда любишь ты» — Конфуций.

Часть 1 | От лица Таси

Утро просыпается без него.

Я ощущаю это с первой минуты — в постели прохладно, подушка рядом не смята, в комнате тихо, как бывает только после чьего-то отсутствия. Айзек ушел еще до рассвета, не разбудив меня. Раньше я бы не придала этому значения. Но сегодня — особый день. И его отсутствие стучит в груди, как недосказанное слово.

Я сижу на краю кровати, держа чашку чая в остывающих пальцах, и вглядываюсь в серый рассвет за окном. Все внутри будто обнажено. Как будто между мной и реальностью больше нет кожи — только трепещущая уязвимость.

Сегодня вечером — премьера. Настоящая. На спектакль приедут важные люди: критики, продюсеры, представители других театров. Впервые я чувствую, как этот день может изменить все. Каждое движение, каждый взгляд со сцены — станет либо шагом вверх, либо падением в пустоту.

Но я не могу позволить себе думать о провале.

Я хватаю бутерброд, но не могу проглотить и пары кусков. Все внутри сжимается — не от страха, а от предвкушения. Я будто стою на краю высокого обрыва и смотрю вниз, зная, что скоро придется прыгнуть.

Перед выходом набираю Айзека. Сердце гулко бьется в ожидании, и когда он отвечает почти сразу, внутри все сжимается, но уже по-другому.

— Доброе утро, звездочка, — его голос уже уставший, но теплый, словно рука на сердце.

— Ты уже на работе? — спрашиваю я, стараясь не выдать легкую обиду.

— Уже. Праздники близко, все спешат, все горит. Как назло.

— Значит... ты не придешь?

Он делает паузу, и я сразу слышу в этой тишине ответ. Он старается быть мягким, но его дыхание выдает усталость, напряжение, невозможность быть в двух местах сразу.

— Я постараюсь выбраться. Очень постараюсь. Но ты же знаешь — нас бросили в самый хаос.

Мне хочется сказать, что он не понимает, как для меня это важно. Что сегодня не просто спектакль. Что сегодня я — вся как оголенный нерв. Но я молчу. Потому что люблю. Потому что понимаю.

— Сияй, звездочка, — тихо говорит он. И эти два слова, простые, как дыхание, вдруг становятся моей броней.

Воздух в театральном зале будто перед грозой — густой, вязкий, дрожащий, словно сам сцепился с нервами актеров. Сильвия метается по сцене, выкрикивает ремарки, поправляет интонации. Ее голос, обычно режущий, сегодня звучит более сдержанно — она тоже чувствует масштаб. Сегодня — день, когда на нас будут смотреть те, кто принимает решения.

Я не сразу вхожу в ритм. То забываю текст, то сбиваюсь с мизансцены. Все кажется слишком резким, неестественным.

На перерыве Элис хватает меня за руку и тянет в кафе за углом.

— Кофе — это спасение, а ты выглядишь, будто не спала неделю, — произносит она, заказывая капучино. Я же беру эспрессо — мне нужно встряхнуться. Губы дрожат на стаканчике, руки все еще не могут найти опоры.

— Послушай, — говорит Элис, опираясь локтями о стол. — Ты всегда играешь от сердца. И сегодня именно это будут искать в тебе. Не технику. Не эффект. А искренность.

Я киваю, пытаясь вцепиться в ее слова, как в спасательный круг. Но тревога, как мокрая ткань, липнет к коже, не дает вдохнуть глубоко.

Вечер опускается на Рим довольно быстро, когда я уже стою за занавесом, слушая, как зал наполняется дыханием сотен людей. Там — важные глаза. Те, от которых зависит будущее. Те, кто решает, будешь ли ты блистать — или растворишься в безвестности.

Я пытаюсь позвонить Айзеку. Один длинный гудок. Второй. Он не берет.

Моя очередь выходить. Гул голосов в зале постепенно стихает, и я чувствую, как напряжение охватывает мое тело. Сердце бьется так громко, что, кажется, его могут услышать даже в первом ряду.

Сильвия что-то говорит мне, но я не слушаю. Мои руки дрожат, и я машинально сжимаю их в кулаки, чтобы унять дрожь. В голове звучат слова Айзека: «Сияй, звездочка». Эти простые два слова вдруг становятся якорем, который держит меня на плаву.

— Ты готова, — шепчет чей-то голос, стоя рядом. Я киваю, делая глубокий вдох, и выхожу на сцену.

Мягкий свет прожекторов встречает меня, как горячая волна. Он накатывает внезапно — теплый, ослепляющий, проникающий в кожу. Первые мгновения я будто ослеплена — в зале нет лиц, нет силуэтов, только расплывчатая тьма, в которой затаились сотни глаз.

Я чувствую их. Ощущаю их напряженное ожидание, словно электрический ток, пробегающий под кожей. Воздух плотный, тяжелый, он давит на грудь, и мне нужно сделать усилие, чтобы вдохнуть. Мир сузился до сцены — до этих шагов, этого света, этого момента.

Но с первым движением все изменяется.

Мое тело помнит. Оно ведет меня, как будто каждый шаг, каждая интонация уже прописаны не в сценарии — а в крови. Я произношу первые реплики, и голос звучит удивительно спокойно. Не сдержанно — уверенно, как будто я наконец в своей стихии. Слова выходят из меня не как заученный текст, а как дыхание — легкие, настоящие, живые. Они принадлежат мне. Не героине, не сцене — мне.

Я вглядываюсь в лица партнеров — улавливаю каждое движение их бровей, каждый колеблющийся вздох. Мы с ними как тонкая, переливающаяся ткань — живое полотно, натянутое между тишиной и светом. Я чувствую каждый взгляд, каждую паузу, и в какой-то миг теряю ощущение сцены.

Я просто есть.

И вот — сцена, которую я боялась больше всего. Где мне нужно плакать. Где я должна открыться до конца.

Я помню, как репетировала перед зеркалом. Как пыталась выдавить из себя нужную эмоцию, как искала нужный взгляд, правильный надлом голоса. Но сейчас мне ничего не нужно искать. Все уже здесь. Все во мне.

Я думаю о нем. О том, что его нет в зале. О том, как он сказал: «Сияй, звездочка», — и не смог быть рядом. Губы дрожат. Сердце сжимается, как кулак. И слезы поднимаются где-то из глубины — не ради роли, не по сценарию. Настоящие. Мои.

Я вижу, как партнерша напротив тоже плачет. Мы больше не играем. Мы просто чувствуем — вместе. В зале — звенящая тишина. Я не вижу лиц, но знаю: они с нами. Они внутри этой сцены. Внутри этой боли.

Следующий эпизод — легкость. Смех. Пронзительное освобождение. И я смеюсь — открыто, звонко, по-настоящему. Смех вырывается, как солнечный луч после ливня, и я слышу, как зал отвечает. Люди смеются вместе со мной. Мы как одна волна.

И тогда я понимаю — я сделала это. Я прожила каждую эмоцию, каждую секунду, каждую ноту.

Финал подступает, как закат.

Последние слова. Последний взгляд в зал. Сердце замирает. Я словно выдохнула себя до последнего вздоха. Внутри — пустота и покой. Полное молчание. Момент между мирами. Между светом и тенью.

А потом — как удар грома: аплодисменты.

Громкие, искренние, стремительные. Они сотрясают воздух, как буря, проникают в кожу, накатывают волной, обрушиваются на меня, заставляя все тело покрыться мурашками. Я стою в темноте, не в силах пошевелиться. Сердце грохочет в висках. Все тело покрыто мурашками.

Это был мой момент. И он удался.

Часть 2 | От лица Айзека | 16:50

Я сидел на скамье возле грузового входа, пытаясь согреться ладонями от стакана с кофе, который начал остывать быстрее, чем я успевал к нему прикоснуться. Воздух был резким, мокрым, с запахом снега и гари — такой же, каким он был тогда. Тогда, в тот вечер, когда я выбежал из театра в панике, потому что свет ударил в глаза, потому что голос Таси совпал по тембру с другим голосом из памяти, а крики в пьесе вызвали чужие, настоящие. Я не смог остаться. Я подвел ее.

С тех пор я даже не приближался к сцене. Лишь подвозил костюмы, оставляя их на пороге. Делал вид, что спешу, хотя просто не хотел снова столкнуться с тем, что меня разрывает изнутри.

Но сегодня все иначе.

Я знал, как это важно для нее. Знал, как сильно она работала, как держалась. Я знал и то, что мое отсутствие ранит больше, чем она покажет. Она не скажет. Никогда не попросит. Но я все равно почувствую.

Я проверил телефон — в 16:50 у меня было еще два заказа на руках. Театральная афиша, оторванная ветром, билась о фонарный столб. На ней — Таси. Лицо в полоборота. Сильное. Настоящее. И я подумал: даже если у меня нет сил, даже если этот день снова порежет мою память, я должен быть рядом.

Должен быть рядом, как она была рядом со мной, когда я не мог дышать.

Жужжание телефона в кармане отрезало меня от мыслей. Новая заявка. Сердце глухо ударило в груди, и я бросился обратно в переулок — сжимая в руке напиток, поскальзываясь на снежной каше, переговариваясь с диспетчером.

Работа выдалась тяжелой — не просто напряженной, а какой-то угнетающе безысходной, будто весь город вдруг вспомнил, что впереди праздники, и решил сойти с ума заранее. Снег шел не хлопьями — стеной. Мелкой, липкой пылью, сбивавшей дыхание. Он цеплялся за ресницы, облеплял воротник, холодом вползал под одежду. Я петлял между адресами, как сквозь шторм, — один за другим, без конца. Телефон дрожал в кармане, короткими судорожными вибрациями подгоняя меня: «Еще, еще. Торопись. Быстрее».

Все внутри сжималось. Мне казалось, я не иду, а плыву, в каком-то вязком, шумном сне, где все ускоряется, но ты не можешь сдвинуться с места. Машины беспрестанно сигналили, люди толкались, кричали в телефоны, размахивали сумками. Кто-то вскользь ударил плечом — я даже не повернулся.

На очередной остановке я вцепился в перила, стараясь не поскользнуться, и тут — телефон. Вибрация. Знакомый ритм. Я выдернул его из кармана. Несколько пропущенных вызовов. Таси.

В груди что-то кольнуло. Я посмотрел на экран. 17:21. Спектакль — через полтора часа. Сердце в мгновение ока сжалось, как от холодной воды. Я сжал телефон в ладони и задержал дыхание. Губы сами собой зашевелились:

— Прости... я иду... — тихо проговорил я с мокрым снегом в волосах и звоном тревоги в висках.

18:19. Почти час в никуда. Я все еще был на улице, в потоке людей, с еще двумя доставками в рюкзаке. Один из пакетов был настолько тяжелым, что казался камнем, привязанным к ноге. Я споткнулся, шагнув в снежную воронку, поскользнулся, и коробка вылетела из рук, расплескавшись по сугробу. Грязь, ледяная жижа, скомканный гнев на языке. Я стиснул зубы. Пальцы дрожали.

Ну же... еще чуть-чуть. Осталось немного.

И вдруг — шаги. Твёрдые, знакомые, как спасение.

— Айзек, — голос Ноя прозвучал, как жизнь. — Отдай. Я сам все довезу.

Я не сразу понял. Просто смотрел на него, будто на мираж. Его лицо было спокойным, как у человека, который знал, что делает. Уверенное. Свое.

— Тебе надо быть там, — добавил он мягко.

Я только кивнул. Несколько секунд не мог выдохнуть. И потом — все же смог.

— Спасибо, брат... правда. Спасибо.

Я передал ему чертову коробку и выдвинулся на встречу театру.

Дорога к нему была короткой — по расстоянию, но внутри она тянулась бесконечно. Я проверил карман куртки — и с облегчением нащупал билет. Тонкий, немного мятый, но целый. Сжал его пальцами, как спасательный круг.

Я приду, Таси. Я буду рядом. Обещаю.

Ускорил шаг, почти бежал, чувствуя, как снег хрустит под подошвами. И в этот момент — на одном из поворотов, не глядя, прыгая через мутную снежную лужу, я снова поскользнулся.

Рука соскользнула, пальцы разжались, и билет — мой единственный пропуск — вылетел из ладони, пролетел несколько сантиметров в воздухе и... упал.

Прямо в грязь. В черную, липкую снежную жижу, с солью, мусором и реагентами.

Я застыл. Не поверил. И только потом резко опустился, вцепившись в бумагу. Она размокла мгновенно. Мокрые пальцы слипались, бумага начала расползаться в руках, чернила расплывались, исчезая, как следы на мокром стекле. Я держал ее в ладонях, как рану, как что-то, что еще можно спасти.

— Нет... — прошептал я. — Твою мать, нет...

Мир будто накренился. Сердце стучало, как барабан. Грудь сдавило.

Я не могу не попасть туда. Я не могу не увидеть ее. Не в этот раз.

Я стоял посреди улицы, со снежной крошкой на ресницах, с грязной бумажкой в руках — и все внутри дрожало. Была паника. Та самая, первобытная, как в детстве, когда ты в темноте, и никто не слышит.

Я глубоко вдохнул. Раз. Второй. И... сорвался с места. Снег хлестал по лицу, ноздри обжигал холодный воздух, но я не чувствовал ни усталости, ни боли в ногах. Только одно билось в груди, будто барабан: «успеть».

18:50. Я никогда не бежал так быстро. Но все же я оказался перед театром, когда уже начинался спектакль. Толпа вокруг входа — плотная, нервная, шевелящаяся — не давала пройти. Люди в длинных пальто, в шарфах, с билетами в руках. Они протягивали пропуски, пытались втиснуться в узкие двери. Кто-то опаздывал, кто-то спорил с охраной. Плотный живой вал, через который было не пробиться. Я встал в очередь, хотя уже знал: бесполезно. Но должен был попробовать.

Через несколько минут я протянул испачканный, мокрый клочок, который когда-то был билетом. Распорядитель взглянул мельком и уже отворачивался:

— Это не читается. Простите.

— Подождите! — я ухватил его за рукав. — Мне туда... Это очень важно. Прошу. Там моя девушка. Она выступает.

На что он только покачал головой и отвернулся. Внутри поднялась волна — злости, обиды, отчаяния.

И вдруг — Элис.

Я почти не поверил глазам, но она появилась, как будто мир знал, что я нуждался в помощи. Она пробиралась с какой-то аппаратурой вдоль стены, и я метнулся к ней, как к спасению.

— Элис! — закричал я, вжимаясь в людей.

Она обернулась, и в глазах ее промелькнуло удивление.

— Айзек? — я протянул руку.

— Я должен ее увидеть. Умоляю. Помоги. Мой билет... — она молча уставилась на меня. Секунды растянулись, когда она, наконец, кивнула и резко взяла меня за запястье.

Мы обошли здание сбоку, где свет горел тусклее, двери были уже заперты, но Элис знала, где нажать, куда постучать, кого подозвать. Мы прошли через технический вход, по темным коридорам, где слышно было гулкие шаги за кулисами и отдаленные голоса. Элис привела меня в маленькую техническую комнату над залом — из нее открывался вид на сцену. Все — как на ладони. Я стоял в темноте, глядя на Таси, пока она уже была в центре внимания. Уже сияла.

— Оставайся здесь, — сказала Элис, указывая на небольшой край платформы, откуда открывался вид на сцену.

— Ты серьезно? — удивился я.

Элис лишь улыбнулась:

— Если Таси узнает, что ты был здесь, это будет значить для нее больше, чем твое место в зале. Наслаждайся.

Внезапно свет опустился, занавес приподнялся, и она вышла.

Я замер.

Вся тяжесть дня, все пробки, срывы, грязь, мокрый билет — все исчезло. Передо мной была Таси. Не просто девушка. Стихия.

Каждое ее движение было выверенным и живым, как будто сцена — это продолжение ее тела. Как будто слова, которые она произносит, рождаются у нее под кожей. Голос был чистым, сильным, прозрачным, как струна, натянутая между светом и темнотой. И я почувствовал — как сердце стучит так же, как у нее. Мы были связаны невидимой нитью, несмотря на расстояние.

Я видел, как она ищет глазами кого-то в зале. И знал — она ищет меня. И я здесь.

Я здесь, Таси.

Когда наступила сцена боли — я не дышал. Ее голос стал хриплым, губы дрожали. Слезы блестели в глазах — и они были настоящими. Я знал это, потому что чувствовал их в себе. Она плакала, и я сжимался изнутри. Она раскрывалась — и я чувствовал, как будто она раскрывает и меня. Все, что было в ее теле, в ее голосе, в ее мурашках по коже — было и во мне. Я знал, что именно я был причиной этих чувств, этой глубины.

Я стоял на этой платформе, забыв про все. Даже про страх. Даже про тот прежний случай, когда театр, сцена, свет вызвали во мне воспоминания, от которых я убежал.

Сейчас — я не боялся. Сейчас — я знал: я люблю ее так, что это выше страха. Сильнее, чем тень прошлого.

Когда наступил момент смеха — чистого, искреннего, как солнечный удар после дождя — я засмеялся с ней. Тихо, в темноте, но я смеялся, потому что не мог не смеяться. Это было освобождение. Для нее — и для меня. И когда опустился занавес, а зал рванул в аплодисментах, когда люди вставали, хлопали, кричали имя моей девушки — я понял, что она добилась этого.

Не потому, что у нее талант. А потому, что она настоящая.

Я не ждал. Не слушал Элис, которая попросила подождать, пока схлынет поток людей, не обращал внимания на толпу, которая уже начала покидать зал. Я выбежал из комнаты, пронесся мимо декораций, обошел кулисы и, обогнув сцену, вышел в зал, где неизменно было шумно и многолюдно.

Я пробрался ближе к сцене. И в тот момент, когда она повернулась к публике — она увидела меня.

Лицо сероглазой изменилось. Словно все напряжение, все волнение, все ожидание — схлынуло за одну секунду. Ее глаза заблестели, губы дрогнули. Она сделала шаг вперед. Потом второй. И потом — она сорвалась с места.

Она спрыгнула со сцены, люди расступались. Я не успел ничего сказать — она была уже рядом.

— Айзек, — выдохнула она, бросаясь ко мне и обвивая руками мою шею.

Я едва удержался на ногах. Прижал девичье тело к себе так крепко, будто от этого зависела жизнь.

— Я здесь, — прошептал я. — Я не мог иначе. Ты была... Таси, ты была гениальной. Это было не выступление — это был полет.

Она отстранилась на сантиметр, смотрела в глаза, будто не верила.

— Я искала тебя... Я думала, что тебя не было.

Я слегка улыбнулся и повел взгляд вверх — туда, где все еще горели прожекторы, и Элис с деланным безразличием делала вид, что пытается подслушать.

Таси проследила за моим взглядом. И все поняла.

— Элис, — прошептала она, с улыбкой. А потом повернулась ко мне — и поцеловала.

Это был поцелуй победы. Не сцены. Не признания. А нашей победы.

Ее губы дрожали, как будто она удерживала в себе бурю, и теперь позволяла ей вырваться наружу. Они были теплыми, мягкими, солеными от слез и раскаленными от счастья. Она целовала меня так, как будто мир исчез — сцена, публика, свет, стены — все растаяло, осталось только это прикосновение.

Я чувствовал, как в ее поцелуе было все напряжение этих недель, ожидание, страх, вера. Все то, что она не говорила словами — сейчас она передавала дыханием, пальцами, губами, прижимаясь ближе, будто хотела раствориться во мне.

Я ответил — бережно, но с той же одержимостью. Обнял ее крепче, держал, как нечто бесценное. Это не был быстрый, спонтанный жест радости. Это был медленный, глубокий поцелуй людей, которые нашли друг друга в хаосе. Которые выстояли. Которые больше не боятся любить.

Когда она отстранилась — на долю секунды, — дыхание было сбивчивым, а ресницы дрожали. На губах — след моей улыбки, в глазах — огонь, который нельзя подделать. Она держала меня за ворот куртки, будто не могла отпустить.

Я приложил лоб к ее лбу. Вдохнул запах — сцены, пудры, ее кожи. Сердце билось так громко, что я почти слышал его в ее груди.

И сказал, тихо, только для нее:

— Я люблю тебя, Таси.

Она закрыла глаза. Лицо темноволосой стало таким спокойным, словно этот мир наконец сложился правильно. И я знал: она услышала. Не просто слова. А все, что было в них.