Глава 18

Морозный воздух был чистым, словно осколок хрусталя. Гермиона вышла из душного, пропитанного магией и бюрократией здания Министерства и с наслаждением вдохнула полной грудью. Вечерний Лондон зажигал огни, и каждый ее шаг по слегка подмерзшему тротуару отдавался в тишине ее собственных мыслей гулким эхом. Она решила идти пешком, оттягивая момент возвращения, не столько в дом, сколько в ту сложную, запутанную реальность, которая в нем ждала.

Ее пальцы в карманах пальто сжались в кулаки. Вопрос, который грыз ее изнутри все эти недели, снова поднялся из глубины, навязчивый и неумолимый: что она чувствует?

Это было больше, чем просто влечение. Влечение – это вспышка, краткий и яркий пожар, который легко потушить рассудком. То, что она испытывала к Беллатрикс, было другим. Это было медленное, глубинное течение, подводное и могучее, которое тянуло ее с необъяснимой силой. Оно жило не только в животе томным теплом при мысли о ней, но и в сжатии сердца, когда она видела тень боли в ее темных глазах. Оно было в странном умиротворении, которое она находила в ее молчаливом присутствии, в том, как ее тело узнавало ее шаги в коридоре еще до того, как она входила в кабинет.

Она боялась. Да, конечно, боялась. Не ее, не Беллатрикс, которая заново пыталась научить ее плавать с бесконечным терпением, которая готовила для нее ужин, чьи пальцы, когда-то державшие палочку для пыток, могли с такой нежностью поправить плед на ее плечах. Она боялась самой себя. Той части себя, которая, казалось, навсегда осталась в тех пяти потерянных годах. Той Гермионы, что была способна полюбить такую сложную, раненую, опасную женщину. Полюбить так сильно, что женилась на ней.

А что, если я не смогу? — шептал внутренний голос, полный сомнений. — Что, если та, прежняя я, была смелее? Сильнее? Что, если я ее разочарую?

Она вспомнила их общую спальню. Ту самую, от которой она шарахнулась в первый день. Теперь эта комната манила ее, как запретный плод. Манила памятью о близости, которая в ней жила. О том, как их вещи лежали вперемешку на туалетном столике, как ее книги соседствовали с ее темными, изящными безделушками. Это был не просто интерьер. Это была летопись их совместной жизни, высеченная в дереве и ткани.

И ее тело, ее предательское тело, оно не лгало. Оно помнило то, что забыл ее разум. При одном лишь взгляде на Беллатрикс по коже бежали мурашки, а в низу живота закручивалась та самая, знакомая теперь теплота. Оно буквально требовало ее прикосновений, тосковало по тому весу, уверенности, той силе, что исходила от этой женщины. Страх близости растаял, как утренний туман, смытый ясным светом, того, что ее тело физически ее узнавало. Она больше не боялась ее прикосновений. Она боялась того, как яростно она сама начала жаждать их.

Что ей сказать? Слова казались такими грубыми, такими неуклюжими, чтобы выразить эту кашу из страха, тоски, влечения и робкой, зарождающейся надежды. Она ведь ужасно поступала с ней.

Я не помню, как я тебя полюбила, — репетировала она в уме. — Но я чувствую, как это происходит заново. Каждый день. С каждым твоим взглядом.

Или проще: Мне страшно. Но мне еще страшнее представить, что тебя нет. Нет нас.

Она остановилась, упершись взглядом в яркие витрины книжного магазина, но не видя их. Правда была в том, что ей не нужны были готовые слова. Беллатрикс всегда понимала ее без них. Понимала ее панику, ее слезы, ее молчаливое отчаяние. Возможно, сейчас нужно было просто быть рядом. Сделать шаг. Не в пропасть, а навстречу. Принять ту связь, которая, казалось, жила глубже памяти – в самой крови, в душе.

Гермиона выдохнула, и ее дыхание превратилось в маленькое облачко пара в холодном воздухе. Она достала из кармана руки и посмотрела на обручальное кольцо на своем пальце. Оно уже не казалось ей чужим и враждебным. Оно было просто холодным металлом, который ждал, чтобы его согрели теплом живого чувства.

Она не знала, что скажет, когда её увидит. Но она знала, что войдет в ту самую, их общую спальню. Не как в логово врага, а как в свое пространство. Их пространство.

И, возможно, ее рука сама найдет руку Беллатрикс в темноте. И этого будет достаточно. Пока. Потому что некоторые вещи не требуют слов. Они требуют только смелости довериться тому, что чувствуешь кожей, сердцем, каждой клеткой своей души. Даже если разум еще отчаянно пытается выстроить логическую цепочку. Даже если прошлое – всего лишь тихая, затянутая шрамами пустота.

Будущее же было теплым, живым и пугающе реальным. И звало ее.

Гнев подступал к горлу едкой, горькой волной. Гермиона шла быстрее, почти бежала, впиваясь каблуками в промерзшую землю, словно пыталась растоптать собственное бессилие. В ушах стоял оглушительный гул, не городского шума, а внутреннего, полного ярости и презрения. Прежде всего – к самой себе.

Сколько можно? — шипел изнутри ядовитый, неумолимый голос. — Ты прошла через войну. Ты смотрела в глаза смерти. Ты выдержала боль, от которой сходят с ума. Твою плоть рвали заклятья, а душу – страх. И что теперь?

Теперь – это бесконечные метания, панические атаки в духоте ресторана, слезы, пролитые в подушку, и этот вечный, изматывающий вопрос: что я чувствую? висящий в воздухе, как удушливый смог. Она вела себя не как Гермиона Грейнджер, а как капризный, испуганный ребенок, заблудившийся в лесу. Это бесило. Унижало. И раздражало до глубины души.

Соберись, черт возьми, — приказала она себе, сжимая виски так, что в глазах потемнело. — Соберись. Ты не та, кто позволяет эмоциям диктовать правила. Ты та, кто раскладывает их по полочкам, и изучает, как сложное заклинание, и находит решение.

Мысли, наконец, начали обретать острые, четкие грани, прорезая вату паники. Да, она не помнила. Пять лет – вырванные страницы из книги ее жизни. Но она не была беспомощной. Она была исследователем. Аналитиком. И перед ней лежала самая сложна и самая важная задача – восстановить картину собственного прошлого. Не для того, чтобы слепо вернуться в него, а чтобы понять. Понять, кем она была. И, возможно, решить, кем хочет стать теперь.

Отношения с Беллатрикс. Они не могли быть построены на зыбком песке. Они должны были стоять на фундаменте. И если она его разрушила, она сделат все, чтобы выстроить его заново, даже если этот фундамент придется выстраивать заново, камень за камнем.

Для этого нужны были детали. Кусочки пазла, разбросанные по их общему дому, по словам друзей, по ее собственным, смутным, едва уловимым ощущениям. Она ловила их интуитивно – тепло, разливавшееся в груди при звуке ее шагов, странное чувство защищенности, когда та накрывала ее плечи своим пиджаком, вспышку чего-то горячего и ревнивого при виде ее полуобнаженного тела в бассейне. Но интуиции было мало. Ей нужны были факты.

Она замедлила шаг, дыхание выравнивалось, вырываясь на морозный воздух ровными облачками. План начал вырисовываться в ее голове, холодный и методичный, как стратегия перед битвой.

Во-первых, дом. Это была не просто недвижимость. Это был архив их жизни. Она почти не смотрела на него как на источник информации. Нужно было провести настоящую инвентаризацию. Пересмотреть каждую книгу в их общей библиотеке – какие страницы были зачитаны до дыр, на каких остались ее пометки на полях? Изучить фотографии – не просто снимки, а позы, взгляды, расстояние между ними на этих фотографиях. Проверить содержимое шкафов, ящиков комода. Не из праздного любопытства, а как археолог, ищущий артефакты, способные рассказать о культуре и быте исчезнувшей цивилизации — цивилизации под названием «они».

Во-вторых, друзья. Но не их общие, осторожные версии событий. Нет. Нужно было поговорить с каждым по отдельности. С Гарри – о работе, о том, как они взаимодействовали в Министерстве. С Драко – о тех самых светских раутах, где они впервые появились как пара. С Невиллом – возможно, о чем-то более личном, о чем он, с его врожденной чуткостью, мог знать. Каждый из них держал в руках свой фрагмент мозаики. Ну и конечно расспросить о всем этом вместе взятом – Джинни.

В-третьих, и это было самое страшное и самое необходимое, – сама Беллатрикс.

Перестать видеть в ней только источник своей боли и растерянности. Начать задавать вопросы. Не "почему я тебя не помню?", а "какой я была?". "Что мы любили делать вместе?". "О чем мы спорили?". "Что я говорила тебе в тот день, когда мы купили это кольцо?". Смотреть в ее глаза, когда она будет отвечать. Ловить малейшие изменения в голосе, в выражении лица. Искать в ее словах улики.

И последнее. Перестать бороться с собственным телом. Принять его реакции как данные, как подсказки. Если оно тянется к ней – значит, в этом есть глубокий, выстраданный смысл. Если ее сердце замирает от ее прикосновения – значит, мышечная память хранит то, что стерло сознание.

Она подошла к своему дому. Нужно успокоиться. И заодно придумать план, как вернуться в их общий дом.

Гермиона расправила плечи. Девушка, прошедшая войну, возвращалась в бой. Только на этот раз поле битвы находилось в лабиринтах ее собственной памяти, а оружием должны были стать не заклинания, а терпение, логика и та самая, дотошная внимательность, которая всегда была ее главной силой.

Она толкнула тяжелую дверь. В прихожей было как всегда темно и тихо.

Начнем, — тихо сказала она себе, переступая порог. Действовать. Не ждать, пока память снизойдет как благодать. Искать ее. Выцарапывать из каждого угла, из каждого взгляда, из каждого биения собственного, предательского сердца.

Гермиона пошла прямиком в ванную комната. Ей был необходим горячий душ, чтобы смыть тяжесть этого чертового дня.

Горячая вода хлестала упругими струями, смывая с кожи липкий налет минувшего дня – пыль Министерских коридоров, запах старого пергамента и тягостную усталость, въевшуюся в кости. Гермиона стояла, закрыв глаза, позволяя каплям, словно крошечным молоточкам, выбивать из мышц напряжение и тот осадок беспокойства, что копился с самого утра. Она мыла голову с особым усердием, словно могла с шампунем смыть и клубок противоречивых мыслей, застрявший в сознании.

Обернувшись в мягкий, ворсистый халат, пахнущий свежестью и лавандой, она вышла из ванной, ощущая легкий пар, последовавший за ней. Влажные волосы тяжелым грузом лежали на плечах. В доме царила тишина, но теперь, когда Гермиона разобралась в себе она не угнетала.

Она направилась на кухню со смутным намерением заварить чаю, как вдруг в тишине прозвучал резкий, настойчивый звонок в дверь. Сердце на мгновение екнуло, нарисовав в воображении высокую, статную фигуру в дверном проеме. Но нет, Беллатрикс никогда не звонила – она появлялась бесшумно, как тень.

Гермиона затянула халат потуже и пошла открывать.

На пороге, окутанная морозным маревом, стояла Джинни. Щеки ее пылали румянцем, словно ее только что щипнул за них ноябрьский ветер, а рыжие волосы были растрепаны под капюшоном темно-зеленого плаща. От нее веяло холодом, снегом и безудержной энергией.

— А вот и я! — выдохнула Джинни, ее голос прозвучал радостно и громко, нарушая вечернюю тишину дома. Не дав Гермионе опомниться, она шагнула вперед и обняла ее, крепко, пахнув морозным воздухом и сладкими духами с ноткой ванили.

Гермиона на мгновение застыла, затем ответила на объятия, с неожиданной жадностью принимая это простое, теплое человеческое прикосновение. Оно было таким непохожим на сдержанную, мощную ауру Беллатрикс – беззаботным, солнечным, прямым.

— Джин, — прошептала Гермиона, отстраняясь и пропуская ее внутрь. — Я так рада.

— Сюрприз-сюрприз, — весело парировала Джинни, сбрасывая плащ и развешивая его на вешалке. Ее движения были быстрыми и точными. — Чувствую сегодня тебе особенно нужно расслабиться. — Она подняла руку, в которой был пакет. Оттуда донесся соблазнительный звон стекла о стекло.

Гермиона невольно улыбнулась. — Уже слышу, — кивнула она на пакет. —Этот многообещающий звук.

— Лучший из возможных, — с таинственным видом подтвердила Джинни и проследовала на кухню, чувствуя себя здесь как дома. Она поставила пакет на массивный деревянный стол с таким видом, будто совершила великое деяние. — Красное, сухое, с того самого виноградника, о котором ты мне когда-то рассказывала. Помнишь? В Южной Франции?

Гермиона покачала головой, легкая тень сожаления скользнула по ее лицу. — Нет, — призналась она тихо. — Не помню.

На лице Джинни на мгновение мелькнуло смущение, но она тут же отмахнулась, доставая из шкафа два бокала без суетливой помощи магии. — Ничего. Сейчас вспомнишь. Или я тебе расскажу во всех красках. Иногда это даже интереснее.

Она ловко вытащила из пакета бутылку – темное стекло, элегантная этикетка. Поставила ее на стол с торжествующим стуком.

И в этот момент, глядя на ее беззаботную улыбку, на этот простой бытовой жест – бутылка вина на кухонном столе после трудного дня, Гермиону осенило. Джинни. Она же была здесь все эти годы. Она была частью ее жизни, частью того круга, что сформировался после. Она видела все — первые неловкие встречи, становление этих странных, немыслимых отношений, ссоры и примирения. Она была не просто подругой. Она была живым свидетелем. Ходячей, дышащей летописью тех самых пяти лет.

И сейчас, с сияющими глазами и бутылкой вина в руках, она была не просто гостьей. Она была тем самым кусочком пазла, который сам пришел к ней в руки. Возможностью узнать историю не из уст самой Беллатрикс, полной боли и страсти, и не от Гарри, с его вечной озабоченностью, а от кого-то более простого, более земного. От подруги.

— Расскажи мне, — тихо сказала Гермиона, ее пальцы обхватили теплую чашку с чаем, который она так и не успела заварить. Она смотрела на бутылку, затем на Джинни. — Не о войне. Не о политике. Расскажи мне обо мне, о нас. Обычные вещи. Как все это... начиналось между мной и Беллатрикс?

Джинни замерла с пробкой в руках, ее улыбка стала мягче, понимающей. Она кивнула, и в ее глазах вспыхнули огоньки воспоминаний.

— Хорошо, — сказала она. — Но только после первого бокала. Некоторые истории требуют правильного настроения.

Аромат расплавленного сыра, острого томатного соуса и свежей выпечки постепенно заполнил кухню, вытесняя стерильную атмосферу одиночества. Заказная пицца, огромная и щедро уложенная начинкой, лежала на большом деревянном столе, словно символ простых, земных радостей, в которых Гермиона отчаянно нуждалась.

Терпкий аромат винограда и дуба смешался с запахом пиццы, создавая странно гармоничный букет.

— Ну что, подруга, — Джинни наполнила оба бокала темно-рубиновой жидкостью, поймавшей отсвет теплой кухонной люстры. Она протянула один из них Гермионе. Ее взгляд был прямым, теплым, лишенным той жалости, что так тяготила Гермиону в глазах других. — За тебя. За то, чтобы ты нашла ответы. Или, — она чуть хитро прищурилась, — за то, чтобы научиться жить с вопросами.

Хрусталь звонко, по-праздничному, встретился. Звон был ясным и очищающим, словно отсекающим все лишнее. Первый глоток вина разлился по горлу приятной теплотой, давая телу умиротворяющую тяжестью, смягчая острые углы тревоги.

И они заговорили. Сначала о пустяках – о работе Джинни в отделе магических игр и спорта, о последнем скандале с задержкой поставки метел, о новом рецепте брауни от миссис Уизли. Это был легкий, ни к чему не обязывающий разговор, который помогал Гермионе заново ощутить ту самую нормальность, которой ей так не хватало.

А потом, когда первая половинка пиццы исчезла, а в бокалах заметно поубавилось, Джинни откинулась на спинку стула, обхватив свой бокал обеими руками.

— Они нихрена тебе не рассказали? — спросила она, глядя на вино, будто вчитываясь в его глубину. — Гарри, Драко... Рон.

— Отрывками, — честно призналась Гермиона. — Как будто читаю учебник по истории с вырванными страницами. Я знаю факты. Но не чувствую... контекста.

Джинни кивнула, понимающе. — Факты – это скучно. Любовь – она не в фактах. Она в деталях. В дурацких мелочах.

И она начала говорить. Не хронологически, не выстраивая стройную линию, а хаотично, как припоминает – яркими, живыми вспышками.

— Помню, как вы впервые появились вместе на вечеринке у Флитров. Все, конечно, обделались. Смотрели на вас, как на пришельцев. А вы... вы стояли в углу, и Беллатрикс что-то говорила тебе на ухо, а ты засмеялась. Не так, как обычно – сдержанно, в ладошку. А громко, от души, закинув голову. И я впервые подумала: Черт, да она же счастлива. По-настоящему.

Гермиона слушала, затаив дыхание. Она не помнила этого. Но в ее груди что-то слабо и трепетно отозвалось на этот образ.

Истории лились одна за другой, смешные, нелепые, трогательные. Джинни рассказывала, как они вдвоем перекрашивали стены в библиотеке и устроили такую катавасию, что Пипси плакал от ужаса. Как Беллатрикс, всегда такая холодная и собранная, панически испугалась обычного, маггловского тостера и называла его «адской машиной, плюющийся углями». Как она, научила Гермиону готовить капрезе, и они ели его в постели, крошили сыр на простыни и смеялись до слез от смешных историй Беллатрикс.

Это была не история великой, эпической любви, преодолевшей войну и ненависть. Это была мозаика из быта. Из глупых ссор и нежных примирений, из совместных завтраков и тихих вечеров с книгой у камина, из привычки пить чай именно в одно время и оставлять записки на холодильнике.

И с каждым словом Джинни, с каждой новой «деталью пазла», образ тех пяти лет в голове Гермионы переставал быть пугающей абстракцией. Он наполнялся красками, звуками, эмоциями. Он становился жизнью. Ее жизнью.

Она не вспоминала этого. Но она начала это чувствовать. Словно кто-то медленно поворачивал регулятор внутри нее, и тусклая, черно-белая картина ее прошлого начинала обретать объем и цвет.

— Она никогда не была с другими такой, — тихо сказала Джинни, заканчивая свою историю о том, как Беллатрикс впервые пришла на ужин к Уизли и вела себя сдержанно и прилично. — Только с тобой. Ты сделала ее... человечнее. А она тебя... смелее. Вы будто нашли друг в друге недостающие части.

Гермиона смотрела на дно своего пустого бокала. Вино согревало ее изнутри, но куда большее тепло исходило от этих историй. Это не были просто слова. Это были так необходимые ей кусочки пазла.

— Спасибо, Джин, — выдохнула Гермиона, и голос ее был сиплым от сдерживаемых эмоций. — Спасибо, что рассказала мне... про мою жену.

Джинни улыбнулась, ее глаза блестели. — Она всегда ею была. Просто тебе нужно было заново познакомиться. — Она подняла бокал. — За еще один круг знакомства.

— Вы так "тепло" поприветствовали друг друга сегодня, — произнесла Гермиона, больше констатируя факт, чем спрашивая.

Джинни фыркнула, но в ее смехе прозвучала не веселость, а усталая, застарелая горечь. Она отпила вина, словно пытаясь смыть неприятное послевкусие.

— Дааа, у нас свои терки, — она покачала головой, глядя на огонь в камине. — Просто Беллатрикс, — она произнесла имя без прежней осторожности, с какой его обычно произносили другие, — и так не особо жаловала нашу семью. К тому же когда появляюсь я, мы с тобой вечно попадаем, мягко говоря, в приключения, но после того, что сделал Рон... — Джинни резко оборвала себя, закусив губу, будто поймав себя на слове, которое не планировала отпускать.

Но было поздно. Слова уже вырвались, и их отзвук ударил по Гермионе с физической силой. Она застыла, вся, превратившись в слух, в ожидание. Все ее нервы, все чувства, уже и так обнаженные до предела, натянулись, как струны. Эта фраза «после того, что сделал Рон» была тем самым недостающим звеном, тем замком, к которому она безуспешно искала ключ. И теперь он висел в воздухе, звеня от невысказанного.

Терпение, которое она так тщательно выстраивала все эти недели, рухнуло в одно мгновение. Оно лопнуло под грузом бесконечных недомолвок, полутонов и этого вежливого, но унизительного заговора молчания, в который ее поместили.

— Блять, — слово вырвалось тихим, сдавленным взрывом, полным такой сконцентрированной ярости, что воздух на кухне, казалось, задрожал. Она резко встала, отодвинув стул с оглушительным скрежетом по полу. Ее ладони с силой уперлись в холодную столешницу, а взгляд, темный и горящий, впился в Джинни. — Да что, СДЕЛАЛ Рон?

Она не кричала. Ее голос был низким, хриплым, прошитым сталью и болью. В нем звучали недели подавленного гнева, беспомощности и унизительной зависимости от чужих откровений.

— Что он такого совершил, что все ходят вокруг да около? Что было настолько ужасного, что Гарри и Драко сочли нужным оставить меня в неведении, как последнюю дуру? Что заставило Беллатрикс, которая, как я начинаю понимать, способная на ледяное самообладание, смотреть на твою семью, как на прокаженных?

Она стояла, вся напряженная, почти не дыша, грудь тяжело вздымалась. Это был не просто вопрос. Это был ультиматум. Вызов, брошенный всем, кто считал, что она, с дырой в памяти, не имеет права знать правду о собственной жизни.

— Я устала от этих игр, Джинни! Я не ребенок, которого нужно оберегать от жестоких сказок. Эта "жестокость" – часть меня! Мой прошлый выбор, мои прошлые ошибки, моя боль! И я имею на нее право! Так что, ради всего святого, скажи мне. Что он сделал?

Джинни не испугалась ее вспышки. Напротив, ее собственное лицо ожесточилось, в глазах вспыхнул огонь, который видел всю подноготную этой истории и горел от стыда за кровь, что текла в её жилах. Она резко подняла руку, не требующая, а призывая к тишине.

— Тише, подруга. Тише. Я не как эти мудаки, — ее голос прозвучал низко и ясно, без тени сомнения. — Я все расскажу. Рон хоть и мой брат, но он — мудак конченый. И то, что я сейчас скажу, не оправдывает его ничерта.

Она отпила вина, будто для храбрости, хотя храбрости в ней было с избытком. И начала говорить. Медленно, четко, без прикрас, выкладывая факты, как трупы на стол.

— Ты работала. Без сна, без выходных, почти без еды. Над проектом, который должен был стать твоим билетом на самый верх в Министерстве. Тот самый закон о регулировании магических артефактов. Ты вела расчёты, которые никто до тебя не мог осилить, писала отчёты, ночами сидела над формулами, от которых у других мозги закипали. Ты горела этим.

Она сделала паузу, ее взгляд стал острым.

— А Рону стало скучно. Ему всегда было скучно, когда ты уходила с головой в работу. И он... увлёкся. Твоей коллегой, Алисой Роквуд. Женщиной, к которой ты, по своей наивности, относилась с доверием, считала подругой.

Гермиона слушала, не дыша. В груди что-то тяжелое и холодное начало медленно разворачиваться в ее груди.

— Их связь долго оставалась тайной. Но дело, как выяснилось, было не только в постели, — Джинни произнесла эти слова с ледяным презрением. — Рон начал передавать ей твои рабочие материалы. Сначала просто жаловался на твое отсутствие, показывал какие-то безобидные заметки. Потом пошли наброски. А затем и готовые решения. Он был твоим парнем, у него был доступ к твоему кабинету, к твоим бумагам. Он пользовался этим.

Картина начала складываться в голове у Гермионы – ужасающая, отвратительная. Она уже почти видела это.

— И вот на одной из закрытых конференций, — продолжала Джинни, и каждый ее звук был как удар хлыста, — ты слышишь собственные формулировки, вырванные из твоего черновика, из уст этой... стервы. Твой проект, твою идею, вывернутую наизнанку, представили как "совместную работу" их отдела. Но без твоего имени. Совсем.

Гермиона непроизвольно прижала ладонь к груди, как будто пытаясь удержать что-то, что рвалось наружу – призрак той боли, того всепоглощающего предательства, которое она не помнила, но которое отозвалось в ней на каком-то глубинном, клеточном уровне.

— Тогда в тебе все рухнуло, — тихо сказала Джинни. — Ты поняла. Все. Сразу.

Она замолчала, давая Гермионе перевести дух, но та лишь сильнее впилась пальцами в столешницу, ее костяшки побелели.

— Когда правда начала всплывать, тебя вызвали на дисциплинарную комиссию. Оказалось, что Рон сливал ей не только твои наработки. Там были и конфиденциальные данные Министерства. — Джинни покачала головой. — Ты потеряла всё, Гермиона. И любовь, и репутацию. Против тебя шептались коллеги, знакомые, которые верили слухам, избегали встреч. А газеты... боже, газеты смаковали каждую деталь. "Падение золушки", "Любовь и карьера: что погубило мисс Грейнджер?".

Гермиона закрыла глаза. Перед ней проплывали обрывки – не воспоминаний, а ощущений. Унижение. Горечь. Леденящее одиночество.

— И единственным человеком, — голос Джинни стал тише, но приобрел новое, уважительное звучание, — кто не отвернулся, была Беллатрикс. Она ведь начальник отдела внутренней безопасности Министерства. Она не приходила с соболезнованиями. Не жалела. Она действовала.

Джинни облокотилась на стол, ее глаза блестели.

— Она провела собственное, тихое, но беспощадное расследование. Вытащила на свет все ниточки, все переписки, все финансовые переводы – Роквуд платила Рону, представляешь? Немного, но платила. За "инсайды". Беллатрикс доказала твою полную невиновность, защищала тебя от любого возможного удара. А ту... женщину... уволила с позором, с волчьим билетом, после которого в приличном обществе не покажешься.

Она сделала паузу, достигая кульминации.

— После заседания, когда шум в коридорах уже стих, и ты стояла одна, вся в разбитом состоянии, не зная, что делать дальше. Беллатрикс просто подошла к тебе. Не обняла. Не утешила. Она посмотрела на тебя своими черными, как бездна, глазами и сказала всего одну фразу. Тихо, так, что слышала именно ты: «Теперь они знают, с кем связались».

Воздух вырвался из легких Гермионы одним коротким, прерывистым звуком.

— Ах... — это был не возглас. Это был стон. Странный, надломленный звук, полный осознания, боли и благодарности.

Она отшатнулась от стола, ее руки безвольно повисли вдоль тела. Все кусочки пазла с грохотом встали на свои места, образуя картину такой чудовищной, но такой ясной простоты. Предательство Рона. Одиночество. И она... Беллатрикс. Не искупительница. Не святой дух. Хищница. Сила. Стена. Та, что не спасала, а просто встала на ее сторону и уничтожила тех, кто посмел ее тронуть.

И эта фраза... «Теперь они знают, с кем связались». Это было предупреждение всему миру. Заявление прав. Это был акт безоговорочного, яростного принятия Гермионы под свое крыло.

Гермиона медленно подняла взгляд на Джинни. В ее глазах не было слез. Был шок. Глубокий, всепоглощающий шок от осознания той бездны, через которую она прошла, и той руки, что не дала ей в нее упасть.

Теперь она понимала. Понимала все.