Глава 19

Тишина, последовавшая за откровением Джинни, была оглушительной. Она висела в воздухе, густая и тяжелая, наполненная отзвуками только что произнесенных слов. Гермиона сидела, не в силах пошевелиться, ее сознание пыталось переварить чудовищную картину предательства и ту холодную, безжалостную справедливость, что стала ответом на него.

И сквозь этот хаос из стыда, гнева и щемящей благодарности прорвался тихий, смущенный голос Джинни.

— Я просто... по приколу, если честно, с ней ерничаю, — произнесла она, глядя на свои руки. — На самом деле я ее очень ценю. И уважаю. После всего что она сделала. Просто не всегда показываю.

Эти слова, такие простые и искренние, словно поставили последнюю точку. Они не оправдывали Беллатрикс, не делали ее святой. Она просто признавала ее силу, ее позицию. И ее право быть той, кем она была.

И этого было достаточно.

Внезапное, острое желание поднялось из самой глубины Гермионы, сметая все остальные мысли, все сомнения, всю тяжесть. Оно было таким ясным, таким неоспоримым, что не оставляло места для вопросов.

Ей нужно было ее видеть. Не завтра. Не когда-нибудь. Сейчас. Сию же секунду.

Она подняла голову. В ее глазах, еще минуту назад потухших от шока, теперь горел огонь.

— Я должна увидеть ее, — проговорила Гермиона, и ее голос был тихим, но абсолютно твердым. В нем не было истерики, не было паники. Была лишь непреложная необходимость. — Сейчас же.

Она должна была стоять перед ней. Дышать с ней одним воздухом. Просто быть рядом. Не для того, чтобы задавать вопросы или искать ответы. А чтобы просто существовать в одном пространстве с женщиной, которая когда-то, в самый темный для нее час, не просто пожалела ее, а встала на ее сторону со всей яростью и силой, на которую была способна.

Джинни смотрела на нее, и ее улыбка стала мягкой, понимающей, полной теплой поддержки. В ней не было удивления.

— Думаю, сейчас это необходимо, — просто сказала она, кивая. В ее словах не было ни тени иронии или сомнения. Только согласие.

Гермиона встала. Движения ее были немного скованными, будто она заново училась владеть своим телом после полученного удара. Она обошла стол и подошла к Джинни. Та тоже поднялась навстречу.

Они стояли друг напротив друга секунду, а затем Гермиона обняла ее. Крепко, по-настоящему, чувствуя под руками тонкую, но прочную ткань ее свитера и вдыхая знакомый запах духов.

— Спасибо, — прошептала Гермиона прямо ей в ухо, и в этом одном слове была целая вселенная – благодарность за правду, за поддержку, за этот вечер, что перевернул все с ног на голову. — Спасибо тебе за все.

Джинни похлопала ее по спине. — Да ладно, — буркнула она, но в ее голосе слышалась теплота. — Иди. А я тут приберу за нами.

Гермиона кивнула, отступила на шаг и, не говоря больше ни слова, развернулась и вышла из кухни.

Она не пошла, она почти побежала в свою комнату, сбросив с себя пропахший вином свитер, смывая с кожи остатки вечера, что теперь казался далеким и незначительным. Она наспех натянула чистое платье – мягкое, темное, простое, не для кого-то, а для себя, для этого момента. Ее пальцы слегка дрожали, застегивая пуговицы, но внутри царила странная, хрустальная ясность.

Стоя посреди комнаты, она закрыла глаза, отбросив все лишние мысли. Мысленный образ был ясен, как никогда: их гостиная, паркет под ногами, запах воска и старых книг. Она сконцентрировалась на этом образе, впитала его в себя, почувствовала его физически, позволила ему стать якорем в бушующем море эмоций.

Мир сжался, вывернулся наизнанку в знакомом, но от этого не менее удушающем вихре трансгрессии. Давление, темнота, ощущение полета и падения одновременно. И щелчок.

Она стояла в знакомой гостиной. Воздух был неподвижным и прохладным. Особняк встретил ее не просто тишиной, а гробовым, безжизненным молчанием. Ни шагов на втором этаже, ни скрипа открывающейся двери кабинета, ни даже отдаленного шелеста страниц. Ничего.

Сердце у Гермионы упало, прежде чем она успела что-либо осознать.

Почти сразу же с тихим хлопком появился Пипси. Его большие глаза смотрели на нее с обычной преданностью, но в них читалась и тень беспокойства.

— Госпожа! — проскрипел он, низко кланяясь. — Пипси рад видеть вас! Но... великой госпожи нет дома. Она...еще не возвращалась.

Слова домовика ударили в нее физической силой, словно разряд тока, парализующий и обжигающий. Ее тело, еще секунду назад наполненное решимостью и странным предвкушением, вдруг стало тяжелым и ватным.

— Не... возвращалась? — переспросила она глухо, не веря своим ушам. Она машинально взглянула на массивные напольные часы в углу зала. Стрелки показывали далеко за полночь. Поздний час. Беллатрикс, чей распорядок был выверен до педантичности, чье присутствие в доме после заката было таким же незыблемым, как стены особняка, но ее не было.

Пипси что-то еще бормотал, извиняясь, предлагая чай, но Гермиона уже не слышала. Она медленно, как автомат, прошла в библиотеку. Ее планы, ее порыв – все это разбилось о простую, непреложную реальность пустого дома.

Она села на стул и закрыла глаза. Теперь холод дерева просачивался сквозь тонкую ткань платья. Она обхватила локти ладонями, пытаясь согреться, но холод шел изнутри.

Ожидание. Оно легло на ее плечи тяжелым, неподъемным грузом. Каждая секунда, отмеряемая тиканьем часов, тянулась мучительно долго. Куда она могла уйти? Почему не вернулась? После того вечера в ресторане, после ее истерики на балконе, после всего... Может, она просто устала? Устала от нее, от ее амнезии, от ее метаний, от этой бесконечной драмы?

Тревога, острая и липкая, начала подползать к горлу, сжимая его тисками. Она вглядывалась в темный прямоугольник окна, пытаясь разглядеть в ночи движение, услышать знакомый щелчок трансгрессии. Но снаружи была лишь непроглядная тьма и тишина.

Она сидела и ждала. Одна в огромном, молчаливом доме, с новой, обжигающей правдой в сердце и леденящей душу пустотой вокруг. И с каждой проходящей минутой решимость, с которой она сюда примчалась, медленно, но, верно, начинала растворяться в едком, горьком растворе страха и неуверенности.

Следующий час стал для Гермионы настоящим испытанием на прочность. Тиканье часов в библиотеке превратилось в настоящую пытку, каждый щелчок отзывался эхом в виске, отсчитывая секунды ее нарастающей тревоги. Она пыталась читать, но буквы плясали перед глазами, не складываясь в слова, а смысл упрямо ускользал, оставляя после себя лишь горький осадок недоумения.

Наконец, не в силах больше выносить это гнетущее бездействие, она поднялась со стула. Ее тело, затекшее и одеревеневшее от напряжения, протестовало каждым мускулом, но разум требовал хоть какого-то выхода, хоть какой-то иллюзии контроля. Она прошлась вдоль бесконечных стеллажей, ее пальцы бесцельно скользили по корешкам книг, ощущая шершавость кожи, холодный сафьян, шелковистую бумагу обложек.

И тут ее взгляд, отточенный годами академической педантичности, выхватил из идеального порядка досадный, режущий глаз хаос. Несколько томов стояли не на своих местах, нарушая стройную систему, которую она сама когда-то и выстроила. «Искусство окклюменции» Элфрика Обскура затесалось между трудами по древним рунам, а мрачный фолиант «Песни Пожирателей Смерти» притулился по соседству с безобидными исследованиями по истории магической ботаники.

Это был крошечный изъян, ничтожный сбой в отлаженной механике особняка, но в ее нынешнем состоянии он показался символом всеобщего распада, трещиной в привычной реальности. И она с жадностью ухватилась за эту возможность что-то исправить, вернуть хоть крупицу порядка в свой внутренний хаос.

Она принялась за работу с маниакальным рвением. Каждая книга была вынута, ее корешок бережно обметен легким взмахом волшебной палочки от невидимой пыли, а затем том занимал свое единственно верное место. Движения ее были резки и угловаты, в них читалась не аккуратность как библиофила, а отчаянная концентрация хирурга, зашивающего рану. Она выстраивала ряды, подравнивала, снова и снова проводила ладонью по шеренгам корешков, будто пытаясь сгладить неровности не только на полках, но и в собственной душе. В этом простом действии был свой, особый ритуал, медитативная попытка собрать по кусочкам рассыпавшуюся картину мира.

Но как только последняя книга встала на свое место, и на полках воцарился безупречный, геометрически выверенный порядок, внутреннее напряжение не исчезло. Оно лишь сжалось в ее груди в тугой, болезненный комок. Идеальный порядок вокруг лишь подчеркивал катастрофический беспорядок внутри. Она стояла, прислушиваясь к тишине, которая снова навалилась на нее, еще более громогласной и невыносимой после краткого затишья. Готовность снова сменилась мучительным ожиданием.

Она снова подошла к окну, прижавшись лбом к холодному, почти ледяному стеклу. За ним лежала непроглядная, густая тьма, поглотившая очертания сада, небо, весь внешний мир. Ночь казалась бездонной и безразличной, живым существом, которое не спешило выпускать из своих объятий того, кого она скрывала. В отражении стекла туманно проступало ее собственное лицо – бледное, с тенью усталости под глазами, искаженное внутренней бурей.

Взгляд машинально скользнул к массивным напольным часам в углу. Стрелки сложились в безрадостную картину: без двадцати три. Три часа ночи. Час, когда весь мир должен спать, когда улицы пусты, а дома тишина. Время, не предназначенное для возвращений.

И эта мысль, тяжелая и безжалостная, обрушилась на нее всей своей массой, растоптав последние остатки надежды. Она почувствовала, как подкашиваются ноги, и едва удержалась, ухватившись за подоконник. Неужели она опоздала? Неужели этот порыв, это озарение, пришедшее с такой ясной и болезненной силой, оказалось напрасным? Что, если все эти часы, проведенные в ожидании, лишь жест отчаяния, которому суждено остаться без ответа?

И тогда из самых темных, незащищенных уголков ее сознания стали выползать иные, куда более страшные образы. Не просто отсутствие. Не просто задержка. А нечто иное. Что, если Беллатрикс сейчас не одна? Что, если она где-то в другом месте, в другом обществе, и ее знаменитый, низкий и немного хриплый смех звучит для кого-то другого? Смех, который Гермиона в последнее время слышала все реже и который начинала считать своей редкой, драгоценной наградой. А может, дело обстоит еще хуже? Может, она снова окунулась в тот мутный поток, из которого ее когда-то с таким трудом вытащили? Может, темное прошлое, как прилив, настигло ее и унесло с собой, не оставив и следа?

Гермиона резко мотнула головой, пытаясь отогнать этих ядовитых, шипящих тварей, заползающих в ее сознание. Нет. Это было предательством. Предательством по отношению к той женщине, которую она, сама того до конца не осознавая, успела узнать. Начать понимать.

Нет, — с безмолвной яростью возразила она сама себе, сжимая пальцы на холодном дереве подоконника. — Беллатрикс не поступила бы так. Она не стала бы.

Она не стала бы. Потому что за все это время, сквозь колючую броню насмешек, сквозь язвительность и вечную готовность к словесной дуэли, Гермиона научилась различать контуры ее чудовищно сложного, но неукоснительного кодекса чести. Беллатрикс Блэк могла быть кем угодно – жестокой, непредсказуемой, циничной, но она не была лгуньей. И не была беглецом. Если бы она решила уйти, она сделала бы это открыто, с вызовом, глядя в глаза, а не украдкой растворившись в ночи. Эта мысль, холодная и твердая, как гранит, стала ее единственной опорой в коварных водах отчаяния.

Гермиона смахнула предательскую влагу с ресниц резким, гневным движением пальцев. Слезы были проявлением слабости, а слабость сейчас казалась непозволительной роскошью. Глубокий, неровный вдох наполнил легкие, принося с собой не облегчение, а лишь горьковатый привкус ночного воздуха и собственного бессилия.

Что ж, — пронеслось в ее голове с внезапной, стальной ясностью, заставляя ее закусить нижнюю губу до боли, — если сегодня я не смогла с тобой встретиться, я поговорю с тобой завтра.

Эта мысль не была капитуляцией. Это была не сдача позиций, а тактическая перегруппировка сил. Это была та самая, выстраданная ею за годы войн и лишений, упрямая решимость, что заставляла подниматься после каждого падения, скрепя сердце, стиснув зубы, сжимая в кулаке обломки своей веры. Она не отступала. Она лишь откладывала битву, давая себе время перевести дух, собрать рассыпавшиеся по щелям страха осколки мужества.

Она медленно выпрямила спину, расправила плечи, ощущая, как напряженные мышцы послушно подчиняются властному приказу разума. Взгляд ее, еще минуту назад туманный от отчаяния, стал собранным и твердым. Она взяла себя в руки – не нежным утешением, а суровой, безжалостной хваткой, снова и снова возвращая блуждающее сознание к единственной незыблемой цели: завтра.

Мир вокруг сжался, вывернулся наизнанку в знакомом вихре аппариции. Давление, темнота, ощущение выдернутой из-под ног опоры.

Она стояла в центре своей гостиной. Воздух здесь был другим – не прохладным и застывшим, как в особняке, а спертым, пахнущим одиночеством и пылью на неиспользуемых полках. Тишина здесь была своей, привычной, но от этого не менее гнетущей. Она не снимала платья, не гасила свет. Она просто стояла, глядя в темное окно.

Ночь отступала, уступая место рассвету, но внутри Гермионы не было света. Была лишь холодная, непоколебимая решимость. Завтра. Завтра она найдет ее. Завтра она все скажет. И ничто – ни страх, ни новые откровения, ни сама Беллатрикс Блэк – не помешает ей сделать это.