Глава 20

Золотистый виски медленно вращался в тяжелом хрустальном бокале, улавливая отсветы приглушенного света в камине. Беллатрикс сидела, откинувшись в глубоком кресле в гостиной особняка Малфоев, но ее сознание было далеко отсюда. Оно было в Министерстве, в их кабинете.

— Белла, ради Мерлина, мы тут! — резкий, слегка раздраженный голос Нарциссы, сопровождаемый взмахом изящной руки перед самым ее лицом, грубо вернул ее в настоящий момент.

Беллатрикс медленно перевела на сестру взгляд. Ее темные глаза, еще секунду назад бывшие отрешенными и мягкими, мгновенно сузились, в них вспыхнула знакомая, опасная искра. Маска холодной собранности вернулась на место, смывая все следы недавней слабости.

— Да, да, я тут, — ее голос прозвучал низко и ровно, но в нем слышалось легкое раздражение. — Все внимательно слушаю.

Нарцисса, удовлетворенная, откинулась на спинку дивана, но Драко, сидевший напротив, явно был не удовлетворен. Он отложил в сторону свой бокал, его лицо стало серьезным.

— Белла, — он начал осторожно, — я хочу, чтобы ты была на моём дне рождения.

Она уже смотрела. Тот самый взгляд, от которого у нормальных людей пересыхает во рту. Никаких эмоций, только ожидание: стоит ли ему продолжать глупость или пора заткнуться.

Он всё же продолжил:

— С Гермионой.

Имя повисло в воздухе тяжёлой нотой, будто в комнате стало на градус холоднее. Это был не намёк. Это был фронтальный заход на запрещённую территорию. Молчать — значит согласиться. Отказать — признать, что ему удалось задеть.

Беллатрикс не изменилась в лице. Пальцы лишь на долю секунды крепче сжали бокал. Она поставила его на стол. Тихо. Аккуратно. Но звук всё равно прозвучал слишком резко, будто хрусталь высказался за неё.

Она не сказала ни слова. Она лишь поджала губы, превратив их в тонкую, упрямую линию. В этом жесте не было отказа. Не было согласия. Была бездонная пропасть сомнений, старых ран и того леденящего страха, что жил в ней с того дня, как Гермиона проснулась и посмотрела на нее глазами, полными чистого, животного ужаса. Вывести ее в свет, под перешептывания и косые взгляды, подвергнуть ее, такую хрупкую и потерянную, этому испытанию... Было ли это правильно?

Тишина, последовавшая за ее молчаливым ответом, была густой и неловкой. Драко, казалось, боролся сам с собой, его пальцы нервно теребили идеально отутюженную складку на брюках. Он понимал, что переступает незримую черту, но, видимо, считал это необходимым.

— Знаю, как ты не любишь обсуждать свою личную жизнь, — начал он осторожно, нарушая тягостное молчание. Его взгляд был пристальным, лишенным обычной насмешки. — Но... как она?

Вопрос повис в воздухе, простой и одновременно невероятно сложный. Как она? Как описать этот хаос из страха, надежды, ярости и той хрупкой, едва зародившейся связи, что снова начала прорастать сквозь трещины в амнезии?

Беллатрикс медленно перевела на него взгляд. В ее глазах, еще секунду назад задумчивых, вспыхнул знакомый, холодный огонь.

— Если знаешь, что не люблю, — ее голос прозвучал тихо, — зачем спрашиваешь?

Это была отточенная атака, предназначенная для того, чтобы отсечь любые дальнейшие попытки вторжения на ее территорию.

Но Драко, к ее удивлению, не отступил. Он выпрямился, и на его лице появилось редкое для него выражение искренней досады.

— Ну хватит ёрничать! — его голос прозвучал громче, в нем слышались неподдельные эмоции. — Я же правда переживаю!

И вот тогда Беллатрикс позволила себе уколоть его по-настоящему. Она откинулась на спинку кресла, и ее губы тронула скептическая, ядовитая улыбка.

— Если переживаешь, — начала она, ее слова падали медленно, как капли яда, — то, где же ты был, скажи на милость, когда ей так отчаянно нужны были близкие люди рядом? Когда она металась в больничной палате, не помня саму себя, а мир вокруг рушился на ее глазах? — Ее взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по его лицу, выискивая слабые места. — Где были все вы, ее верные друзья, когда единственным человеком, кто не отвернулся, оказалась я?

Драко замер. Его уверенность на мгновение дрогнула. Он покосился на Нарциссу, которая наблюдала за этой сценой с каменным, ничего не выражающим лицом, а затем ответил, и в его голосе прозвучала оборонительная нота:

— Ты же знаешь... Мы с Гарри... мы уезжали. По работе. Важное задание в Европе.

Объяснение прозвучало слабо и неубедительно, и он сам это понимал.

Беллатрикс не удостоила его оправданий вербальным ответом. Вместо этого она тихо, презрительно, хмыкнула. Этот короткий, гортанный звук был красноречивее любой тирады. В нем читалось все: «Конечно, уезжали», «Как удобно», «Не извиняйся».

Этот звук, полный уничтожающего скепсиса, казалось, обжег Драко. Он резко встал, его лицо залилось румянцем досады и стыда. Все его напускное спокойствие испарилось.

— Хватит себя жалеть, — выпалил он, его слова были резкими, но в них слышалась и доля правды, обращенной не только к ней, но и к самому себе. — И просто приходи. Дату и место знаешь.

И, не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел из гостиной, оставив за собой звенящую тишину и тяжелый осадок от невысказанности. Беллатрикс осталась сидеть, ее взгляд снова устремился в пустоту, но на этот раз в нем не было сладких воспоминаний, лишь горькое послевкусие от словесной дуэли и тягостное осознание того, что решение, прийти ей на праздник или нет, будет куда сложнее, чем она предполагала.

Гулко захлопнувшаяся дверь, казалось, еще долго вибрировала в роскошной гостиной. Нарцисса, не меняя изящной позы на диване, испустила легкий, укоризненный вздох. Ее тонкие брови поползли вверх.

— Ну, зачем ты так с ним? — ее голос был ровным, но в нем явно читалось неодобрение. — Он искренне пытается наладить отношения. Для Драко это много значит.

Беллатрикс не повернула головы. Она смотрела в потухающие угли в камине, ее профиль был резким и непроницаемым.

— Как так? — ее собственный голос прозвучал плоским, лишенным эмоций эхом. — По факту, ни один из ее "верных" друзей не оказался рядом, когда ее мир рухнул в небытие. Когда она просыпалась в поту, не понимая, кто она и где, и единственным ответом было мое лицо, которое она так ненавидела. — Она фыркнула. — Поддержала ее только эта девочка Уизли. Забавный парадокс, не находишь?

Нарцисса отпила глоток вина, давая ядовитым словам сестры рассеяться в воздухе. Она ставила бокал на стол с тихим, точным стуком.

— Ты несправедлива, Белла, — произнесла она мягче. — И ты это знаешь. Гарри и Драко не было рядом не потому, что они не хотели.

Беллатрикс наконец повернула к ней голову, ее взгляд был испытывающим и холодным. Молчание женщины было красноречивее любых слов, она ждала объяснений.

Нарцисса выдержала ее взгляд. — В тот день, когда Гермиону доставили в больницу, сработала сигнализация в отделе магических артефактов высшего уровня конфиденциальности. Не сбой. Намеренное вторжение. — Она сделала паузу, позволяя важности информации осесть. — Поттер и Драко были в самой гуще этого. Их отправили на задание под прикрытием еще за неделю до инцидента с Гермионой. Связь с ними была оборвана намеренно – стандартный протокол для таких миссий, ты же знаешь. Они физически не могли вернуться. Они даже не знали, что с ней что-то случилось, пока все не было кончено и угроза не была нейтрализована.

Она посмотрела на сестру с редкой для нее откровенностью. — Когда они вышли на связь и все узнали... Гарри был на грани. Он рвался сюда, но ему пришлось разбираться с последствиями того провала. Были утечки, под угрозой оказались десятки агентов. А Драко... Драко чувствует свою вину до сих пор. Он считает, что, если бы они были здесь, может, чего-то можно было бы избежать. Его приглашение – это не просто светская любезность. Это попытка загладить вину. Перед ней. И перед тобой.

Беллатрикс слушала, не двигаясь. Ее пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, слегка сжались. Она представляла себе не их предательство или равнодушие, а две другие фигуры, запертые в своей собственной, параллельной драме, в тот самый момент, когда ее собственная жизнь трещала по швам. Она увидела не их отсутствие, а их собственную беспомощность.

Она закрыла глаза. Гнев, который горел в ней ярким пламенем, начал медленно угасать, оставляя после себя лишь пепел усталости и сложной, неприятной правды. Мир никогда не был черно-белым. Даже для нее.

Тяжелая тишина повисла между сестрами, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Беллатрикс, не глядя, протянула руку к изящной серебряной шкатулке на столике, извлекла тонкую длинную сигарету и, щелкнув пальцами, прикурила ее. Пламя на мгновение осветило ее заостренные черты, прежде чем она откинулась назад, выпустив струйку дыма, которая медленно поползла к потолку, словно призрак невысказанных мыслей.

— Ты ничего не скажешь? — Нарцисса нарушила молчание, ее голос был нарочито мягким, но в нем читалось настойчивое любопытство.

Беллатрикс лениво перевела на нее взгляд сквозь дымовую завесу.

— Не-а, — выдохнула она, и это короткое слово прозвучало как окончательный и бесповоротный приговор дальнейшим расспросам.

Нарцисса поставила бокал с таким звонким стуком, что он едва не треснул. Ее идеально подведенные глаза сузились.

— Ты невыносима, ты знаешь? — в ее голосе впервые за вечер прозвучало настоящее раздражение. Она сделала паузу, собираясь с мыслями, и задала вопрос прямо: — Как дела у Гермионы? У вас?

Беллатрикс затянулась, наблюдая, как дым кольцами уплывает в полумрак. Когда она заговорила, ее тон был неожиданно лишен обычной язвительности, в нем слышалась ровная, профессиональная оценка.

— С работой все в порядке. Вникает потихоньку. Голова, как всегда, светлая. Уже нашла пару несоответствий в отчетах, которые другие годами просматривали. — Уголок ее губ дрогнул. — Я в ней и не сомневалась. Даже в таком состоянии ее аналитические способности выше, чем у иных «здравомыслящих» сотрудников. Есть чем гордиться.

Она произнесла это с такой нехарактерной прямотой, что Нарцисса на мгновение замерла, удивленная. Но это было лишь затишье перед бурей.

— А что... между вами? — осторожно, будто наступая на тонкий лед, спросила Нарцисса.

Беллатрикс снова глубоко затянулась. Дым вырвался из ее легких, затуманивая ее выражение лица.

— Ничего, — ее голос прозвучал приглушенно, почти устало. — Она больше не смотрит на меня, как на исчадие ада. Не шарахается от прикосновений. Иногда даже... ищет их. Но шагов навстречу не делает. Ни единого.

Она сделала еще одну затяжку, и в ее глазах мелькнула странная, горькая усмешка. — Но при всем при этом умудряется меня ревновать. Памяти нет, чувств не помнит, а вот это — пожалуйста.

— Бесится из-за моей секретарши. Представляешь? — Уголок ее губ дрогнул в сдержанной, но отчетливой ухмылке. — Эта девица, Мэри, принесла мне отчет, а Гермиона смотрела на нее так, будто та принесла не документы, а отравленный кинжал. Глаза – два угля. Все утро потом ходила по кабинету как тучка. А вчера, когда Мэри спросила, не нужен ли мне кофе... Я думала, Гермиона палочку достанет. Ревнует. Это... забавно.

Она произнесла последнее слово с низким, хрипловатым смешком, в котором слышалось не просто развлечение, а глубокая, животная удовлетворенность. Это был примитивный, но безошибочный знак – инстинктивная реакция, которая прорвалась сквозь все барьеры амнезии и страха. И для Беллатрикс, привыкшей читать людей как открытые книги, этот немой, яростный диалог ревности был куда красноречивее любых неуверенных слов и шагов. Это была та самая, неистребимая связь, которую нельзя было стереть даже магическим взрывом.

— У нее есть основания для ревности? — Нарцисса вскинула идеально очерченные брови. В ее голосе не было осуждения, лишь холодное, аналитическое любопытство, будто она изучала сложное социальное взаимодействие редких видов.

Беллатрикс фыркнула, выпустив струйку дыма в сторону. В ее глазах плескалась смесь презрения и плохо скрываемого торжества.

— Цисси, нет, конечно, — она отмахнулась изящным движением руки, в которой была зажата тонкая сигарета. — Я не слепая. Я прекрасно вижу, что эта девица... Мэри... неровно дышит в мою сторону. Смотрит томно, "случайно" что-то роняет, задерживается после конца рабочего дня под надуманными предлогами. — Ее губы скривились в выражении легкого отвращения. — Детские игры. Скучно. И, что важнее, абсолютно неинтересно.

Она сделала последнюю, глубокую затяжку и с наслаждением раздавила окурок в массивной пепельнице из темного хрусталя.

— И я ее уволила, — произнесла Беллатрикс просто, как будто говорила о погоде.

Нарцисса замерла с бокалом на полпути ко рту. Ее глаза расширились на долю секунды – редкое проявление подлинного удивления.

— Уволила? — переспросила она, ставя бокал обратно с тихим, но отчетливым стуком. — Из-за одного лишь взгляда Гермионы? Из-за ее... капризов?

Беллатрикс откинула голову на спинку кресла и рассмеялась. Это был не ее обычный, ядовитый смех, а низкий, бархатный, полный странной нежности и неподдельного веселья.

— Да, уволила, — повторила она, и ее взгляд, обращенный к потолку, стал мягким и мечтательным. — Потому что я не хочу видеть это милое, нахмуренное личико. Эти сжатые губы и горящие щеки. Эта ее ревность... — она снова тихо рассмеялась, — ...она такая живая. Такая настоящая. И, черт возьми, я не собираюсь позволять какому-то незначительному персонажу омрачать ее настроение. Пусть лучше хмурится на меня за что-нибудь действительно стоящее, а не из-за какой-то амбициозной дурочки.

Она произнесла это с такой простой прямотой, что Нарцисса могла только молча качать головой, в ее глазах читалась смесь недоумения и смирения перед этой новой, необъяснимой логикой своей сестры. Для Беллатрикс это было не уступкой и не проявлением слабости. Это был акт чистого, безоговорочного предпочтения. Выбор в пользу одной-единственной гримасы на лице жены, стоивший карьеры ни в чем не повинной сотруднице. И в этом выборе была своя, извращенная и безграничная, романтика.

— Может, вам стоит поговорить? — сказала Нарцисса, видя ее замешательство. — Ты же взрослый человек. Возьми, да и поговори. Девчонка, может, с ума сходит там от неопределенности, сама не понимая, что чувствует.

Слова Нарциссы, неожиданно мягкие и лишенные привычной едкости, повисли в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием камина. Беллатрикс замерла, ее взгляд, еще секунду назад насмешливый и самоуверенный, утратил определенность и устремился в глубь пылающих углей.

Беллатрикс медленно провела рукой по лицу, и в этом жесте впервые за весь вечер сквозила не театральная усталость, а подлинная, глубокая измотанность.

— Я не могу, — выдохнула она, и ее голос прозвучал приглушенно. Она подняла на сестру взгляд. — Не сейчас. Не когда она... в таком подвешенном состоянии.

Она сделала паузу, подбирая слова, которые обычно давались ей с такой легкостью.

— Если я сейчас начну этот разговор, Цисси, что я скажу? Что я люблю ее? Она посмотрит на меня пустыми глазами, в которых плавают лишь обрывки чужой жизни. Что я хочу ее? Она вспомнит, как шарахалась от меня в больничной палате, и ее стошнит. — Беллатрикс сжала пальцы так, что костяшки побелели. — Любой мой шаг, любое слово сейчас – это как будто давление. Это использование ее уязвимости. Ее беспамятства. Она как... хрупкий росток, который только показался из-под земли после пожара. Если наступить на него сейчас, он сломается и больше не взойдет. А если попытаться помочь ему расти, потянув за верхушку... получится то же самое.

Она откинулась в кресле, и ее фигура, обычно такая мощная и незыблемая, казалась внезапно поникшей.

— Я должна ждать. Ждать, пока она сама не окрепнет. Пока в ее глазах не появится не только ревность или гнев, но и... уверенность. Уверенность в том, что ее чувства – ее собственные, а не навязанные моим присутствием или воспоминаниями, которых у нее нет. И только тогда... только тогда можно будет говорить. Потому что иначе все, что я скажу, будет для нее не правдой, а лишь еще одним кирпичом в стене того кошмара, в котором она оказалась.

Беллатрикс замолчала, и ее молчание было красноречивее любых слов. Она обрекала себя на мучительное бездействие, предпочитая его риску разрушить тот хрупкий, едва зародившийся росток, что мог, или не мог – однажды снова стать их любовью. Она, всегда действовавшая напролом, теперь училась терпению самой высокой и самой жестокой ценой.

Нарцисса, выслушав тираду сестры, с выражением глубочайшего скепсиса закатила глаза к потолку, украшенному лепниной.

— Ох, Белла, хватит уже строить из себя мученицу, — она взмахнула рукой, словно отгоняя назойливую мошку. — Ты словно героиня какого-то дешевого романа, обрекающая себя на вечные страдания.

— Ой, ну не закатывай ты глаза, — Беллатрикс фыркнула, но в ее голосе не было прежней язвительности, лишь усталая уступчивость. — Вот лучше, возьми.

Она протянула сестре плотный кремовый конверт с изящным тиснением. Нарцисса, с любопытством приподняв бровь, вскрыла его и извлекла пригласительный.

— «Министерство Магии Великобритании приглашает на торжественную церемонию награждения... Беллатрикс Блэк... за выдающийся вклад в обеспечение магической безопасности...» — она прочла вслух, и ее лицо озарилось редкой, искренней улыбкой. — Белла! Поздравляю! Это же престижная награда! Я так рада за тебя!

Она отложила приглашение и посмотрела на сестру с новым, обнадеживающим блеском в глазах.

— Может, этот вечер... вас сблизит? Наконец-то вы сможете поговорить не в душном служебном кабинете, а в красивом месте, среди музыки и шампанского. Без рабочих проблем. Это же идеальный повод!

На лице Беллатрикс не появилось ни тени энтузиазма. Напротив, ее черты застыли в маске холодной отрешенности. Она опустила взгляд на свои длинные, изящные пальцы.

— Ее там не будет, — тихо, но четко произнесла она.

Нарцисса замерла с полуоткрытым ртом. — Что? Почему? Ты же...

— Я не позвала ее, — Беллатрикс перебила ее, и ее голос прозвучал ровно, без колебаний. Она подняла на сестру взгляд, и в ее темных глазах читалась глубокая усталость. — Вспомни, Цисси. Вспомни, как она всегда относилась ко всем этим светским раутам, банкетам, церемониям. Она ненавидела это. Вся эта фальшь, пустые разговоры, позерство... Ее тошнило от этого. Даже когда мы... — она сделала едва заметную паузу, — ...были вместе, она приходила на них только ради меня. А сейчас... Сейчас, когда она и так чувствует себя будто рыба, выброшенная на берег, заставить ее провести вечер в эпицентре всего, что она презирает? Под взглядами сотен любопытных глаз, шепчущихся за ее спиной? Нет. — Она покачала головой. — Это было бы не сближением. Это была бы пытка. Для нас обеих.

Она произнесла это так, что у Нарциссы не осталось аргументов. Беллатрикс знала Гермиону. Знала ее старую, непримиримую натуру, даже если та сама ее еще не вспомнила. И она предпочитала провести этот вечер в одиночестве под вспышками камер и притворными улыбками, чем подвергнуть свою потерянную жену еще одному, пусть и блестящему, испытанию. Иногда проявление любви заключалось не в том, чтобы тянуть человека за собой в свет, а в том, чтобы оставить его в покое в тени.

— И я не думаю, что ей это важно, — добавила Беллатрикс, и ее голос, прежде наполненный решимостью, дрогнул, выдав тень сомнения, прокравшегося в самые защищенные уголки ее сознания. — Она хоть и не шарахается от меня сейчас, как от чумной... но все же. С чего бы ей приходить? Чтобы постоять в стороне и посмотреть, как вручают награду женщине, которая для нее все еще в значительной степени — незнакомка? Чтобы терпеть взгляды и шепот? Это... весьма сомнительно.

Она произнесла это с видом человека, пытающегося убедить в чем-то в первую очередь самого себя. Её логика была безупречной, но под ней сквозил горький осадок — призрак той самой надежды, которую она так яростно пыталась задавить.

Нарцисса наблюдала за ней, и ее изначальное раздражение постепенно таяло, сменяясь чем-то более сложным – смесью жалости, усталости и сестринской любви.

— Мерлинова борода, — выдохнула она, проводя рукой по идеально гладким волосам. — Как у вас все сложно. Голова идет кругом. Просто жить нельзя, обязательно нужно все усложнять до невозможности.

Но затем ее взгляд смягчился. Она отложила в сторону свой бокал, наклонилась вперед и осторожно, взяла руку Беллатрикс в свою. Ее прикосновение было неожиданно теплым и твердым.

— Я представляю, как тебе нелегко, — тихо сказала Нарцисса, и в ее голосе не было ни капли привычной насмешки. — Ждать. Наблюдать со стороны. Быть рядом, но не иметь права приближаться. Это... ад. — Она слегка сжала ее пальцы. — Но Энди права. Я тоже начинаю верить, что вы будете вместе. Не так, как было. Может, даже лучше. Просто потому, что иначе... иначе не имеет смысла ни твое терпение, ни ее боль. Вселенная не может быть настолько безжалостной.

В ее словах не было сладких обещаний или пустых утешений. Была лишь вера. Вера в то, что такая агония не может быть бессмысленной. Что за этой тьмой должен быть свет. И что ее сестра, со всей своей яростью, болью и невыносимой, испепеляющей верностью, заслуживала этого света больше, чем кто-либо другой.

— Увы и ах, но пока я убеждаюсь в обратном, Цисси, — горько усмехнулась Беллатрикс, и в ее глазах, словно в глубоком колодце, плеснула та самая, знакомая Нарциссе, старая боль, приправленная новым, острым отчаянием. Она резко поднялась с кресла, отряхивая несуществующие пылинки с платья, ее движения были резкими, словно она отсекала эту тягостную, уязвимую нить разговора.

Нарцисса, не говоря ни слова, встала и обняла ее. Это было недолгое, но плотное объятие, в котором было все: и молчаливое понимание, и сестринская поддержка, и тень той общей, семейной стойкости, что помогала им выживать в любых бурях. Беллатрикс на мгновение замерла, позволив себе эту секунду слабости, а затем мягко высвободилась.

Она не попрощалась. Лишь кивнула, и пространство вокруг нее сжалось, вывернулось в знакомом, удушающем вихре трансгрессии. Через мгновение она уже стояла в прихожей собственного особняка, где тишина была не гостеприимной, а давящей, и воздух пах не чужими духами, а одиночеством.

Но едва она сделала шаг, чтобы сбросить мантию, воздух рядом с ней с тихим хлопком исказился, и появился Пипси. Его большие, как блюдца, глаза были полны не обычной почтительности, а настоящей, неподдельной тревоги.

— Госпожа! Великая госпожа! — запищал он, заламывая свои длинные пальцы. — Пипси так волновался! Госпожа Гермиона... она приходила! Она ждала вас! Долго ждала! И... и ушла, кажется, расстроенная!

Слова домовика ударили Беллатрикс будто физической силой, что у нее на мгновение перехватило дыхание. Сердце, только что сжавшееся в ледяной комок отчаяния, вдруг сорвалось с места и забилось с бешеной, хаотичной скоростью, громко стуча в ушах, заглушая все остальные звуки.

Она ждала. Ждала её.

Мысль пронеслась вихрем, смешивая горький осадок от разговора с Нарциссой и внезапную, ослепительную вспышку надежды.

— Ждала? — ее собственный голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. — Где?..

— В библиотеке, госпожа! Почти четыре часа! Ходила, книги переставляла, в окно смотрела... А потом вздохнула и ушла. Выглядела... озадаченной. Нет, печальной! — Пипси заламывал свои руки еще сильнее.

Четыре часа. Она провела четыре часа в ожидании, в их доме, среди их общих книг. А Беллатрикс, в это время травила себя сомнениями и виски в гостиной Малфоев.

Беллатрикс резко выпрямилась. Усталость, горечь, все защитные барьеры — все это рухнуло в одно мгновение, сметенное этим простым, оглушительным фактом. Она не думала о том, зачем Гермиона пришла, что хотела сказать. Думала лишь о том, что она была здесь. Искала ее. И не застала.

И сейчас, впервые за долгие недели, Беллатрикс почувствовала не боль и не терпение, а нечто иное – стремительный, всепоглощающий порыв. Порыв быть там, где есть она. Сейчас. Немедленно.

Прихожая внезапно стала тесной, давящей. Беллатрикс отбросила мантию, и ткань бесшумно соскользнула на пол, но она не обратила на это внимания. Ее тело, еще минуту назад обмякшее от усталости, было теперь натянуто, как тетива. Адреналин, жгучий и беспощадный, выжег всю прежнюю апатию, оставив лишь лихорадочную, беспокойную энергию.

Она зашагала по гостиной, ее каблуки отбивали резкий, неровный ритм о полированный паркет. Длинные черные складки платья взметались вокруг нее, как тревожные тени. Мысли неслись вихрем, сталкиваясь и разбиваясь о стены логики и отчаяния.

Она ждала. Четыре часа. В библиотеке.

Зачем? Вопрос горел в ее мозгу будто раскаленное железо. Чтобы поговорить? Чтобы что-то выяснить? Чтобы... просто побыть рядом? Или, что было гораздо страшнее, чтобы попрощаться? Чтобы сказать, что все это было ошибкой, что она уезжает, что она не может больше?

Каждая версия казалась одинаково правдоподобной и одинаково невыносимой. Она остановилась у камина, хватаясь за мраморную полку так, что пальцы немели, затем снова сорвалась с места, будто надеясь, что в движении найдет ответ.

Взгляд упал на часы. Слишком поздно. Эта мысль вонзилась в нее с ледяной ясностью. Она не могла сейчас ворваться к ней. Не могла выломать дверь, встать над ее кроватью в кромешной тьме и требовать ответов. Это было бы вторжением. Это подтвердило бы все ее самые страшные опасения о ней — о неконтролируемой и опасной Беллатрикс.

Бездействие было другой формой пытки. Стоять здесь, зная, что она где-то там, возможно, так же не спит. Это сводило с ума.

Сжав челюсти до боли, она приняла решение – единственное, что оставалось в ее положении. Ждать. До утра. И тогда... тогда подойти и спокойно спросить. Просто спросить: «Ты приходила? Зачем?».

Она заставила себя подняться в спальню. Она лежала в центре огромной, холодной кровати, уставившись в бархатный полог, и ее разум продолжал свою безумную работу.

Она проигрывала все возможные сценарии. Каждую интонацию, каждый жест, который могла сделать Гермиона. Может, она хотела рассказать о своей находке в архиве? Может, ее мучили те же сомнения, что и Беллатрикс? А может... может, этот визит был тем самым, неуверенным шагом навстречу, которого она так ждала? Той самой попыткой протянуть руку, которую Беллатрикс, своим отсутствием так грубо оттолкнула?

Эта мысль была самой мучительной. Что если она, в своем самобичевании и ложном благородстве, сама разрушила тот хрупкий мост, что Гермиона пыталась построить?

Ночь тянулась бесконечно, каждый час отмерялся гулким ударом сердца в тишине. Беллатрикс встречала рассвет с открытыми глазами, с вкусом горечи на языке и с одним-единственным, выжженным в сознании вопросом, обращенным в темноту: «Зачем ты приходила?». Ответ, на который должен был определить все, что будет дальше.