14. Омут Памяти¹

   Все недоумённо уставились на Куроми. Макуро смотрел на неё с надеждой, что она прояснит, почему он слышал эту песню в своей голове? Именно голосом Куроми. Будто она сидела у его койки и пела ему песенку про мост, но не в мажоре, как её пели бы дети, а усыпляющем, окутывающем с ног до головы, как туман, миноре. Её голос подходил музыкальной шкатулке. Макуро этот мотив и голос ещё при первом обнаружении показались знакомыми, но он не придал этому ровно никакого значения. Он никак не связал эти два факта даже когда сидел тут, но теперь, когда она вошла в палату, его как громом поразило. Этот нежный, убаюкивающий, почти дурманящий голос ему знаком из сна. Этот старый, детский, но сейчас возродившийся сон и был тем, что привлекло его в Куроми в их первую встречу. Он знал из своих снов, что этот же голос читал ему книжки, хотя в памяти было не разобрать ни слова, говорил с ним почти полушёпотом. И этот голос казался ему бесконечно родным и любимым, хотя в нём были и нотки глубокой, щемящей душу скорби.

—Куроми… — позвал её Макуро, ощущая, что мысленно она не здесь. Куроми смотрела на связиста невидящим взглядом. Она не видела Исакуро, но знала, что его тоже контузит. Куроми знала, что Элен мертва. Именно что мертва, а не спит внутри неё. Джокер невольно убил её, разорвал не тело, а сознание. Куроми не знала, кем называть себя теперь. Тенью, эхом, воспоминанием… Или паразитом чужой жизни? Гораздо приятнее было думать о себе, как о перерождении Элен. Будто она, как легендарный феникс восстала из пепла. Но что теперь она может сказать Макуро? Куроми обладала почти всеми воспоминаниями. Сейчас, когда её власть в теле стала практически абсолютной с помощью лекарств и медитаций, но она понимала, что эти воспоминания не её, как и не её жизнь. Она помнила, как Элен сидела у койки умирающего от рака головного мозга младшего брата и во что бы то ни стало старалась улыбаться ему, не покидать как можно дольше, чтобы он не боялся ни тьмы, ни света, что бы не ждало его после того, как он покинет этот мир навсегда. Куроми чувствовала эхо бесконечного раскаяния и терзающей тоски. И даже если она не та Элен, то хотя бы будет ей достойной заменой, как бы ужасно это ни звучало. Умер её братишка. Зачах у неё на руках, будто нераспустившиеся цветок, чьи корни медленно пожирали черви.

   Она просидела в немом оцепенении тридцать секунд, а потом закрыла лицо руками, не в силах больше играть в гляделки со связистом. Исакуро понял, что тут происходит в ту же секунду, что и она, будто они могли общаться мысленно. Он будто в тандеме понял, что они думает одинаково: "Макс".

  Куроканши не встревал и не задавал вопросов. На пару секунд он забыл, что тоже существует и находится в этой палате. Капитан постарался подумать о чём-то своём, о простом, но в Курограде не водится "своё" и "чужое". Есть "наше". И "наше" требовало думать о сне Макуро и о странной связи между ними.

   Куроми и Исакуро не переглядывались. Словно боялись, что если сделают это, кто-то спросит об этом в слух. Исакуро встал со скамейки и отошёл к столу, сделав вид, что ему что-то понадобилось. Он схватился за пустую кружку из под кофе, будто утопающий за спасательный круг, который не позволит ему утонуть в мыслях.  Думать о Максе больше 5 секунд в пару месяцев или чаще было просто невыносимо. И с этой болью не справлялась ни магия, ни таблетки, ни время.

   Теперь перед ними стоял выбор: сказать Макуро безумную мысль, которая пробила брата и сестру вместе, пободно осколочной пуле, или же найти какое угодно объяснение, не выходящее за рамки логики и сказать его с максимально умными лицами. Исакуро не знал. Впервые ощутил, что не хочет сам принимать решения за них двоих. Пусть он и старший брат, он не мог себя заставить, потому смиренно отдал эту честь сестре: "Как-никак, ты теперь босс, Куроми, третья карта по силе, но в твоих руках власть куда более высокая, чем простой пост. Ты повелеваешь не умами карт, как наши вожди. Ты повелеваешь их сердцами. А ни один ум не сможет подавить или, не приведи Высшая Сила, уничтожить сердце, как ни старайся. Их чувства - нити власти в твоих руках. Ты можешь дёрнуть за любую, и я готов поспорить, что почти каждый, чья совесть чиста, не откажет тебе в помощи. Даже наши вожди каким-то образом в твоей власти". И у него похолодело внутри от этой мысли. "Если твои завистники поймут это, это приведёт их в ужас. Они могут попытаться…" — и тут он услышал её ответ.

—Наверное, мне стоит сменить песню, которую я постоянно пою, ты, должно быть, наслушался, — Исакуро обернулся. Его глаза заметались по сидящим на скамейке. Он был почти уверен, что Куроми скажет правду.  "Нет, она должна! Почему?" — он взглянул на Куроми, приобнимающую Макуро за плечо. Она врала так естественно. С той же улыбкой на лице. Её голос не дрожал, она не отводила взгляд или что-то типо того, как это делал какой-нибудь Курон, который просто напросто не способен врать, глядя в глаза. Куроми врала так, будто сама верила в это. Макуро ответил, выдыхая, немного облегчая душу от мрачных мыслей:—Может быть. Тогда, если так, можешь пожалуйста петь «Трава у дома²» или что-то такое? — по спине Исакуро (и как он не сомневался, Куроми - тоже) прошлась армия холодных мурашек. Это была любимая песня их отца. Исакуро так и услышал в голове его чуть дребезжащий где-то в районе горла, голос, подпевающий:

"И снится нам не рокот космодромаНе эта ледяная синева.А снится нам трава, трава у домаЗелёная, зелёная трава…"

—А снится нам трава, трава у дома. Зелёная, зелёная трава… — вторил мысленному голову Исакуро шёпотом, который всё равно местами дрожал и заглушался так, что не был слышен даже его мысленному слуху. Куроми отвечала:—Ну, хорошо, как по заказу, — и немного пощекотала Макуро, от чего он, улыбаясь, поморщился. Щекотки он боялся. А Исакуро, отогнав мысль об отце, вернулся к мысли, что Куроми врёт. И врёт очень даже профессионально. И Исакуро даже подумал: "А сколько раз ты врала мне, улыбаясь точно так же? Сколько раз могла обманывать всех и ради чего?"

  Макуро легонько отпихнул руку Куроми. Исакуро занялся лечением головы Макуро со словами:—Ну, давай посмотрим, что я могу сделать, — разумеется, он знал, что делать и как. Макуро знал, что эта процедура нисколько не ощущается, если не считать исчезающей тяжести и головокружения. Кажется, Куроми удалось успокоить его переживания, но увеличить их в голове Исакуро.

  Куроканши снова натянул кофту на плечо, скрывая бинты. Он надеялся, что уже завтра сможет их снять. Но Куроми заметила, что на шее у капитана висит серебряная подвеска или кулон в виде стрелы. Ранее она уже знала, что он носит кулон, но никогда не заговаривала об этом и не знала, что он изображал. Теперь это выглядело символично. Ведь, что может лучше иллюстрировать его силу, чем стрела, быстрая, свистящая, стремительная и точная?

  Куроканши застегнул кофту и поднялся. —Спасибо, Исакуро, с меня причитается, — он уже собрался уходить, как Исакуро сказал:—Куроми, я сейчас закончу с Макуро и можешь отвести его домой? — Макуро хотел возразить:—Но ведь я могу и сам дойти до… — но посмотрев на Исакуро, понял, что нужно подыграть. Куроми ответила:—Ну, хорошо. Макуро, хочешь мы полетим домой? — спросила она, и её орлиные крылья чуть шевельнулись за спиной по мысленной команде.  Макуро эта перспектива даже порадовала. Ему сразу стало всё равно, зачем Исакуро нужно, чтобы Куроми ушла.

   Исакуро закончил с головой Макуро, и они с Куроми двинулись к выходу. —А в магазин заскочим за мороженым? — спросил Макуро. Куроми ответила:—Посмотрим. Ещё есть время до закрытия, — и они ушли.

  В палате повисла какая-то напряжённая тишина. Куроканши хотел последовать за ними.—Чтож, спасибо большое, док, — сказал он, но Исакуро остановил его за здоровое плечо:—Товарищ капитан, позвольте вас задержать, — голос Исакуро сразу стал сух, как пустыня. Только не обжигающая, а холодная, арктическая.—Итак… — начал он. Тонкие, чуть тёмные брови Исакуро сдвинулись, выражая его настороженность и недовольство:—Перед тем, как уйдёшь, я хочу серьёзно поговорить. Это по поводу моей сестры, — Куроканши неловко замялся:—Куроми? — ох, хотел бы он перестать смущаться каждый раз, когда думал о ней или кто-то упоминал её. —Да. Моя сестра не глупа. Далеко не глупа. Просто, порой она очень доверчива. Особенно к друзьям. И если ты начнёшь творить бесчинства, она может простить, скорее всего, никому не скажет, — лицо Куроканши побледнело и застыло в выражении удивления. Его даже не посетила мысль о том, что подобными предостережениями Исакуро "оскорбляет" его честь, как стража порядка. Он ощутил, как рука целителя сильнее сомкнулась на его плече, и Куроканши удивился, сколько силы в руке этого врача. Его даже посетила мысль, что если б не талант у врачеванию, Исакуро мог бы быть солдатом, возможно, не уступающим своей сестре. И капитан даже не догадывался, что был чертовски прав.

  Как сильно бы Исакуро не любил помогать картам в любой форме, лечить их, что-то старое в нём всё равно просило столкновений, не мирилось с судьбой быть в тылу, пока его младшая (акцента на "младшая") сестра рискует собой на заданиях. Ему даже становилось неловко, стыдно, что младшая сестрёнка, кукла оказалась сильнее его.

  Исакуро продолжал:—Ты не первый, кто положил на неё глаз, хоть и куда лучше предыдущих, я всё ещё не знаю, могу ли доверять тебе? Ты должен меня понять. Она моя сестра, моя семья. — Куроканши увидел, как лицо Исакуро стало мраморно белым и твёрдым. Румянец исчез, а глаза потухли, стали темнеть. Так же, как и у Куроми, когда она становилась серьёзнее. Наконец смог выдавить из себя:—Вы думаете, что я?.. Что я?..  — Исакуро ответил, встав перед Куроканши:—Надеюсь, что нет, но если это случится… — Куроканши понял, что когда Исакуро выпрямляется, он может действительно посоперничать с ним в росте, — если вы хоть раз… Я пущу тебе возудух по вене и экспертиза не определит причину смерти… — Куроканши сглотнул ком в горле. Он молчал, но Исакуро снова стал чуть ниже и отошёл:—Думаю, мы поняли друг друга. Доброй ночи, капитан, — Куроканши покинул палату и только тогда выдохнул: "Ради карт, что это было?! У них это семейное делать такое жуткое лицо?"

   Он вышел из Йоты и увидел, что Куроми уже отвела Макуро, просто ждала его.—Вы поговорили? — спросила она. Куроканши понял, что она знает. Куроми отвела взгляд:—Мой брат привык излишне переживать за меня, надеюсь, ты не делал глупостей, капитан. Братец был военным лётчиком в прошлой жизни. Пусть теперь он целитель, но рука у него по-прежнему тяжёлая, — Куроканши буркнул:—Не сомневаюсь. Он весьма доходчиво мне объяснил, — и они двинулись в сторону замка.

—Куроми, я знаю, что сегодня был напряжённый день, но если хочешь, мы можем зайти ко мне и подучить первую симфонию Пяти Доблестей, — Куроми ответила: —Разве Исакуро не запретил тебе работать после процедуры? — Куроканши ответил:—Это не работа, — Куроми вздохнула и ответила:—Тогда ладно…

    Куроми и Куроканши пришли к его дому. Он вытащил кей-карту и проведя ей в слоте, открыл дверь. Куроми тут же была. Последнее время она заходила к капитану по его приглашению, чтобы провести время. Куроканши давал ей уроки игры на фортепиано, радовался, что для стихов и песен нашёлся вокалист. И сперва не хотел брать плату за них, но Куроми настояла, сказав, что обидится, если он не будет ценить своё время и свой талант. Возможно, это было единственное, о чём никто не знал. Вроде общего секрета. Они прошли сюда, соблюдая все меры предосторожности. Куроми согласилась потому что ей нужно, было чтобы её что-то отвлекло от всех тревог хотя бы на один вечер.

—Чаю?—Нет, спасибо, — ответила Куроми. Она подумала, что после всего, что случилось, она вряд-ли сможет поужинать, а ведь аппетит у неё всегда был зверский. Куроканши вернулся, сняв элементы доспехов. Без них он стал похож на рядовых из Бетты и прочих подразделений. Куроми ждала его, сидя перед музыкальным инструментом. Её глаза пробегались по одинаковым клавишам. Она вспоминала последние 3 вечера, когда её пальцы скользили по ним, заставляли фортепиано петь. Она нажала на клавишу До, а после - Ми. Комнату наполнил тонкий голос нот. Куроканши сел на стул рядом и сказал:—Начнём?

   Как обычно, первые 10 минут были самыми неловкими, но потом стало легче. Куроканши сперва отказывался петь дуэтом, но потом решил, что идея не плохая. Но был участок, который давался ему тяжело.—П-подожди ха-ха… Я поймаю эту ноту!.. — смеялся Куроканши, потирая лицо ладонями. Куроми, как могла сдерживала смех:—Д-давай, у тебя получится, — Куроканши вздохнул, будто собираясь пропеть строчку снова, Куроми поставила пальцы на нужные клавиши, готовясь играть отрывок. Она сыграла первый аккорд, как Куроканши просто выдохнул, не справившись с накатывающей волной смеха. —Ладно, я не могу!.. Давай вернёмся к мелодии. Там остался последний отрывок, который тебе нужно выучить, чтобы полностью сыграть симфонию "Благородство", так, дай я вспомню… —  он продвинулся поближе. Куроми убрала руки, позволяя ему удобно сесть за фортепиано.—Так, как там было?.. — он начал играть завершение мелодии. Куроми следила за его руками, но после её взгляд перепорхнул на его лицо. На шрам на щеке, на блестящие пепельные глаза. Её рука коротко потянулась к нему, но не успела она прикоснуться к нему, тут же её пронзила мысль. Она заговорила чужим, но и одновременно знакомым голосом: "Он не твой и твоим не будет. И ты не его…" Куроми ощутила, как левый глаз обожгло болью. Левый глаз, который навечно остался под действием чужой решимости. Улыбчивая маска сползла с лица Куроми. Она терпела, но боль становилась сильнее. Куроми схватилась за глаз и зашипела. Куроканши остановился:—Куроми? С тобой всё в порядке? — Куроми его не видела. Левый глаз прожигало болью. Даже температура в районе левого глаза возросла. Тот же упрямый голос твердил: "Он не твой! И никогда твоим не будет! Помни о предназначении своём!"

   Время негласного, тяжёлого выбора с каждым днём становилось всё ближе. Её сказка скоро должна развеяться окончательно. О его любви она знает, но знает, что не сможет отдать ему свою душу. Она уже продала её за возможность быть Грозной Гарпией. За возможность быть сейчас здесь, за возможность быть среди них. За возможность встретить его, но никогда не выбрать счастья для себя. Куроми уже готовилась, что ему скажет, когда почувствует сигнал. Она не знала, что это будет за сигнал: холод, жар, пронзающая, будто пуля, мысль или же простая готовность сказать ему, что их неоглашаемому плану не суждено сбыться. Она готовилась извиняться или же твёрдо сказать, объясняться или же стойко молчать. Но одно было правдой - она любит его, она любит всех их. "Как оказывается больно иметь широкую душу и нежное сердце… И когда я скажу ему, что несмотря ни на что, нам не по пути, я… — на мысленном языке так и крутилось, — перестану существовать. Нет, я не могу сделать ему больно. Я вытерплю любую боль… И физическую и душевную. Я стерплю всё ради нас всех, но я не смогу это сделать, если увижу боль в его глазах. Мне нужен другой способ", — подумала Куроми, ощущая, что её реальный взор потух. Она не потеряла сознание, просто чёрные цветы перед глазами так разрослись, что она ничего не видела. Зато перед её мысленным взором возник яркий образ, как капитан бросает на неё неопределённый взгляд и, кажется, понимает между чем и чем был выбор.

—Куроми! Куроми, что с тобой? — спросил он, стараясь убрать ладони от глаз. Он понял, что она его не слышит. Она только повторяет: "Решимость. Решимость. Не теряй решимость", — будто повторяет за кем-то, кого он не слышит. Куроканши поднялся со стула и ушёл в ванную, чтобы набрать взять полотенце, смоченное холодной водой. Когда он вернулся, он сел на стул и сказал:—Куроми, убери руки. Тебе станет легче, — она отрицательно мотнула головой из стороны в сторону. Она не хотела убирать руки не потому что ей было больно. Она не хотела, чтоб он видел, как она плачет. Она сама взяла с его рук влажное полотенце и скорее приложила к глазам. —С-спасибо, — ответила Куроми почти шёпотом.—Может тебе дать воды? Позвать врачей? Как я могу помочь тебе? — спросил он. Куроми отрицательно мотнула головой. Она ощутила, как на её плечи легли руки Куроканши. Она всё ещё сдержала тряпку у глаз, хотя горел только левый. Из него сочились слёзы, и Куроми не могла остановить их горячий поток.—Я в порядке, — тупо ответила Куроми, зная, что этому он не поверит. Куроканши недоверчиво чуть сощурил глаза:—Ты уверена? — Куроми ответила утвердительно, но не нашлась с ответом:—Н-наверное, это из-за… — на языке так и крутилось: "из-за решительности…" Но в её договоре написано, что она не имеет права разглашать об экстракте решимости или об экспериментах. "Но это же должно было быть без последствий. Почему именно сейчас?.." — подумала она, как тут Куроканши подтянул её к себе и обнял. Куроми посмотрела на него, впервые не решаясь ответить на объятия. "Не твой. И твоим не будет…" — внезапно Куроми посетила мысль. Что если бы на её месте была другая девушка? Девушка не обременённая клятвой верности стране, не положившая свою жизнь на гранитный алтарь, как жертву ради… Ради аморфного, неточного, но неумолимого будущего. Она продала свою жизнь, чтобы ей было что предложить королю. А вместе с жизнью, она отказалась от пути простых смертных. Тех, кто может любить, кто может быть свободен, кто проживёт свой век, отработает и уйдёт на покой. А её вечная жизнь навсегда останется здесь, в стенах замка. Вечность это же чертовски долго!.. И она стала понимать это только сейчас: "Я бессмертна. Я живу жизнью бога, но любовь божественному противоестественна³…"

  "Хотела бы я, чтоб у меня был выбор, но его нет", — с горечью подумала Куроми. Как она ушла из квартиры Куроканши она не знала. Кажется, отговорилась, что пойдёт домой и выспится. Он не хотел её отпускать, но она настояла. Высказала желание уйти лишь чуть жёстче, и он отпустил, ощущая, что дело не в её желании. Ей нужно уйти. Она оставила деньги за урок и ушла, пожелав спокойной ночи. Сократив путь через Ящик Пандоры, Куроми оказалась в своей квартире, сразу на кухне, объединённой с гостиной. Она лихорадочно включила свет, два раза промахнувшись мимо переключателя и ударившись пальцами об стену. Она вытащила из ящика над столешницей снотворное, надеясь, что усталость и снотворное свалят её с ног, и она не будет ощущать во сне эту боль, а у утру всё пройдёт. Как всегда проходит.

  Она пронеслась мимо с пачкой, зашла в ванную и застыла перед прямоугольным зеркалом над раковиной. Потом медленно подошла к зеркалу и отодвинув мокрый локон волос с левого глаза, превозмогая боль, открыла его. Её глаз объяло серое пламя. И хоть боль была уже не такой острой, она продолжала ныть и напоминать о себе. А ныла она противно, настойчиво. Настолько упрямо, что Куроми посетила мысль взять кинжал Джокера и выковырять левый глаз из глазницы. В руках она с силой сжимала баночку со снотворным, но вместо этого, она стояла перед зеркалом и говорила с пустотой:—Я не… Я не собиралась… Я не забыла… Гм-м-мх. Нет, прекрати! И не подумаю, больше не подумаю! — и как будто услышав это, боль стала исчезать. Медленно уходить, постоянно оглядываясь, чтобы убедиться, что Куроми уяснила урок. Она полностью исчезла, и только после этого, Куроми позволила себе рухнуть на колени и расплакаться, как малое дитя, чтобы выразить отчаяние и бессилие. —Это было предупреждение… В следующий раз оно убьёт меня… — она приподнялась, проглотила пару таблеток и запила водой из под крана. После прошла к своей кровати в другой маленькой комнате и забылась глубоким, но тревожным сном.

   Тем же временем в коридорах замка.—Что я делаю? Что я делаю? — в странном бреду повторял старший регент. Он спешно потушил тандем, который запустил, но он уже и не помнил точно как и с какой точно целью. Ведь разве мог он запустить его, чтобы помешать Куроми? Разве мог позволить себе причинить боль своему товарищу из личных мотивов? Теперь и он не знал точный ответ на этот вопрос. Что-то было не так. И быто не так уже давно, но сейчас это как никогда бросалось в глаза.—Это не похоже на помощь… Я причиняю ей боль с помощью тандема, который должен был служить иной цели… — сидя на подоконнике, он посмотрел на свои руки под лунным светом:—Я опасаюсь Гарпии, но это не даёт мне права делать Куроми больно. Должно бы уже давно признать, что я выйграл бой, но проиграл войну… Мне так жаль… Ты не простишь меня за это, Ангел…

(1 Омут Памяти - вымышленный волшебный предмет из Гарри Поттера, позволяющий заглянуть в свои и чужие воспоминания и мысли через неглубокую каменную чашу.)

(2 «Трава у дома» — песня Владимира Мигули на стихи Анатолия Поперечного. Наибольшую известность получила в исполнении группы «Земляне»

(3 «…любовь божественному противоестественна» - строчка из песни "Легенда о богине гроз" от Pyrokinesis)