Глава 63. Сквозь призму страха.

Оливия замерла, словно кролик, попавший в свет фар. "Мышка!" – этот ласковый, прежде такой родной, зов сейчас резанул по ушам ледяным осколком. Превозмогая тошноту, подступающую к горлу, она медленно двинулась к лестнице. Каждый шаг отдавался в голове гулким эхом, предвещая неминуемую бурю.

Внизу, в полумраке гостиной, Пятый, или, вернее, Макс, стоял у распахнутой двери, ведущей в лес. Его лицо, обычно такое угрюмое, сейчас искажала гримаса напряжения и... торжества? Девушка похолодела. Что-то в его взгляде было чужим, зловещим.

— Мышка, помоги мне, — его голос звучал хрипло, будто он долго кричал. — Нужно убрать...это.

Оливия проследила за его взглядом и увидела: в дальнем углу лесной глуши, под раскидистой елкой, виднелся свежевскопанный холмик земли. Ее дыхание перехватило. Аглая. Сердце бешено заколотилось в груди, отбивая ритм ужаса и отчаяния.

Пятый подошел ближе, взял ее за руку. Его прикосновение, раньше такое желанное, сейчас вызывало отвращение.

— Я знаю, тебе тяжело, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. — Но ты должна мне помочь. Ради нас. Если ты действительно любишь меня, ты сделаешь это.

Слова звучали, как яд, просачиваясь в ее сознание. Он знал, как надавить, на что сыграть. Он всегда знал. И сейчас, используя ее чувства, ее привязанность, он пытался сделать ее соучастницей своего преступления, навсегда привязать ее к себе паутиной лжи и вины. Питерсон понимала, что это – переломный момент. Момент, когда она должна решить, кем она станет: жертвой или охотником.

Оливия упиралась, цепляясь грязными кроссовками за корни деревьев, но хватка Пятого была железной. Он тащил ее за собой, как марионетку, вглубь леса, туда, где сумрак сгущался, скрывая зловещие тайны, делая так, чтобы она не сбежала от него. Лопата противно билась о ее бедро, напоминая о той ужасной работе, которая ей предстояла. Запах прелой листвы и сырой земли усиливал тошноту, подкатывающую к горлу. Тело же - Пятый тащил другой рукой, применяя всю свою силу. Добравшись до раскидистой ели, Пятый бросил тело Аглаи на землю. Оливия отшатнулась, закрывая рот рукой. Лицо бывшей подруги было искажено гримасой ужаса, глаза широко раскрыты, будто она все еще видела своего убийцу.— Копай, — прошипел Макс, протягивая ей лопату. — Или хочешь, чтобы тело жило с нами?Питерсон задрожала. Он блефовал. Но могла ли она рисковать? Собрав всю свою волю в кулак, она схватила лопату. Земля была мягкой, податливой. С каждым ударом, с каждой горстью выброшенной земли, она чувствовала, как ее собственная душа опускается все ниже и ниже, погребенная под слоем вины и отчаяния. Слезы текли по ее щекам, смешиваясь с грязью. Она копала, копала, копала, пока пальцы не онемели, а спина не заболела от напряжения.Когда яма стала достаточно глубокой, Пятый заставил ее спустить туда тело Аглаи. Оливия зажмурилась, не в силах смотреть. Потом, по его приказу, она начала засыпать могилу, ком за комом, медленно, мучительно, запечатывая прошлое, запечатывая свою жизнь. Она стала такой же, как он. Монстром.

— Ненавижу тебя, — прошептала Оливия, бросая ком земли на бездыханное тело. Голос ее дрожал, но в глазах зажегся слабый огонек сопротивления. — Ненавижу за то, что ты сделал со мной.Макс усмехнулся, наблюдая, как она с остервенением засыпает могилу.

— Не стоит благодарности, милая. Я всего лишь показал тебе, на что ты способна. Ты всегда была слабой, Оливия. Просто я помог тебе это осознать.— Я не слабая! — вспыхнула она, швыряя лопату в его сторону. Инструмент с глухим стуком вонзился в дерево рядом с его головой. Харгривз даже не вздрогнул.— Тогда докажи, — спокойно произнес он, вытаскивая лопату из дерева и протягивая ее обратно. — Досыпь до конца. Докажи, что ты не просто трусливая девчонка, боящаяся собственной тени. Докажи, что ты можешь быть такой же, как я.Девушка колебалась. Внутри бушевала ярость, смешанная со страхом и отвращением. Она ненавидела его, ненавидела себя, ненавидела все происходящее. Но что-то внутри нее сломалось, точнее изменилось. Она подняла лопату и продолжила засыпать, с каждым ударом все больше погружаясь в бездну отчаяния и безысходности. Слова Пятого, словно отрава, проникали в ее сознание, отравляя ее душу. Она действительно боялась. Боялась стать такой же, как он. Но, возможно, было уже слишком поздно.

Закончив, Оливия оперлась на лопату, тяжело дыша. Могила выглядела небрежно и недостаточно глубокой, чтобы скрыть правду. Она чувствовала себя выжатой, опустошенной. Но в глазах Харгривза читалось довольство.

— Хорошая девочка, — промурлыкал он, приближаясь к ней. — Видишь, ты можешь быть сильной, когда захочешь.Он попытался обнять ее, но она отшатнулась, словно от прокаженного. Прикосновение его рук вызывало дрожь отвращения.

— Не трогай меня, — прошипела она, с ненавистью глядя ему в глаза. — Никогда больше.

Пятый усмехнулся.

— Не зарекайся, мышка. Ты же знаешь - мы теперь связаны навсегда.  И к тому же у нас есть один общий секрет.

Его слова повисли в воздухе, словно пропитанная ядом паутина, опутывая ее разум. Оливия ощутила, как надежда, едва затеплившаяся в ее душе, гаснет под натиском этой зловещей правды. Общий секрет. Клеймо соучастницы. Петля, затянутая на шее ее совести. Она смотрела на него, словно на воплощение кошмара, осознавая, что Макс стал ее тюремщиком, а лес - ее вечной темницей.

"Связаны навсегда". Фраза эхом отдавалась в голове, превращаясь в леденящий душу приговор. Она пыталась откреститься от этой связи, как от проказы, но знала, что ее руки запятнаны той же грязью, что и его. Она соучастница, даже если ее воля была сломлена. И этот факт раскаленным железом выжигал ее изнутри.

"Теперь, когда мы научились летать по воздуху, как птицы, плавать под водой, как рыбы, нам не хватает только одного: научиться жить на земле, как люди". Не хватало ей, а он как раз жил.

—Пойдем домой, малышка, - пролепетал он, выхватив у неё лопату и взяв ту крепко за руку. —У меня ещё много планов на тебя.

Девушка отвернулась и побрела прочь от могилы с ним, подальше от преступления в лесной глуши. Ветки хлестали по её лицу, словно пытаясь образумить, вернуть в реальность, где есть еще шанс на спасение. Но бежать было некуда. Прошлое настигнет ее, подобно злобному псу, не даст забыть, кто она теперь. А лес будет вечным напоминанием о том, что она сделала, что позволила сделать с собой. Дорога домой казалась бесконечной, каждая тропинка - дорогой в ад.

Когда они вошли в дом, ее встретила тишина, давящая и зловещая. Дом, некогда казавшийся уютным гнёздышком, будто оскалился, превратившись в склеп.

«Кажется в этом доме мне и предстоит состариться...»

                                               ***

Телевизор мерно гудел, извергая на экран калейдоскоп чужих жизней, но Оливия их не видела. Перед ее внутренним взором плясали тени леса, мелькали бледные мертвенные пальцы Аглаи, и стояло торжествующее лицо Макса. Фильм — комедия, кажется — звучал как издевка, фальшивым смехом вторгаясь в ее личный ад. Она сидела, скованная невидимыми цепями вины, не в силах пошевелиться, словно муха, запутавшаяся в липкой паутине кошмара.

Пятый, откинувшись на спинку дивана, лениво жевал попкорн, изредка бросая на нее довольные взгляды. Он был доволен собой, как удав, проглотивший кролика. Его спокойствие обжигало сильнее любого крика. Питерсон чувствовала себя куклой в его руках, марионеткой, пляшущей под его зловещую дудку. А он — ее личный демон, навеки привязавший ее к себе жуткой клятвой молчания.

Ее душа, словно птица с подбитыми крыльями, металась в тесной клетке отчаяния. Она пыталась найти выход, зацепиться за соломинку надежды, но каждый раз натыкалась на глухую стену вины. "Связаны навсегда" — слова Макса звучали погребальным звоном, отмеряющим секунды ее свободы.

                            Связаны. Связаны. Связаны.

Девушка смотрела на экран, но видела лишь отражение своего искаженного лица, лица соучастницы, лица жертвы, лица, запятнанного грязью общей тайны. Она знала, что никогда уже не будет прежней. Лес украл ее душу, Макс съел ее сердце, а Аглая... Аглая станет вечным призраком, преследующим ее до конца дней. И смех на экране звучал все громче, все безумнее, превращаясь в саркастический хохот судьбы, обрекающей ее на вечное прозябание в этом проклятом доме, в этой проклятой жизни.

Оливия вздрогнула, словно от удара током. —Хватит, – выдохнула она, с трудом сдерживая рвущийся наружу крик.— Тебе не кажется, что слишком весело для такого дня? — ее голос дрожал, как осенний лист на ветру. Макс перевел на нее пустой взгляд.

— А что, мы должны рыдать и посыпать голову пеплом? —Глупости. Жизнь продолжается, мышка. Просто теперь у нас есть маленький...секрет, который делает нас семьей.

"Семьей". Это слово прозвучало как похоронный марш. Питерсон почувствовала, как внутри все обрывается.

— Мы не семья! Ты убийца, а я...я... — она замолчала, не в силах признаться даже себе, кем она стала. Пятый усмехнулся, обнажив хищный оскал.

— Ты моя тень, крошка. Мое отражение в кривом зеркале. Ты такая же, как я. Просто еще не осознала этого. Но я помогу тебе. —Мы вместе погрузимся в этот омут беззакония, моя дорогая. Что посеешь, то и пожнёшь

—Помнишь поговорку, глупышка? А теперь сиди тихо и не мешай смотреть мою любимую комедию.

Девушка вздрогнула, когда Пятый, хрустя попкорном, протянул ей горсть. Её тошнило от одного его вида, от его прикосновений. Она даже не удостоила его взглядом.

– Не разочаровывай меня, мышонок, – проворковал Макс, наклоняясь к ней. – Думал, мы станем ближе после сегодняшнего... У нас же теперь одна кровь на двоих.

– Не смей так говорить! – прошипела она, стараясь сдержать рвущийся наружу крик.– Нет никакой «одной крови». Ты убийца, а я... я просто... жертва. Да, жертва! И Я ПРИЗНАЮ ЭТО.

Пятый расхохотался, запрокинув голову. Смех его звучал как скрежет металла, резал слух, вымораживал душу. – Жертва? О, нет, Мышка. Жертвы не закапывают тела в лесу.

—Ты – мой верный помощник. Мой соучастник. Мы теперь как Ромео и Джульетта, только с более брутальным финалом. —Знаешь, разница между святым и грешником - в наличии сообщника.

Оливия обхватила голову руками, стараясь заглушить его слова, словно удары колокола, отсчитывающие время до ее погибели. – Я... я расскажу все полиции! Я признаюсь! – выкрикнула она, надеясь, что хотя бы эта угроза заставит его отступить.

– Расскажешь? – Пятый скривил губы в усмешке. – И что ты им скажешь?

«Я помогала закапывать труп, но я не виновата, меня заставили»? - поддразнивал он её, коверкая голос маленькой девчонки.

—Думаешь, тебе поверят? Хаха. Нет, Мышка. —Мы вместе утонем в волнах правосудия, обнявшись, словно два утопленника.

—И знаешь что? Мне даже нравится эта мысль.

—Но только с тобой рядом, моя "родственная душа".

— А что скажут твои дорогие родители, узнав, что их невинная дочурка по уши влезла в криминальное болото? Представляю их лица. —Удар хватит обоих, не сомневаюсь. «Не убивай их, Оливия. Не будь такой жестокой, как я.»

Его слова были кинжалом, вонзившимся под ребра. Родители... Это была её ахиллесова пята, самое уязвимое место. Она готова была отдать все что угодно, лишь бы оградить их от этого кошмара, от знания правды.

— Ты... ты чудовище, — прошептала она, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Возможно, — равнодушно пожал плечами Макс. — Но ты — чудовище, которого создал я. И теперь мы вместе будем танцевать на костях наших жертв, рука об руку, до скончания веков. —Такова новая реальность, моя дорогая. Привыкай.

Он замолчал, возвращаясь к попкорну и своему любимому фильму, словно ничего не произошло. А девушка сидела, парализованная ужасом, и понимала, что попала в клетку, из которой нет выхода. Клетка захлопнулась навсегда, и ключа от неё уже не найти. Она могла лишь ждать своей участи, как бабочка, приколотая к доске коллекционера, безвольно трепеща крыльями под взглядом своего палача.

"Тварь ли я дрожащая или право имею.." Родион Раскольников.

Она точно знала, что тварь. (Извините, старшие классы дают о себе знать. Спасибо Достоевскому. Если что фраза из романа «Преступление и наказание».)

                                               ***

Телевизор продолжал извергать потоки бессмысленного света и звука, пока Макс, как голодный зверь, пожирал попкорн. Его рука, словно назойливый паук, заползла на плечо Оливии, затем скользнула ниже, к груди. Прикосновения были мерзкими, липкими, будто слизь улитки на нежной коже. Она чувствовала, как его пальцы, словно пиявки, впиваются в плоть, оставляя за собой лишь отвращение и желание вырваться. Тело будто окаменело, превратившись в безвольную куклу, не способную ни на протест, ни на сопротивление. «Просто терпи, просто терпи», — билось в голове, словно сломанная пластинка.

Комната наполнялась гнетущей тишиной, нарушаемой лишь хрустом попкорна и монотонным бормотанием в телевизоре. Питерсон ощущала себя бабочкой, приколотой булавкой к энтомологической доске, беспомощно трепещущей в агонии. Каждый его жест, каждое прикосновение было подобно удару хлыста, оставляя рубцы на душе. Внутри все кричало, молило о пощаде, но снаружи оставалась лишь каменная маска безразличия.Его дыхание обжигало шею, как дыхание дракона, готового пожрать ее целиком. Она чувствовала, как ее собственное "Я" растворяется в этом кошмаре, превращаясь в тень, в эхо былой личности.

"Я - ничто, я - никто," - шептали голоса в голове, заглушая остатки воли.

Пальцы Пятого, словно ледяные змеи, продолжали ползать по телу, оставляя за собой лишь ожоги отвращения. Девушка чувствовала, как ее сознание ускользает в темные уголки разума, в надежде спрятаться от этой мерзости.

"Здесь меня нет, меня здесь нет," - твердила она себе, словно мантру, пытаясь отгородиться от происходящего.

Телевизор продолжал звучать, словно насмехаясь над ее мучениями. В этой вакханалии бессмысленного развлечения она была одна, брошена на произвол судьбы, заперта в клетке собственного тела.

"Когда же это закончится? Когда я смогу вдохнуть полной грудью?" - этот вопрос застрял в горле, подобно кости, которую невозможно проглотить.