Ванесса/Тео

Тот самый угол на астрономической башне, но теперь не ночью, а на закате. Небо пылало алым и золотом, окрашивая каменные плиты в тёплые тона. Ветер был, но тёплый, осенний, пахнущий дымом из труб Хогвартса и увядающей листвой. Теодор Нотт стоял, прислонившись к парапету, но не курил. Руки были глубоко засунуты в карманы, взгляд прикован к приближающейся фигуре.

Ванесса поднялась наверх, и её сердце бешено заколотилось — не от страха, а от предвкушения и тяжёлой ясности после разговора с бабушкой. Она остановилась в двух шагах от него. Их тени, вытянутые заходящим солнцем, почти соприкасались на камнях.

Он первым нарушил молчание, не глядя на неё:— Макгонагалл. Я начал думать, ты передумала. Или твоя бабушка наконец-то заперла тебя в гриффиндорской башне на ключ.— Она не запирает. Она даёт инструменты, — тихо сказала Ванесса.

Теодор повернул голову. Его глаза, обычно такие насмешливые или холодные, сейчас были просто... внимательными. Он изучал её лицо, ища следы слёз, гнева, разочарования.— Инструменты? Для чего? Для того чтобы разобрать меня на винтики и пружинки и понять, как я устроен?

— Отчасти, — честно ответила она, делая шаг ближе. Теперь между ними оставался лишь узкий луч заходящего солнца. — Она спросила, знаешь ли ты разницу между «Пером Истины Мерлина» и тем, что использовала Амбридж.

Теодор замер. Его брови чуть приподнялись. Это был не тот вопрос, которого он ждал.— «Перо Истины», — проговорил он медленно, — используется в судах Визенгамота для выявления лжи и скрытых чар. Оно работает на принципе резонанса с намерением. Оно не карает. Оно... проявляет суть. Перо Амбридж — это пародия на него. Тупая, жестокая пародия. Оно не ищет истину. Оно навязывает её силой, вырезая на плоти. Разница... — он сделал паузу, и его взгляд стал острым, — ...как между скальпелем хирурга и зазубренным ножом мясника. Оба режут. Но цель у них разная.

Ванесса почувствовала, как что-то сжимается у неё внутри. Он знал. Не просто слышал, а понимал суть.— Почему ты это знаешь? — спросила она, и её голос дрогнул.— Потому что мой отец, — его губы искривились в безрадостной усмешке, — как истинный сторонник «сильных методов», восхищался подобными инструментами. У нас в библиотеке был трактат о пытках в магическом судопроизводстве. «Перо Истины» там упоминалось как слабость старого режима. А методы вроде амбриджевских — как «прогрессивные». — Он оторвался от парапета и сделал шаг навстречу, переступая через солнечный луч. Теперь они стояли почти вплотную. — Я прочёл этот трактат, когда мне было одиннадцать. И меня вырвало. Не метафорически. Буквально. Прямо на страницы с гербом Ноттов.

Он сказал это без пафоса, просто как факт. И в этой простоте была страшная сила.

— Я презираю его методы. Его слепую веру в силу через страх. Он, как и Амбридж, думает, что если вырезать что-то на теле или душе, это станет правдой. Они не понимают, что таким образом они просто создают пустоты. А пустоты рано или поздно заполняются... чем-то другим.

Он посмотрел на её руку, спрятанную в складках мантии.— Боль прошла?— Почти.— А стыд?

Этот вопрос врезался, как нож. Она вдохнула.— Его... заменяют. На другие чувства.

Теодор медленно, давая ей время отпрянуть, протянул руку. Он не схватил её. Он просто раскрыл ладонь в пространстве между ними, приглашение.— Покажи мне их. При свете дня. Без тени. Без тайны.

И Ванесса, преодолевая последний барьер стыда, положила свою левую руку на его раскрытую ладонь. Он не сжал её. Он просто повернул ладонью вверх. Закат золотил кожу, и шрамы казались не уродливыми рубцами, а старинной, сложной татуировкой, выцветшей от времени.

Он склонил голову, изучая их. Его дыхание было тёплым на её коже.— «Я должна быть прилежной ученицей», — прочёл он вслух. Его голос был низким, беззвучным шелестом. — Ирония в том, что именно это и сделало тебя... не-прилежной. В её понимании. Ты перестала быть просто ученицей. Ты стала... свидетелем. Союзником. Опасностью. — Он поднял на неё глаза. В них не было жалости. Было признание.

— Она, сама того не желая, посвятила тебя в другой орден. Не орден прилежных овец. А орден тех, кто знает цену лжи, насильно втиснутой в шкуру.

Он наконец сомкнул пальцы, но не сжимая, а прикрывая её руку своей. Это был не захват. Это была защита.

— А на башне тогда... я не думал. Я видел красное. Буквально. От ярости. Не только за тебя. За... принцип. За то, что такая мелкая, ничтожная тварь посмела... — он замолчал, сглотнув.

— Поцелуй... это была не просьба и не признание. Это была попытка поставить свою печать поверх её. Глупо. Примитивно. По-детски.

— Но искренне, — тихо добавила Ванесса.Он кивнул, не отпуская её руку.

— Да. Слишком искренне. И поэтому... страшно. Потому что теперь я здесь. Стою с тобой. И мне нужно решить, что делать с этой... искренностью. Которая, как оказалось, никуда не делась. А только стала сильнее.

Он отпустил её руку, но не отступил.— Твоя бабушка права,что дает тебе инструменты. Потому что со мной... это минное поле. Моя фамилия, моё прошлое, возможное будущее... — он провёл рукой по лицу.

— Я не могу обещать тебе безопасность. Я не могу обещать счастливый конец в доме с белым забором. Я могу обещать только одно: пока я дышу, я не стану таким, как мой отец. И не позволю никому, будь то Амбридж или кто похуже, причинять тебе боль. А что касается остального... — он сделал глубокий вдох, и в его глазах, наконец, проступила та самая, тщательно скрываемая уязвимость,

— ...я, кажется, по уши влюбился в тебя, Ванесса Макгонагалл. И это самая идиотская, безрассудная и лучшая вещь, которая когда-либо со мной случалась.

Он сказал это не как поэтическое признание, а как диагноз. Как приговор самому себе.

Ванесса почувствовала, как мир замер. Ветер стих, солнце застыло на краю горизонта. Всё, что существовало, — это его лицо, его глаза и эти слова, висящие между ними.

— Мне бабушка сказала спросить тебя, кто ты, — прошептала она. — И кто я рядом с тобой.— И что ты решила? — его голос был едва слышен.— Что ты... ты не твой отец. Ты — человек, который читает трактаты о пытках и его от этого рвёт. Человек, который ненавидит, когда сильные бьют слабых. Человек, который целует на ветру, чтобы заглушить боль. — Она сделала шаг, закрывая последнюю дистанцию. Теперь их груди почти касались. — А я рядом с тобой... я та, кто видит это. И кто выбирает верить не фамилии, а глазам. Не прошлому, а настоящему. Хотя это и безумно опасно.

Она подняла руку и коснулась его щеки. Он замер, прикрыв глаза, будто её прикосновение было чудом.— Значит, мы оба идиоты, — прошептал он, наклоняясь.— Да, — согласилась она, поднимаясь на цыпочки.

Их второй поцелуй на астрономической башне не был взрывом. Он был обетом. Медленным, глубоким, безо всякой ярости. В нём была горечь осознания всех рисков и сладость выбора, сделанного вопреки им. В нём был вкус заката, ветра и решимости.

Когда они разошлись, солнце скрылось за горизонтом, оставив лишь багровую полосу на небе. Тео прижал её лоб к своему плечу.— Что теперь? — спросил он, его губы касались её волос.— Теперь, — сказала Ванесса, глядя на первую загоревшуюся на небе звезду, — мы наблюдаем. Доверяем, но проверяем. И живём. Один день за раз. Пока не поймём, что делать с этой... самой идиотской и лучшей вещью.

Он тихо рассмеялся, и это был новый, редкий звук — смех без сарказма, чистый и лёгкий.— Договорились, Кошечка. Один день за раз.

И они стояли так в сгущающихся сумерках, двое идиотов на краю башни, держась за руки, как за единственный якорь в бушующем море. У них не было карты, не было гарантий. Были только шрамы на одной руке и твёрдое решение на двух сердцах — идти вперёд, несмотря ни на что.

После долгого молчания, когда первые звёзды уже ярко горели в небе, Теодор отстранился, держа её за плечи. Его лицо в свете луны было серьёзным до болезненности.

— Макгонагалл, — его голос был низким и странно напряжённым. — Я не умею делать это красиво. И, кажется, не хочу. Я не буду говорить о звёздах или судьбе. Я скажу прямо. — Он сжал её плечи чуть сильнее, не причиняя боли, но подчёркивая каждое слово. — Я не хочу делить тебя ни с кем. Ни с этими гриффиндорскими дураками, которые смотрят на тебя как на принцессу на пьедестале. Ни с твоими подругами, которым ты рассказываешь то, чего не рассказываешь мне. Я не хочу быть твоей "тайной" или "опасной интрижкой". Я хочу быть твоим. И чтобы ты была моей. Только моей. Официально. Публично. Со всеми вытекающими последствиями и взрывами.

Ванесса замерла. Это был не романтичный "встречайся со мной". Это был ультиматум. Требование. Голосом, полным той самой тёмной, собственнической страсти, которую она подсознательно чувствовала в нём всегда.

— Ты говоришь, как будто я вещь, — тихо сказала она, но не отстранилась.— Нет. Ты — территория, — поправил он, его глаза горели в темноте. — Территория, на которую я предъявляю права. И готов защищать её до последнего вздоха. От Амбридж, от моего отца, от всего этого проклятого мира. Но для этого мне нужен чёткий статус. Не "что-то между нами". А "мы". Ты и я. Против всех.

Он отпустил её плечи и провёл рукой по своему лицу, словно стирая остатки сомнений.— Это эгоистично. Это некрасиво. Это пахнет тем самым Слизерином, которого ты, наверное, боишься во мне. Но это — правда. Я не могу быть наполовину. Не с тобой.

Ванесса смотрела на него, чувствуя, как в груди борются страх и ликование. Страх перед этой всепоглощающей силой. Ликование от того, что она нужна кому-то так сильно, так безумно.

— А если я скажу "нет"? — проверила она.— Тогда я уйду, — ответил он без колебаний. — И больше не подойду. Потому что не смогу быть рядом и знать, что ты не моя. Это сломает меня. И, возможно, превратит в того, кого ты не захочешь видеть.

Это была игра ва-банк. Он ставил всё. И ждал её ответа.

Она молчала, глядя в его глаза — тёмные, бездонные, полные бури. А потом медленно кивнула.

— Хорошо.— "Хорошо" — это что? — он не дышал.

— Хорошо, что мы — "мы". Против всех. Но с одним условием.

— Каким? — его голос стал ещё тише.— Я не буду "твоей территорией". Я буду твоим союзником. Твоим партнёром. Твоим... выбором. И ты — моим. Мы не будем владеть друг другом. Мы будем принадлежать друг другу. По взаимному согласию. И если однажды это согласие исчезнет... мы разойдёмся без войны. Договорились?

Он долго смотрел на неё, а потом его губы дрогнули в улыбке — не сладкой, а дикой, почти звериной от облегчения.

— Макгонагалл, ты торгуешься, как слизеринка. Договорились. Союзники. Партнёры. Против всех.

И он поцеловал её снова, и в этом поцелуе уже не было вопросов. Была печать. Сделка была заключена.

В мире, который трещал по швам, они нашли в друг друге не убежище, а крепость. И были готовы защищать её любой ценой.—————————-Хочу у вас узнать,как вам больше нравится,когда я выпускаю части часто(т.е.600-700 слов) или когда выпускаю реже,но зато 1600-2000,а может вы бы хотели,чтобы я выпускала по 3000?