Часть 17

Тем же вечером у Ванессы:

Небольшая, уединённая оранжерея с целебными травами при больничном крыле. Поздний вечер, горшки с мятой и ромашкой благоухали в тёплом, влажном воздухе. Сюда нельзя было войти без разрешения мадам Помфри или Минервы — идеальное место для разговора, который нельзя было подслушать. Ванесса пересаживала алоэ, её движения были резковаты от нервного напряжения. Она знала, зачем её позвали. Слухи, шрамы... и Нотт. Всё смешалось в один колючий клубок.

Минерва стояла у стеллажа с ядовитыми растениями, запертыми под стеклом. Она не касалась их, лишь изучала, как стратег изучает карту перед битвой.-Моя внучка, Ванесса Макгонагалл, была замечена в неоднократных беседах с Теодором Ноттом. И на её руке, если присмотреться, видны следы, очень напоминающие те, что остаются от запрещённого «пера послушания».

Ванесса уронила горшок. Земля рассыпалась по каменному полу. Она не стала поднимать.— Бабушка, я могу объяснить...

— Объяснения оставь, — Минерва махнула рукой. Её голос был сухим, как осенняя листва. — Сначала — факты. Покажи.

И Ванесса, сжав зубы, показала. Закатала рукав и протянула руку. В зелёном свете оранжереи шрамы выглядели болезненно-яркими, как недавние ожоги.

Минерва не подошла. Она замерла на месте. Казалось, даже растения вокруг перестали шелестеть. Потом она медленно, как в замедленной съёмке, сняла очки и протёрла их краем мантии. Надевая обратно, её руки слегка дрожали.— Долорес Амбридж, — произнесла она с ледяной чёткостью, растягивая имя, как будто пробуя его на вкус и находя его отвратительным. — Применила санкционированные пытки к несовершеннолетней ученице. Моей крови. — Она сделала паузу, вбирая воздух, будто перед прыжком. — Расскажи. Всё. И включи ту часть, где появляется Нотт.

Ванесса рассказала. Голос её сначала срывался, но по мере рассказа крепчал. Она говорила о кабинете, о пере, о боли. А потом — о башне, о ветре, о его сигарете, о его странной, молчаливой ярости, и о том поцелуе, который был не нежностью, а взрывом, попыткой стереть боль, нанесённую другими.

Слушая, Минерва стояла неподвижно, как статуя. Только её глаза за стёклами очков сузились до щелочек. Когда Ванесса закончила, наступила тяжёлая тишина, нарушаемая лишь журчанием воды в системе полива.

— Итак, — наконец сказала Минерва, и её голос был тихим, но от этого каждое слово било, как молоток по наковальне, — у нас есть три фактора. Первый: Амбридж, которая нарушила все мыслимые границы. Второй: ты, жертва, находящаяся в состоянии шока и уязвимости. Третий: Нотт, наблюдатель, который вместо того, чтобы отстраниться или доложить отцу (что было бы логично для его круга), решил проявить... эмоциональную интервенцию. — Она подошла к Ванессе и взяла её за подбородок, заставив посмотреть в глаза. — Ты понимаешь, на каком минном поле ты танцуешь? Амбридж может уничтожить тебя административно. Отец Нотта или его «друзья» могут уничтожить тебя физически, если сочтут, что его связь с тобой — угроза. А сам Нотт... — она отпустила её,

— ...может разбить тебе сердце. Или спасти его. В этом и есть самая большая опасность.

— Он не хочет мне зла, — упрямо прошептала Ванесса.— Я не говорю о желании. Я говорю о последствиях, — Минерва села на табурет для полива, сгорбившись, и на мгновение показалась просто старой, уставшей женщиной.

— Я знаю Торквила Нотта. Холодный, расчётливый фанатик. Он воспитал сына в культе силы, чистоты крови и преданности Тёмному Лорду. Если Теодор отступает от этого пути, даже в мыслях, он живёт на тонком льду над пропастью. А ты хочешь встать на этот лёд рядом с ним.

Она подняла голову, и в её глазах была не ярость, а страх. Настоящий, глубокий, бабушкин страх.

— Я не могу запретить тебе чувствовать. Я могу лишь попросить тебя думать. Но прежде, чем ты примешь какое-либо решение о нём, есть кое-что поважнее.

Минерва встала и подошла к запертому шкафу. Волшебной палочкой щёлкнула сложный замок, дверца открылась. Внутри, на чёрной бархатной подушке, лежало изящное серебряное перо. Но не такое, как у Амбридж. Оно было тонким, с резным узором, похожим на стебли полыни.

— Это «Перо Истины Мерлина», — тихо сказала Минерва. — Оно не режет. Оно... проявляет. То, что скрыто. Используется для обнаружения лжи, скрытых чар, истинных намерений. Оно не причиняет боли. Оно причиняет... ясность. — Она взяла перо и протянула его Ванессе. — Возьми.

Ванесса, заворожённая, взяла. Оно было тёплым.— Теперь... коснись им своих шрамов.— Что? Зачем?— Чтобы понять разницу, — глаза Минервы горели. — Чтобы почувствовать, где заканчивается жестокость и начинается магия. Где заканчивается контроль и начинается истина.

Дрожащей рукой Ванесса прикоснулась кончиком пера к букве «Я» на своём запястье. Не было боли. Было... тепло. И лёгкое свечение. Шрам не исчез. Он будто наполнился мягким, серебристым светом, стал виден яснее, но без уродства. Без стыда. Он просто был.

— Видишь? — прошептала Минерва. — Та, что нанесла их, хотела, чтобы они жгли, чтобы ты их стыдилась. Но в самой их природе нет зла. Зло — в намерении. — Она взяла перо обратно и закрыла шкаф. — С Ноттом... я не могу дать тебе такого пера, чтобы прочитать его душу. Ты должна будешь искать истину сама. Будешь смотреть, не на что он говорит, а на что смотрит. Не что делает, а что при этом чувствует. Это сложнее. И опаснее.

Она вернулась к Ванессе и положила руки ей на плечи.— Что касается Амбридж... её время сочтено. Не ядом, не проклятием. Бумагой. Каждый её указ будет оспорен. Каждая проверка — проверена на законность. Каждая жалоба — доведена до сведения нужных людей в Министерстве, которые ненавидят её так же, как и мы, но боятся сказать это вслух. Я сведу её с ума легальными средствами. И когда она сломается и уйдёт... — Минерва улыбнулась беззвучно, и в этой улыбке было что-то от хищника, — ...я отправлю ей в отставной подарок коробку этих самых целебных трав. Чтобы лечила нервы. С намёком.

Ванесса не смогла сдержать слабую улыбку.— А что мне делать? С ним?— Наблюдай. Доверяй, но проверяй. И помни: каким бы ни был его путь, твой путь — это путь света. Не потому что ты гриффиндорка. Потому что ты — моя внучка. И мы не ведём сделок с тьмой. Мы её преобразуем. Или отбрасываем прочь, если она не поддаётся. — Она обняла Ванессу быстро, крепко. — А теперь иди. И в следующий раз, когда будешь с ним, спроси его, знает ли он разницу между «Пером Истины Мерлина» и тем, что использовала Амбридж. Послушай, что он скажет. Ответ покажет многое.

Ванесса вышла из оранжереи, держа в руках воображаемое серебряное перо бабушкиной мудрости. Шрамы на её руке, тронутые магией истины, больше не болели. Они напоминали. И не только о боли. О том, что у жестокости есть антидот. У лжи — противоядие. А у чувства к мальчику с тёмным прошлым... есть тяжёлая, опасная, но возможная дорога проверки. И бабушка, хоть и не дала благословения, дала ей инструмент — не запрет, а вопрос. Самый важный вопрос: «Кто ты, Теодор Нотт? И кто я, рядом с тобой?». Ответа нужно было искать самой. Но теперь она знала, как искать.