Глава XXXII | Таси | 18+

«Покой — это не отсутствие движения, а состояние внутреннего баланса» — Лев Толстой

— Итак, последний раз! — радостно хлопнула в ладоши Сильвия.

Это «последний» звучало как невыносимо долгожданное «все», но на самом деле означало «еще чуть-чуть». Воздух в зале стоял тяжелый, густой, будто сам дышал вместе с нами. Свет прожекторов нагревал нас, как жаркое солнце, не оставляя тени. Я чувствовала, как тонкие струйки пота скатываются по позвоночнику под рубашкой костюма.

Сильвия проходила мимо, слегка касаясь плеч актеров, будто таким прикосновением могла передать нам каплю своей бесконечной энергии. Ее проницательные глаза сверкали — она жила этим, как и мы, и знала, что только в полном истощении рождается настоящее.

— Помните, эта сцена должна быть идеальной, — проговорила она, обводя нас взглядом.

Мы выстроились в круг, как солдаты перед решающим боем. В центре — рояль, будто сердце этой сцены. Его лакированная поверхность отражала свет ламп и наши усталые, сосредоточенные лица.

Каждое движение давалось через силу, каждая реплика звучала с внутренним надрывом — но мы шли до конца. И когда наконец прозвучала команда «Стоп», зал наполнился облегченным выдохом. Кто-то опустился прямо на пол, кто-то просто обнял соседа по сцене. Это была не просто репетиция. Это был марафон длиною в день, в нервы, в сомнения. Но мы добежали.

Я едва дошла до кулис и села, откидывая голову назад. Мир вокруг слегка плыл, и все казалось приглушенным — как после долгого сна. Из полумрака вышла Элис, с небрежно собранными волосами и блокнотом в руках. Свет от включенных прожекторов подчеркивал усталые тени под ее глазами, но улыбка осталась прежней.

— Ты была невероятной, — произнесла девушка, остановившись рядом. — Видела, как даже техники замерли в твоей сцене? А они обычно зевают.

Я покачала головой.

— Мне все казалось... недоигранным. Как будто могла глубже.

Элис хмыкнула.

— Таси, если бы я ставила свет так же плохо, как ты «плохо» играешь, меня бы уволили еще на первой неделе.

Я не сдержала смешка. Она села рядом, вытянув ноги и закинув голову на стену.

— Что будешь делать вечером?

— Вернусь домой, — ответила я. — Айзек, наверное, уже там. Просто хочу тишины.

— Тогда загляни по пути в книжный. Ты говорила: книги — твой кислород. А кислород тебе сейчас нужен.

Я кивнула. Элис всегда знала, что сказать...

Небольшой книжный магазин на углу выглядел как спасательный плот в океане города. Лука сидел за прилавком, листая что-то в потрепанной обложке, и, завидев меня, тут же поднялся.

— А вот и наша звезда! Знал, что ты зайдешь. — с улыбкой сказал он. — Репетиции вымотали?

— Немного, — улыбнулась я устало. — Больше — морально.

Он склонил голову набок и исчез где-то в закутках между полками, вернувшись с небольшой книгой.

— Это поможет. Истории актеров, которые прошли через свои страхи. Ты — не одна.

Я взяла книгу, открыла наугад.

«Ogni grande risultato inizia con un piccolo passo avanti, anche se la strada sembra infinita.» («Каждое большое достижение начинается с маленького шага вперед, даже если дорога кажется бесконечной.»)

Слова слились с сердцем.

— Идеально, — прошептала я.

Лука аккуратно завернул книгу в бумагу, как делали в старых лавках, и приклеил маленький приободряющий стикер.

— Спасибо, Лука. Ты всегда попадаешь в точку.

— Потому что у тебя на лице все написано, — подмигнул он. — Возвращайся, когда захочешь спрятаться от мира.

На выходе я встретила мальчика — не больше восьми — с огромной книгой в руках. Он гордо сказал:

— Мама думает, я не успею прочитать это за неделю. А я — докажу!

— Уверена, ты справишься, — ответила я, присев рядом. — Читай по чуть-чуть, но каждый день. Главное — не останавливаться.

Он заулыбался и убежал, а я осталась с этим моментом в сердце — таким светлым, настоящим.

Ступаю на порог квартиры, снимаю пальто и слышу, как Айзек закрывает за мной дверь. Он подходит ближе, касается моих плеч и мягко их массирует.

— Как репетиция? — его голос звучит тепло, почти убаюкивающе.

— Долго. Сложно. Но... я справилась, — я поворачиваюсь к нему и улыбаюсь, чувствуя, как напряжение постепенно уходит.

Он наклоняется, оставляя легкий поцелуй на моем лбу. Его объятия такие теплые, такие родные, что я готова остаться в них навсегда. Однако в этот момент тишину разрывает вибрация телефона, доносящаяся из моей сумки. Я вздрагиваю и машинально вытаскиваю его. 21:03. Кто может звонить в такое время? На экране высвечивается: Мама. Ну, конечно.

— Все в порядке? — Айзек касается моей руки, но я только киваю, поднимая трубку.

— Привет, мама.

— Таси! — в ее голосе слышится радость, но я чувствую и нечто другое — что-то взволнованное. — Как ты, доченька? Ты так редко звонишь...

Мне становится стыдно. Я действительно давно не выходила на связь. Рим поглотил меня с головой, а редкие минуты отдыха я посвящала себе или Айзеку.

— Прости, мама. У меня было много работы, репетиции... Но у меня все хорошо.

— Это самое главное, — она замолкает на секунду, а затем добавляет: — Знаешь, кто хочет с тобой поговорить?

Я замираю, когда слышу в трубке другой голос: глубокий, мягкий, полный тепла.

— Привет, моя девочка.

— Папа? — я едва узнаю его. Голос звучит так, будто за ним стоит вся забота мира.

Я замираю.

Это не может быть он. Мы не разговаривали... я уже и не помню, когда. Он почти никогда не звонит. Ни на праздники, ни после моего переезда, ни просто так — как будто всегда был где-то вне досягаемости. Отстраненный, исчезающий. Но сейчас его голос заполняет пространство, проникая внутрь, словно долгое забытое тепло, которого мне так не доставало.

— Конечно, я, — он слегка смеется. — Ты думала, я забуду о своей дочке?

— Ты никогда не звонишь, — слова вырываются сами собой — я держала их внутри слишком долго.

— Это потому, что я хотел дать тебе время. Прости, Таси, прости. Ты взрослый человек, у тебя своя жизнь. Но это не значит, что я не думаю о тебе каждый день.

— Папа... — я чувствую, как к глазам подступают слезы. Я так соскучилась...

— Я очень горжусь тобой, Таси. Знаю, как много ты пережила, но ты не сломалась. Ты сильная, умная, талантливая. И, главное, моя дочь, — его голос становится чуть тише, но не менее искренним. — Я тебя люблю.

Я молчу, стараясь сдержать эмоции. Эти слова звучат как лекарство для моей души.

— Спасибо... спасибо, папа.

Разговор длится еще несколько минут — неторопливых, искренних. Мы не обсуждаем ничего большого: он спрашивает, как я питаюсь, как здоровье, как атмосфера в театре. А я просто слушаю его голос. Привыкаю снова слышать его, возвращаю давно забытую часть себя. Оказывается, он действительно не забывал обо мне — все детали моей жизни были ему известны от мамы, которая ему обо всем рассказывала.

Когда звонок завершается, я медленно кладу телефон на стол. И какое-то странное, нежное тепло медленно разливается из груди.

Я смотрю на экран — пустой, без сигнала — и чувствую, как пальцы дрожат. Не от страха, нет. От того, что внутри только что что-то соединилось. Что-то, что давно было треснувшим. Слова папы словно улеглись у меня в душе, закрыли незаметную, но глубокую трещину. Пустоту, о существовании которой я давно забыла. А может, просто не хотела замечать.

— Все хорошо? — Айзек садится рядом и обнимает меня за плечи.

— Да. Просто... я так давно не говорила с отцом. А он... Он сказал, что гордится мной.

Айзек улыбнулся и тихо сказал:

— И он прав.

На мгновение я позволяю себе просто сидеть рядом с Айзеком, чувствуя себя не только актрисой, но и любимой дочерью, которой всегда есть к кому вернуться.

— Тебе нужно что-нибудь горячее, — Айзек встает, касаясь моей руки. — Чай? Или, может, горячий шоколад?

— Чай, — я киваю, все еще немного погруженная в свои мысли.

Он уходит на кухню, а я следую за ним, не желая оставаться одна. Айзек заваривает чай, пока я наблюдаю, как ловко он управляется с чашками.

— Они развелись, когда мне было шесть, — говорю я вдруг, сама не зная, зачем. — Но остались друзьями. Тогда я этого не понимала. Думала, если люди расстаются, значит, они должны злиться друг на друга.

Айзек оборачивается ко мне, держа в руках чашку.

— Думаю, это редкость. Но здорово, что у тебя были оба родителя, пусть и не вместе.

Я принимаю чай и опускаюсь на стул.

— Да, наверное. А ты?.. — спрашиваю я, не глядя на него.

— Я... — он замирает на мгновение. — Я все время думаю, что бы они сказали, если бы знали, какой я сейчас.

Я поднимаю взгляд. Его карие глаза смотрят куда-то в сторону, но я чувствую тяжесть этих мыслей.

— Они были бы горды. Я уверена, Айзек.

Он молчит, но в его лице я вижу теплую благодарность.

Мы сидим в тишине, наслаждаясь чаем и моментом. Постепенно тепло в комнате становится более осязаемым, словно стены тоже согреваются от наших разговоров.

Айзек встает, чтобы поставить чашку в раковину, но я вдруг подхожу к нему и обнимаю его со спины.

— Ты лучший, — шепчу я.

Он оборачивается, слегка улыбаясь и целует меня в макушку, отчего стая мурашек бежит по спине. Наши взгляды встречаются, и, как будто по невидимой нити, мы притягиваемся друг к другу в страстном поцелуе, однако Айзек мягко прерывает его и тянется к моей пустой чашке.

— Давай я уберу, — говорит он, и я растерянно киваю, наблюдая, как Айзек ставит чашку в раковину, слышу, как фарфор звенит в тишине — этот звук почему-то кажется мне почти домашним. — Я пойду в душ, ладно?

— Конечно, — отвечаю я, уже мысленно возвращаясь к своему плану читать книгу, которую предоставил мне Лука.

Айзек исчезает за дверью ванной. Я укладываюсь на диван, укутываюсь пледом и открываю книгу. Листаю наугад, как делаю всегда, когда ищу покой. Но слова будто слипаются, сбиваются в невнятный шорох, не проникая внутрь.

Они ускользают от меня, как будто их плетение рассыпается в воздухе, оставляя лишь пустоту между строчек.

Я перечитываю один и тот же абзац, пытаясь в него погрузиться. Но перед глазами не буквы, не сцена, не истории — только Айзек. Его руки, нежные и уверенные. Его голос, спокойный. Его взгляд, полный тепла. Его спина, исчезающая за дверью ванной.

В комнате — полумрак и тепло. За стеной — тихое журчание воды. Кажется, оно зовет.

Я медленно поднимаюсь, оставляя книгу на диване, и направляюсь к ванной. Моя рука ложится на дверную ручку, и, прежде чем я успеваю задуматься, я открываю дверь.

Айзек стоит под струей воды, опершись руками о стену, с закрытыми глазами. Пар окутывает его силуэт, делая его почти нереальным. Я замираю, ощущая, как по коже пробегает дрожь. Он поворачивает голову на звук открывающейся двери, а в его глазах сначала мелькает удивление, затем легкое замешательство.

— Таси? — голос звучит хрипло, будто он не уверен, что я здесь.

Я не отвечаю, просто захожу внутрь и закрываю за собой дверь.

— Ты... все в порядке? — он пытается сохранить спокойствие, но я вижу, как его взгляд на мне меняется.

— Все в порядке, — наконец говорю я, подходя ближе. — Просто решила, что мне тоже нужен душ.

Айзек прищуривается, губы дрожат от сдерживаемой улыбки.

— Ты даже не спросила.

— А ты бы разрешил? — я поднимаю бровь, снимая с себя одежду.

— Думаю, я не мог бы отказать, — отвечает он тихо, глядя прямо в мои глаза.

Я стою напротив него, чувствуя жар воды и его дыхания.

— Таси, — его голос становится ниже, почти шепотом. — Ты понимаешь, что ты делаешь?

— Конечно. — Я приближаюсь еще на шаг, и его рука тянется ко мне, скользя по моей щеке. — А ты?

Его взгляд становится глубже, насыщеннее, как будто он ищет во мне что-то, чего не успел увидеть раньше.

— Думаю, что понимаю, — отвечает он, прежде чем притянуть меня ближе.

Его рука ложится мне на талию — будто неуверенно, будто он все еще дает мне шанс передумать. Но я не отступаю. Наши тела словно магнитом тянет друг к другу, и вот уже между нами не остается воздуха, только пар, влажная кожа и пульс, бьющий в висках.

Он склоняется ко мне ближе, и я ощущаю, как капли воды стекают с его волос на мои плечи. Его губы касаются моих — медленно, как если бы впервые. Мысли растворяются. Мир сужается до этих рук, до этого дыхания, до его взгляда, который прожигает изнутри.

— Я никогда не думал, что ты... — шепчет он, прерывая поцелуй.

— Что, я? — улыбаюсь я, обвивая его шею.

— Что ты войдешь ко мне в душ, как буря. Без предупреждения. Без стука. Просто... войдешь. — он смеется, но в этом смехе есть что-то дрожащие.

— Я не люблю ждать, — отвечаю, шепча ему в шею. — Особенно тебя.

Айзек резко втягивает воздух. Его ладони скользят по моим плечам, по спине, оставляя за собой дорожки огня, пока мы стоим, окутанные паром, в теплом коконе, отрезанном от остального мира.

Вода шумит, как дождь. Его губы вновь находят мои, и теперь поцелуй неостановим — неуверенность уходит, остается только потребность быть ближе, чувствовать сильнее. Его ладонь ложится мне на затылок, вторая притягивает к себе, и я растворяюсь — без остатка, без страхов.

Горячие капли бегут по коже, сплетаются с его дыханием. Влажные пальцы обхватывают мои бедра — крепко, будто боятся отпустить. Его руки скользят вверх, по линии талии, по изгибам спины, запоминают меня на ощупь. Я ощущаю, как все тело замирает, а затем откликается — откровенно и ясно. Кажется, каждая клеточка моей кожи вдруг научилась говорить на языке прикосновений.

Я прижимаюсь ближе, и чувствую, как его сердце грохочет под ребрами. Его дыхание прерывистое, руки — горячие, почти обжигающие. Он гладит меня, будто проверяет, здесь ли я, настоящая ли, не призрак ли, не плод его собственных грез.

Его губы находят мою шею, ключицу, плечо, и от этих прикосновений все внутри меня вспыхивает, будто воспоминание о чем-то первозданном, о нежности и жажде, которые не нуждаются в словах. Я закрываю глаза и запрокидываю голову, открытая, живая, как лепесток под дождем.

Пар густеет, как и воздух между нами. Я чувствую, как его руки соскальзывают ниже, по кривизне моей спины, как он прижимает меня к себе, не оставляя ни капли расстояния. Наши тела скользят друг по другу, как будто давно знали, как быть вместе, как двигаться в этом медленном, почти священном танце.

Время перестает существовать. Есть только этот момент, вода, жар, его руки, его дыхание, и я — полностью, целиком, без остатка. Я чувствую, как он замирает, словно не может поверить, что я здесь. Что я выбрала именно это — быть с ним, здесь, сейчас, вот так, без стука.

— Я с ума схожу от тебя, — шепчет он в мою шею, хрипло, будто сам боится силы этих слов.

— Тогда не держи себя, — отвечаю я, прижимаясь ближе.

Он поднимает меня, и я обвиваю его ногами, опираясь спиной о прохладную стену душа, пока тепло его тела проникает в мою кожу, пока вода все еще шумит вокруг, но уже теряется в собственных ритмах наших движений.

Я нашла свое место. Не в городе, не на сцене, не в аплодисментах. А здесь — в его руках. В его дыхании. В его резких толчках. В этом жарком, бесконечном касании.