The second story: Jungkook

Тёплый день. Яркий и солнечный, с бело-красным оттенком цветущих деревьев за открытым окном. Снаружи поздняя весна, а внутри душная комната со сломанным вентилятором — совсем не кстати, ведь мужскую грудь и без того печёт из-за сплошного, беспрерывно ноющего ожога на сердце.

«Нахрен чувства».

Пальцы громко и быстро стучат  — на левой руке по клавиатуре, на правой по компьютерной мышке. Взгляд пытается сосредоточиться на игре, вцепившись в широкий экран, но то и дело отвлекается, переключается и стреляет в угол стола — там телефон. Молчаливый. Темный. Неподвижный. Раздражающий, чёрт возьми.

Чонгук досадно цыкает и откидывается на спинку кресла, пройдясь языком по внутренней стороне щеки. Он проиграл. Но проигрыш этот не связан с последним раундом.

Ладони сжимаются и разжимаются, как бы разминаясь, а глаза задумчиво смотрят на разбитые костяшки — раны уже покрылись сухой коркой, но кожа до сих пор неприятно саднит.

« — ...ты же знаешь, я хочу быть с тобой ближе.

Потемневший взгляд внимательно следит за мужской пятерней — она невзначай касается девичьей спины, пальцами зарывается в белокурые волосы и медленно опускается на талию.

Чон вскакивает со стула, молча, с холодной яростью в глазах. Грубо разворачивает парня и бьёт прямо в основание веснушчатого носа — кровь брызгает и пачкает любимую, белую футболку, —  он цыкает и вновь наносит удар, потому что ревность пронзающие стреляет в теле.

— Что ты творишь?! — испугано взвизгивает девушка.

А раненый юноша отшатывается, хватается за лицо и шипит сквозь зубы:

— Ты ахренел?!

«Нет, это ты ахренел, мудак!», — свистит мысль в голове, пока сердце яростно тарабанит об рёбра.

Не глядя, Чонгук толкает Мун к выходу, — «Выйди!» — и вдруг уворачивается, усмехнувшись, потому что боксёрский опыт позволяет не только вовремя заметить летящий в лицо кулак, но и быстро среагировать. Тело непроизвольно напрягается и щекочущий азарт прокатывается по натянутым мышцам. Чон проводит серию коротких ударов, как учили: левый в голову — простой финт; правый в корпус — мощный и разящий; и вновь левый в голову с боку. От натиска у парнишки подкашиваются ноги, он теряется и сваливается на столешницу, снося казенную утварь и подготовленные напитки — что ж, хозяйка частого дома будет не в восторге, как и именинник, затеявший вечеринку.

Рыжий стонет и держится за бок.

— Убью! — внезапно вопит он и резко хватает испачканный в десерте кухонный нож у раковины.

С блеском острия адреналин бьёт в жилах, разбавляя и без того жгучую смесь ревности и злости. Чонгук бросается вперёд, хватается за вьющиеся волосы и от души прикладывает ублюдка об деревянную поверхность, одновременно, до хруста, отгибая его руку. Тот взвизгивает — кажется, он сломал ему палец, когда выворачивал нож из кисти, — и скулит по щенячьи, кривя окровавленным лицом.

—Ну остановись же ты!— вдруг слышатся за спиной крик — испуганный, плачущий, срывающийся до истерики, — и что-то щёлкает внутри, переключая тумблер.

Чонгук оборачивается и замирает. У входа стоит Кейт, вцепившись в него сверкающим от слез и ужаса взглядом. Она никуда не ушла.

Твою мать.

— Мун... — осторожно начинает Чонгук, а в голосе уже слышится мольба, потому что тошное разочарование в её глазах разрывает ему органы.

— Нет! Ни слова! — она закрывает уши руками и прижимается к стене. — Не хочу! Не хочу тебя видеть и слышать! Просто исчезни!

Девушка всхлипывает, жмуриться и отворачивается, поджимая дрожащие плечи, будто он собирается причинить ей боль.

Будто он — монстр».

Взгляд устало врезается в потолок. Глубокий вдох — парень вбирает побольше воздуха в лёгкие и выдыхает так, словно распирающая тяжесть должна выйти вместе с выдохом. Но не выходит. Давящий камень не становиться меньше.

— Что за ирония? — горькая усмешка срывается с мужских уст. Такая тихая и осторожная, как если бы стены могли услышать жалкий полушёпот. — Ты же должна бесить меня, стерва...

Но на деле не бесит. Изводит, кружит голову, выворачивает на изнанку — что угодно, но только не бесит.

Юноша сново мажет по телефону мрачным взглядом — тот молчит. Кейт молчит. Упрямо игнорирует сообщение, отправленное ещё утром и продолжает делать вид, что Чонгука не существует.

Он сильно закусывает нижнюю губу и нервно сжимает пальцами подлокотники. Раздражение подкатывает к горлу, и Чон проглатывает колючий ком вместе с безнадегой.

— Да к черту! — вдруг выпаливает он и резко отталкивается от спинки компьютерного стула, да так, что винтики жалобно скрепят под сидушкой. — К черту тебя, Мун! Ты...

Слова застревают между стиснувшихся зубов. Злость копошиться в грудной клетке, раздвигая ему рёбра, но даже под блестящей калькой негодования, понимание упрямо стучит по вискам — злость эта направлена на самого себя. Он сам во всём виноват.

«— Слышь, Чон, — сквозь хруст трещетки, слышится любопытный голос Чимина, — ты ещё не надумал съехать? Я тут случайно наткнулся на одно объявление, — испачканные в мазуте пальцы перебирают сломанные детали, но искрящие пытливостью глаза то и дело стреляют в сторону парня, сгорбившегося под открытой крышкой  капота автомобиля, — однушку сдают. Ремонтник, правда, так себе, но зато цена приемлемая. И рядом с моим домом! — воодушевлённо добавляет он в конце, игнорируя скептический взгляд, брошенный в его сторону.

— Думаю, я пока вынужден повременить с этим, — нервно усмехается Чонгук и напрягается всем телом, затягивая потуже гайку, — так что, приятель, бесплатную хату на своё день рождение тебе стоит поискать где-нибудь в другом месте.

— Эй! Как не стыдно! — возмущённо восклицает Пак и вскакивает, опрокинув прохудившееся ведро, что служило ему табуретом вот уже пару часов. — Я тут, значит, горбачусь с обеда, помогаю ему тачку чинить, а он обвиняет меня в таком!

— Ой, не драматизируй.

Чон шутливо фыркает и закатывает глаза, но ясно ощущает натянутость, скользнувшую по спине прямо между позвонков, когда Чимин подходит ближе и ворчит, сложив руки на груди:

— Вообще-то, я хотел по-дружески помочь. Ты уже несколько лет оттягиваешь с переездом, хотя планировал свалить из дома чуть ли не в день своего совершеннолетия, — он небрежно наваливается на край машины и лукаво подмечает: — Так и до старости можно дотянуть, братец.

Чонгук сжимает челюсть. Движения невольно становятся резкими.

Эта тема ещё не спрятана за ярлыком «запрещённая», но она определенно топчется у самой черты. В последнее время подобные разговоры всё чаще вызывают чувства неуверенности и стыда. Потому что он желает самостоятельной жизни сколько себя помнит — ещё юнцом грезил о личной квартире, об автомобиле с низкой подвеской, о красном удостоверении с золотистой надписью «Мастер спорта международного класса» на ней, — но к великому разочарованию, когда эта самая самостоятельность подошла к порогу, он так и не смог открыть ей дверь.

Чертова трусость перед фантомной не удачей, оказалась сильнее мальчишеских амбиций...

— Мне всего двадцать один год, Чимин.

— Нет, Чон, тебе уже двадцать один.

Вот так просто, очередная, грёбанная отговорка, кинутая ни столько для друга, сколько для себя, разбита в щепки. И Пак, игриво постукивающий по подбородку указательным пальцем и напрочь позабывший, что тот испачкан в мазуте, кажется, даже не подозревает, на сколько глубоко топит Чонгука в его же собственным дерьме.

— Ну и как ты себе это представляешь? — после тяжёлой паузы спрашивает Чон, наконец взглянув на него. — Я ведь даже не работаю. А на стипендию не разгуляешься.

— Ты неплохо получал призовые на соревнованиях.

— Ты же знаешь, я бросил бокс.

— И я до сих пор искренне не понимаю почему! — вдруг восклицает парень. — Чистить морды и ещё получать за это не плохие бабки — разве не сказка?

— Это не перспективно.

— Сказал мне ты? — бровь недоверчиво взлетает вверх, и Пак фыркает, косясь на друга.

Чонгук уже знает, какие слова последуют дальше, потому что сам когда-то бесконечно и так мечтательно повторял ему заколоченные в голову суждения, будто мантру.

— У тебя есть все данные, талант, возможности в конце концов. Был бы я на твоём месте, ни за что бы не упустил такой шанс. Тем более так по тупому! — Чимин от непонимания мотает головой. — Ты хоть сам понимаешь от чего отказываешься? Только представь: ты колесишь по миру, завоевываешь кубки, рубишь бабки, а дома тебя ждёт твоя сексуальная подружка с заливной курочкой и в одном только фартуке.

— У меня нет девушки, Чим.

— И это ещё более странно! — в гараже разносится гулкий хлопок ладоней об колени. Чимин, явно преисполненный возмущением и негодованием, выпрямляется и обходит его вокруг, раскинув руки в стороны. — Посмотри на себя. Ты же красавчик! Высокий, подкаченный, с татухой на всю руку! У тебя даже тачка есть!.. — он вдруг мажет взглядом по старенькой, доживающей свой век машине, и уже тише добавляет: — Хоть и такая... В любом случае, будь у меня вагина вместо члена, раздвинул бы перед той ноги, не задумываясь!

— Ох, избавь меня от своих извращённых фантазий.

— Я серьезно! Девки липнут к тебе, как мухи на мёд, а ты всё нос воротишь. Это, знаешь ли, вынуждает меня беспокоиться за твою ориентацию...

— Если ты назовёшь меня педиком, я отправлю тебя в нокаут! — мрачно предупреждает Чонгук, и для большей убедительности поднимает трещетку, зажатую в руке.

Чимин закатывает глаза, и бросив примирительное «ладно - ладно», возвращается к углу, на прохудившиеся ведро, определенно намереваясь сново заняться испорченными деталями.

Чону же думается, что разговор окончен, и это позволяет сбросить невидимую тяжесть, давящую ему на плечи. Облегчение затапливает лёгкие и он почти успевает расслабиться, прежде чем нетерпеливый голос друга вновь режет по ушным перепонкам.

— Ну, комон! У тебя серьезно нет никого на примете? Столько же девчонок вокруг! — упрямо не сдаётся тот, отбросив запчасти в сторону.

Чонгук устало вздыхает и оборачивается, одарив Пака снисходительным взглядом.

— Например?

— Ну, например, Инджин.

— Не в моём вкусе, — он равнодушно пожимает плечами. — И как я понял, брат у неё какой-то мутный. С наркотой связан.

— Окей. Ирэн?

— Ещё лучше, — фыркает в ответ, немного насупив нос, — она трётся с обдолбышами, и сама, кажется, торчит.

— А Кейт? — Чимин тянет её имя, словно карамель, и хитро улыбается, сощурив глаза.

А сам Чонгук почему-то задумывается на добрые две секунды, прежде чем беспечно ответить:

— Она меня раздражает.  

— И только она вызывает в тебе какие-то эмоции! Хоть и негативные, — парень деловито кивает, закинув ногу на ногу. — А там, типо, от ненависти до любви — один шаг, дружок. О, и ваши дети, определенно сломают стереотип, что все спортсмены — идиоты! Вряд ли Кейт забьет на их образование...

— Воу-воу, Пак, ты что, только что меня проклял?! — Чонгук удивлённо усмехается, подняв руки в оборонительной позе. — Даже не думай о таком. Я скорее съем кактус и запью его уксусом, чем начну встречаться с этой ведьмой..

— Что ж, ты пока подтверждаешь стереотип про спортсменов, — иронично подытоживает юноша, скучающе прижимаясь щекой к руке.

— Я не намерен выслушивать оскорбления от человека, который весь измазан в мазуте, как свинья,— шутка соскальзывает с уст. А через миг эти уста сжимаются в месте с челюстью — почти сразу, как только Чон отворачивается от друга.

— Что?! Ох, твою мать...

С плеском бензина в пятилитровой баклажке, что-то колючее расползается в брюшной полости, обжигая стенки. Режет, царапает, стремясь выше — туда, где сердце заходиться в неконтролируемом ритме.

Черт.

— Слушай, Чон, у меня ещё вопрос...

— Какой? — осипшим голосом спрашивает Чонгук, а сам настораживается ещё сильнее.

— Как думаешь, а Намджун позволит отпраздновать моё день рождение у себя на квартире?»

Нет, не позволит. И обоснованный отказ Кима сейчас вызывает лишь ироничную, горькую усмешку на губах. Потому что проклятый инцидент с внезапной вспышкой ревности стало бы проще уладить, объяснить и хоть как-то оправдать, будь эта кухня Намджуна, а не чужой им женщины. История бы закончилась просто покупкой нового набора посуды и перечницы. Но коварная реальность требует совсем другого. Она жаждет, что бы Чонгук сожрал себя с потрохами к чёрновой матери.

— Надоело, — раздраженно и устало выдыхает он в тишину.

Надоела слабость, спрятавшаяся за мнимой гордостью и амбициями. Ведь даже толики сил не найдётся в его крохотной душе, чтобы позвонить лучшему другу и извиниться за испорченный праздник.

Надоела трусость, чьи склизкие руки крепко сжимают рот, лишают голоса и не позволяют признаться в собственных чувствах. Даже шёпотом. Даже в мыслях. Только мокрый холод — капризный, навязчивый и постоянно напоминающий о чёртовой привычке: обращаться лишь по фамилии к той, чьё имя бесконечно вертится на языке.

Надоела беспомощность в конце концов... Он устал от бурлящего под кожей ощущения, что его жизнь принадлежит кому угодно: маме, родственникам, друзьям, — но только не ему. И самое поганое, что уверенность в это так крепко вгрызлась в кости, что кажется, ситуация никогда не изменится.

Чон поднимается с кресла, хватает свой рюкзак и совсем мимолетно, как бы стыдясь, бросает взгляд на красные перчатки, что робко выглядывают из приоткрытой спортивной сумки, давно брошенной в углу комнаты — он так и не смог разобрать боксерские принадлежности, ссылаясь на банальную лень. В действительности же, просто боялся, что если сделает так, то окончательно и бесповоротно распрощается со спортом. Будто всё дело в этом...

Парень достаёт начатую пачку сигарет с зажигалкой и молча подходит к открытому на распашку окну, — небо за ним, неожиданно, хмурое и пасмурное. Совсем тяжёлое, в компании редких порывов ветра. Н-да уж, Чонгук и не заметил, что яркие краски дня, оказывается, исчезли — их поглотила серость приближающегося дождливого вечера.

— Отлично, — фырчит он и закуривает, облокотившись на подоконник.

Свежая прохлада точно не помешает в его личном, полыхающем аду.

Чон затягивается, утопив лёгкие в ядовитом дыме, медленно выдыхает и прикрывает глаза, поймав себя на мысли, что больше не испытывает приступов кашля. Табак не воспринимается телом, как что-то порочное, неестественное, и осознание этого не вынуждают брови сползти к переносице, — словно художник уже свыкся с очередной кляксой на несовершенном холсте. Он делает ещё одну затяжку — более глубокую и длинную, чем нужно бы, — и устремляет свой взор вниз, наблюдая, как искрящий пепел распадается в воздухе на уровне седьмого этажа.

«Почти беззвучное, но возмущённое шипение проскальзывает сквозь стиснутые зубы. Чонгук невольно вздрагивает от щиплющей боли и хмуриться, смотря на девушку с раздражением.

— Терпи, — наказывает Кейт строго, но всё же старается наносить мазь аккуратнее, — ты знал об последствиях, поэтому не дёргайся.

— Прошу прощения, — паясничает он и кривит лицом, когда женские пальцы осторожно проходятся по ссадине над бровью, — должно быть, я пропустил объявление, где тебя назначили моей нянькой, вот и ломаю комедию.

— Знаешь, сарказм — низшая форма остроумия.

— Кто бы так ни говорил, был крайне огорчён тем, что не способен на подобное, — отвечает парень и протестующе отворачивает голову. — Ну, хватит, Мун! Эта гадость воняет хуже, чем наваленная куча в метро!

— Не будь ребёнком и перестань канючить. Тебе нужно обработать раны, иначе может попасть инфекция, — твёрдо настаивает она. — К тому же, мазь пахнет травами, а это определенно лучше, чем запах табака.

Кейт швыряет в него фразой так беспечно и равнодушно, что Чонгук не сразу улавливает смысл. Но укоризненный блеск в её золотистых глазах откликается напряжённостью в собственных мышцах и он замирает, впившись мрачным взглядом в миловидное лицо.

Юношеская постель не назойливо шуршит — Мун двигается ближе, молча выдавливает немного лекарства из тюбика и сново возвращает своё внимание к его ссадинам. А непогода дышит в мужской затылок и подглядывает из окна. Водовороты снежной пыли, ледяной ветер, завывающий дурными голосами, снег, что царапает стёкла — они-то злорадно и напоминают причину, из-за которой ему не удалось хорошенько проветрить комнату. Холодная зима.

— Осуждаешь меня за это? — совсем тихо спрашивает Чон, не сводя с неё глаз.

— Нет, просто, — девушка слабо пожимает плечами, — не понимаю, зачем начинать, если до этого ты пачку сигарет даже в руках не держал. Как ты теперь собрался совмещать спорт и вредные привычки?

— Никак. Вчера был мой последний бой.

Её ладонь застывает на щеке, мягким касанием согревая кожу. Кейт непонимающе хмурит брови и, наконец, смотрит на него — всего на секунду, но парню чудиться, будто взгляд её пронзает мальчишескую оборону, проникает внутрь, просачивается под кожу и сливается с душой воедино.

Встретившись глазами — так близко, и так интимно, — они рассматривают друг друга, словно незнакомцы. Изучают долго и любопытно, до тех пор пока Мун первая не выходит из трепетного момента тихим вопросом:

— Почему?

— Так будет лучше.

— Для кого?

— Для меня конечно же.

Излишне легкомысленно — вот так слышатся брошенные полушёпотом слова, от чего ни сам Чонгук, ни Кейт не верят в них. Девушка поджимает губы и опускает взгляд на свои колени, где в руке сжимает мазь — на деле же просто прячет глаза за длинными ресницами.

— Не делай такой страдальческий вид, — усмехается парень, хотя самого тошнит от горечи на языке, — будто тебя и правда это беспокоит.

— Беспокоит, — признаётся она, — я же знаю, что бокс для тебя не просто спорт... — Кейт замолкает под тяжестью досады, кисло вздыхает, а после смотрит на него и расправляет осунувшиеся плечи. — Мне нравилось наблюдать за тобой на тренировках — ты выглядишь в эти моменты по-настоящему счастливым, и не кажешься мне засранцем.

Такое смелое откровение подобно матёрому удару поддых, выбивающий весь воздух из легких. Оно эхом врезается в мысли, проскальзывает в грудную клетку — прямиком в сердце, — и волнительным трепетом оседает в брюшной полости. Можно ли назвать это ощущение бабочками? Однозначно нет! В животе копошатся пауки — ядовитые, смертельно опасные. Они впиваются в кожу, поедают плоть и точно впрыскивают свой одурманивающий яд в кровь — иначе, откуда взялось это дьявольское наваждение?

— Ну, раз ты принял такое решение, то так тому и быть, — добавляет Кейт и слабо кивает, как бы смерившись со сказаным. — Давай продолжим, совсем немного осталось, всего пару ссадин.

Чуткие пальцы девушки касаются воспаленной кожи на щеке — пристальный взгляд парня блуждает по сосредоточенному лицу. Чон всматривается, разглядывает, исследует, — делает всё возможное, что бы привычно найти в плавных чертах что-нибудь на столько отталкивающее, что могло бы утихомирить тарабанящий в ушах пульс. Но как бы он ни изучал её в этот раз, как ни пытал, с какой стороны ни посмотрел, а всё видел только то, что Мун Кейт привлекательная, белокурая, склонная к упрямству девушка. Настоящая и...притягательная для него?

Неожиданно, но нахлынувшие чувства опьяняют.

— Хватит, убери руки...

— Что? Пожалуйста, только не начинай заново.

Пугают.

— Мун.

— Я почти закончила.

И оттого злят.

— Я сказал, убери руки, твою мать! — раздражение взрывается басистым голосом. Чонгук грубо отмахивается, случайно задев помятый тюбик, из-за чего тот падает с худых коленок.

— Да что с тобой?! — негодующе спрашивает девушка, вскочив с кровати. — Я же просто пытаюсь помочь...

— Да не нужна мне твоя грёбаная помощь! — всплескивает руками он и невольно сам поднимается на ноги. — Мазь эта не нужна! Забота твоя! Ты сама мне не нужна! Я бы не общался с тобой, не будь ты дочерью маминой подруги! — кричит юноша, будто бы самому себе. И не останавливается даже тогда, когда боль так ярко и так отчётливо вспыхивает в её сверкающих глазах. — Почему бы тебе всё это ванильное дерьмо не проявить к своему рыжему дохлику?! Его то отмудохали сильнее, чем меня!

— Ты знаешь, что мы не так близки с ним, — цедит она сквозь зубы, а в воздухе зависает напряжённое: «как мы с тобой».

— О, так значит у этого придурка всё-таки хватает мозгов держать тебя на расстоянии! Хоть что-то...

Тирада резко обрывается, потому что Мун делает шаг на встречу и длинным ноготком тычет ему в  прямо грудь.

— К твоему сведению, Чон Чонгук, Лео не боится своих чувств и открыто проявляет ко мне симпатию! — она рявкает, швыряет гневной репликой, будто грязной тряпкой. — Он ответственный, взрослый и самодостаточный! И да, он не раз предлагал мне построить с ним отношения, ясно?!

— И что же ты отказываешь такому ахрененному принцу?!

— Да потому что..! — девичья уверенность тотчас затихает, как если бы ту внезапно лишили голоса. Кейт запинается, медлит, прожигает его взглядом и закусывает губу, словно запрещая себе продолжить фразу. Вместо искренности, вместо долбаной прямоты, она лишь сипло произносит: — Не важно, — после чего торопливо разворачивается, намереваясь уйти.

А разум его вопит: «Важно! Это очень важно!» — с каждым удаляющимся шагом всё сильнее и громче.

— Куда ты? — как-то устало спрашивает Чонгук, смотря ей в спину, хотя хочется остановить, не дать переступить порог.

— Мазь наноси два раза в день: утром и вечером, — игнорируя вопрос, чеканит Мун. — Там ещё есть средство от ушибов и синяков — не забудь обработать руки. Ах да, пластыри, кстати, я тоже купила, — она кивает в сторону пакета на кровати прежде, чем хватается за входную ручку. — Хорошо провести тебе время.

И дверь захлопывается — преграда, которая в этот миг кажется ему не преодолимой».

Олух. Глупый и не сдержанный, трусливый до не возможности, да и, как выясняется, влюблённый в девушку, которую задирает со средней школы. Какой же, чёрт возьми, олух!

Чон делает ещё одну затяжку, рассеяно смотрит на детскую площадку в его дворе и шумно выдыхает, выпуская горький дым через нос. Мысли, подобно неистовому вихрю, беспорядочно вьются в голове. Суетливые и неуёмные, они отскакивают от стенок разума и ни за одну из них не получается зацепиться — хотя, казалось бы, табак гарантирует затишье.

Чонгук стряхивает седой пепел в окно и вновь подносит сигарету к губам, но не затягивается в этот раз — слух вдруг улавливает хлопок входной двери и запыхавшийся голос матери в коридоре.

— Чёрт, — прикрывая веки, досадно цыкает он.

Парень не ждал её к этому времени.

— Да-да, я поднялась. Да, лифт опять не работает, устала уже ругаться с этими коммунальщиками. Ноги и так отваливаются на этой работе, а мне ещё приходится на девятый этаж переться каждый день! Сил моих больше нет...

За стенкой доносится негромкое копошение, видимо женщина разувается, разговаривая по телефону. Пальцы тут же напряжённо сдавливают фильтр — Чонгук сознательно не выбрасывает сигарету, потому что табачный запах и без того витает в воздухе. Вместо этого юноша докуривает до конца и — как иронично! — ровно в тот момент, когда он выпускает густой клубок дыма, мама коротко стучит об косяк и заходит в комнату.

— Сын, привет, тут с тобой дядя хочет поговорить... — она замирает в проёме и ожидаемо хмурит брови.

Чон же смотрит на неё безразлично, хотя напряжённость в спине тянет позвонки. Его свободная рука поднимается, чтобы взять сотовый, а сам он стойко выдерживает мрачный взгляд матери на себе.

— Мы позже поговорим об этом, — сурово обещает она полушёпотом, прежде чем отдать телефон. Напоследок, строго оглядывает парня сверху вниз и выходит, громко хлопнув дверью.

Что же, ничего хорошего ждать не придётся.

Чонгук тяжело вздыхает и монотонно хрипит в трубку:

— Привет, крестный.

— «Здравствуй, сынок. Рад тебя слышать», — тут же доноситься радушный голос Джунсона из динамика. — «Как твои дела? Я слышал ты забросил бокс».

— Уже полгода как, — усмехается в ответ, но окурок швыряет с неуловимой досадой.

— «Ну, со связью тут туго, сам знаешь», — посмеивается мужчина, — «стараюсь быть в теме, так сказать, но новости доходят с задержкой».

— Да не парься, я всё понимаю. Ты лучше расскажи, как сам? Как здоровье?

— «Не жалуюсь: кормят три раза в день, лечат, как положено, и крышу над головой дают — что ещё нужно? К тому же, у меня, наконец, появилось время для литературы».

В своей спокойной манере он увлечённо рассказывает о досуге, времяпровождении и новом быте — как адаптировался, как устроился, — а Чонгук слушает и дивиться, цепляясь за одну очень странную мысль: «Крестный свободнее в тюремной камере, нежели я в собственной комнате!»

— «Главное, в любых обстоятельствах найти свои плюсы», — со знанием дела заканчивает Джунсон.

— Дядь, а как найти себя?

Вопрос осторожный, трусливый — он мучает юношу долго, медленно, по нарастающей. И от того звучит с плескающей обречённостью в голосе, не смотря на то, что ему не хотелось бы вкладывать особую важность в слова.

Но мужчина всё понимает, какое-то время молчит, а после мягко, по-отцовски произносит:

— «Себя невозможно найти, сынок, себя можно только создать. Знаешь, я тут наткнулся на любопытную цитату из книги по философии: «Искать нечего и некого. Ты всегда есть здесь и сейчас. А твой путь — это то, что у тебя под ногами в данную конкретную секунду, не более того. Тот самый «свой» путь отличается от «не своего» только фактом осознанности идущего, который прокладывает пусть, и небольшими, но вполне осязаемыми целями. Когда эти цели определяют другие люди или они прорастают через слово «должен» — никакого пути нет, есть только набор различных и непонятных эпизодов». Другими словами: живи так, как ты считаешь нужным и будь тем, кем сам хочешь. Перебраться через реку личных убеждений намного проще, чем перешагнуть лужу чужих, навязанных идей. Всё очень просто, сынок».

— Поэтому тебя не сломила не справедливость? Ты остался верен своим принципам.

— «И поэтому ты, родной, как мне думается, зашёл в тупик, раз задаёшь такой вопрос. Путь твой выбран не тобой, — я видел это ещё тогда, когда ты поступал в училище, в которое не хотел, — а значит и препятствия не твои, вот ты и не понимаешь, как и зачем их преодолевать, да и что в принципе делать дальше», — крестный чистит горло, подбирая нужные слова. Ему хочется помочь, подсказать, поделиться мудростью — Чонгук это знает, а потому ждёт терпеливо, поджав губы, и не прогадывает, ведь следущая фраза застревает эхом в разуме: —Знаешь, однажды дед нам с твоим отцом сказал: «Горите! Горите, наслаждайтесь этой жизнью! Прогорайте — и в страстях, и в смятениях. Неважно сколько дней в ваших жизнях — важно сколько жизни в ваших днях!»

Капля. Крохотная, почти невидимая капля падает с улицы и касается носа — она становиться последней в переполненной чаше и что-то грузное, неизмеримо тяжёлое ломается в груди, освобождая поникшие плечи. Чон выпрямляет спину — гордо и решительно, — вдыхает уличный воздух и устремляет взгляд ввысь — вот он переломный момент! — перед глазами небеса раскалываются надвое! Душу озаряет твёрдая воля. Она полыхает жарким костром в сердце, что сново колотиться в надежде.

Наконец-то! Наконец-то кульминация, которую он так отчаянно и долго ждал, наступила!

— Дядь, — почти шепчет парень, потому что голос дрожит, — спасибо тебе! Ты очень помог, дядь! — благодарно восклицает Чонгук, сжимая трубку, — Мне... — и вдруг разворачивается, засуетившись. — Мне нужно идти! Прости, это очень важно! Мы позже созвонимся с тобой, хорошо? — тараторит он, пока ноги сами несут его к компьютерному столу. — Я ещё на свиданку к тебе загляну, так что жди меня!

Джунсон понимающе смеётся и отвечает:

— «Добро! Береги себя, сынок».

Связь прерывается и мамин сотовый небрежно падает на постель, чуть не свалившись на светлый линолеум. Вместе с тем длинные пальцы хватают телефон со столешницы и по памяти набирают номер. Парень прислоняет дисплей к уху, спешно подходит к шкафу и вытаскивает излюбленные штаны вместе с чёрной толстовкой, то и дело поглядывая на открытое окно, — дождь моросит по ту сторону. Гудки тянуться довольно долго — Чонгук успевает переодеться, присесть на край кровати и уверовать в справедливый бойкот в его сторону.

В последний момент, когда он уже надумывает сбросить вызов, недовольное, обиженное ворчание звучит в динамике:

— Чё надо?

— Алло, Чимин? — волнение вибрирует в глотке. Чон сглатывает, вцепившись ладонью в колено.

— Нет, блин, сама мать Тереза! Конечно Чимин, ты же мне звонишь, — сарказм плескается в голосе друга, от чего челюсть сжимается от напряжения. — Чё надо?

— Я звоню, чтобы, — слова запинаются, язык заплетается, а мысли путаются. Юноша нервно облизывает пересохшие губы — душу распирает от недосказанности, но из-за кома в горле с уст соскальзывает лишь жалкое лопотание: — Я хотел сказать, что я мудак и... Я, в общем, не правильно поступил, ведь ты мой лучший друг, а я тебе испортил праздник... Ну, я хотел сказать, что... Короче, брат, прости меня!

Чимин молчит — секунду, две, три. Он медлит с ответом, от чего тревога чертыхается в желудке — вдруг не простит?

— Чим, я понимаю, что я...

— Ты что, засранец, не мог раньше позвонить?! — неожиданно голосит Пак возмущено. — У нас тут столько всего произошло, а мне даже посплетничать не с кем! Как ты мог поставить меня в такое сложное положение, а?! Придурок хренов, у меня уже язык чешется от того, что я за три недели никому кости не обмыл!

— Извини, я наверстаю упущенное, — обещает Чонгук, чувствуя, как тепло от облегчения расползается по телу. Всё оказалось проще, чем боялся воспалённый мозг. — Не хочешь завтра со мной покататься по городу? Как раз расскажешь последние новости.

— О, у тебя какая-то движуха?

— Ну, хочу завтра посмотреть несколько съемных квартир. Ещё в клуб заехать, с тренером поговорить, — мне нужно обсудить расписание и план тренировок.

— Воу! А мне точно Чонгук звонит? — с сомнением спрашивает друг и замолкает. Сам же Чон усмехается, потому что уверен, что тот перепроверяет номер. — Какой-то рассудительный мужик у меня тут на проводе. А ну-ка, скажи, незнакомец, тачку тоже поменяешь?

— Ну уж нет! Эту малышку я доведу до ума.

— Фух, это точно мой братишка! — нарочито выдыхает Чимин. — Так может мы сегодня встретимся? Я тебя триллион лет не видел, ты уже там наверное зарос бородой и сильно постарел.

— Нет, Чим, сейчас мне нужно уладить одно важное дело, — говорит парень, ощущая, как волнение буквально хватается за органы. — Ты, кстати, не знаешь где Мун?

Пак удивлённо переспрашивает:

— Мун? — после чего хитро дразнит: — А что, провинившийся хлопец решил молить об прощении и поклясться в любви?

— Типо того.

— А-а. Что?! — вопит он, да так, что динамик хрипит. — Что ты собрался делать?! Так, стоп, это не может быть мой лучший друг! Со мной определенно разговаривает не идиот! — по ту сторону слышится копошение, а Чонгук хмыкает и закатывает глаза. — Неужели, ты наконец прозрел, мой маленький дружок?

Он совестливо закусывает нижнюю губу и смотрит на разбитые костяшки. Стало быть Чимин давно догадывается об его тяге к «запретному», когда сам юноша отмахивался до последнего. «Придурок хренов» — однозначно подходящая характеристика для него.

— Так скажешь где она?

— Не знаю, брат. Я не виделся с ней почти три недели, она не приходила к нам все эти дни. Но я могу попросить Ирэн написать ей. Вряд ли у Кейт получиться утаить от неё что-то. Ты же знаешь, Престон та ещё заноза.

— Спасибо, — признательно бормочет Чон и поднимается на ноги, — скинешь тогда смской?

— Без проблем. Что же, удачи тебе, мой дорогой, и до завтра, — кривляется друг, в конце пискляво пропев: — Люблю тебя!

— Боже, избавь...

Чимин весело хохочет, прежде чем отключиться, а парень выдыхает, — один камень на душе только что канул в Лету.

Он открывает ящик в столе, что бы взять ключи от машины, но неожиданно медлит, потому что натыкается на белую шкатулку, спрятанную в самом углу — в ней призовые деньги. И впервые, отложенные купюры, вместо горькой досады, вызывают улыбку и подогревают надежду.

Теперь, всё будет хорошо. Теперь, всё получиться!

Чонгук щёлкает выключателем и покидает комнату, наплевав на открытое окно, — сейчас важен следующий пункт в его списке нерешенных проблем, а не какой-то там мокрый пол! — торопливо заходит в прихожую и садиться на квадратный пуфик.

— Куда ты собрался? — негодующе спрашивает мама, выйдя из кухни ровно в тот момент, когда он спешно натягивает берцы. — Мы с тобой ещё не поговорили.

— Можешь не переживать, ма, я всё равно больше не буду курить, — и усмехается от того, как по-детски это звучит, — я собираюсь возобновит тренировки, так что сигареты только поспешают.

— Мы же обсуждали это с тобой, забыл? — она включает свет и недовольно складывает руки на груди. — Твой спорт мешает учёбе. Ты и так много пропустил из-за соревнований...

То ли разговор с крёстным придаёт уверенности, то ли примирение с другом пудрит мозги, но Чонгук встаёт, накидывает ветровку, висевшую на крючке и твёрдо заявляет:

— Я переведусь с банковского дела. Скоро каникулы, так что я просто сдам экзамены за этот год и подам документы в спортивное училище, как и хотел — в этом случае, одно другому не мешает.

— Что?! Нет, ты не можешь...

— А ещё, я завтра поеду смотреть квартиру и на днях съеду на съемное жилье.

— Что?— женщина растерянно открывает рот.

Под обескураженный взгляд, Чон подходит ближе и аккуратно укладывает тёплые ладони на узкие плечи.

— А сейчас, ма, извини, но мне нужно встретиться с девушкой и признаться ей в своих чувствах, — мягко произносит он, ища понимание в материнских глазах, — поэтому, просто пожелай мне удачи. Кейт упрямая, сама знаешь, так что мне будет не просто, — напоследок чмокает в припудренную щеку и торопливо выходит из квартиры. — Люблю тебя!

— Кейт? Стой, сынок, подожди!

Лестницы мелькают под ногами. Где-то слышаться голоса соседей, детский плачь, лай собаки — конечно, стены, как картонки. Дыхание перехватывается, сбивается, но Чонгук не останавливается, что бы перевести дух, даже когда вибрирует телефон в руке.

«Ирэн сказала что принцесса твоя на вашем месте;)» — на ходу читает он смс где-то на четвёртом этаже и ускоряется, буквально перепрыгивая ступени.

«Что она там делает?»

Подъездная дверь с грохотом бьётся об стену, — парень впопыхах выбегает на улицу. Взор тотчас щурится от резкого порыва ветра и колючего дождичка, из-за чего приходиться прикрывать лицо ладонью. Чон быстро подходит к своей машине, садиться в прохладный салон, немного съёжившись, и вставляет ключ в замок зажигания — руки подрагивают, поэтому удаётся не сразу. В какой-то момент в глазах его проскальзывают смешанные чувства — раздражение, разочарование и, возможно, страх.

Брови сползают вниз и он гневно выпаливает:

— Серьезно?! Ты решила не заводиться именно сейчас? — звук заедающего двигателя бьёт по ушным перепонкам. Вновь и вновь мотор глохнет. — Ну давай же, твою мать, — шипит огорчённо, поворачивая ключ, но бестолку. — Да чтоб тебя!

Чонгук досадно бьёт по рулевому колесу и случайно сигналит, напугав мимо проходящую бабушку с зонтиком. Та подпрыгивает и ворчит, мотая головой. Он же неловко отворачивается и поджимает губы — «стоит держать себя в руках».

— Просто закажу такси и всё, — бубнит юноша, разблокировав сотовый.

А дождь будто усиливается, капая не только на стекло, но и на нервы. Напряжение застревает в мышцах, нога дёргается, постукивая подошвой по автомобильному коврику. Время поджимает — погода портиться с завидной скоростью, Кейт может уйти в любой момент.

«Водитель прибудет через три минуты», — гласит оповещание в приложении, а Чон молит всех Богов, чтобы тот не опоздал ни на секунду!

Взгляд, заколдованный и неспокойный, впивается в дисплей, размазано разглядывая незамысловатую заставку — разум мечется в сомнениях, и даже не улавливает, что пальцы вдруг сами нажимают на иконку с диалогами и заходят в чат, застыв над буквами в клавиатуре.

«Я знаю где ты сейчас. Пожалуйста, дождись меня, мне нужно тебе кое-что сказать».

Верхняя губа дёргается, а сердце пропускает удар, когда, — наконец-то! — за долгое время приходит долгожданный ответ:

«Зачем? Придумал новое прозвище для меня и решил поделиться?»

«Нет, я хочу поговорить, как взрослые люди»

«Ничего себе! Так ты умеешь не только кулаками размахивать?»

Что же, девичья язвительность грызёт ему совесть — да и поделом! Чонгук, мешкаясь в клетке собственных неудовлетворённых амбиций, затянул в густое болото не только себя, но и близких ему людей. И сейчас, в который раз за вечер, он чувствует благодарность за то, что Кейт хотя бы не делает вид, что его больше не существует.

«Пожалуйста Мун дождись меня. Я прошу всего лишь выслушать», — юноша сглатывает вязкую слюну, — «а дальше можешь поступать так как посчитаешь нужным».

«Сколько ждать?»

Глаза поднимаются на лобовое стекло — у подъезда останавливается серый автомобиль с нужным номером. Вовремя же!

«10 минут», — находу печатает Чонгук, выскочив на улицу.

«Хорошо, я жду 10 минут и ни минутой дольше! Здесь становиться холодно, я не хочу из-за тебя заболеть».

Парень бегло проходиться по напечатанным строчкам и наспех садиться в тёплый салон.

— Набережная? — сухо уточняет водитель после негромкого хлопка двери.

Чон мажет по нему взглядом и коротко отвечает:

— Да.

Такси трогается, умело объезжает припаркованные автомобили и выходит на главную дорогу, колёсами плескаясь в разноцветных лужах.

«Я отдам тебе свою ветровку», — обещает Чон, и цыкает от нетерпимости, потому что машина тормозить на первом же гребанном светофоре.

Секунды тянуться подобно упругой резине, — медленно, лениво и так мучительно долго, что кажется цифры на световой линзе никогда не закончат свой обратный отчёт. Юноша напряжённо следит за ними, сжимает телефон и облегченно выдыхает, когда загорается зелёный.

«Какая благородность! Но мы оба знаем какой ты, поэтому это ванильное дерьмо оставь при себе».

— Стерва, — невольно срывается с уст.

Челюсть крепко сжимается, желваки заигрывают на острых скулах — как же Чонгук мог надеятся, что Мун упустит шанс плюнуть в него старой обидой?

— Друг, можно побыстрее? — просит он взвинчено.

А водитель как-то хмуро отвечает:

— Если только в ад.

— Да мы вроде уже здесь.

Автомобиль всё же набирает скорость — не так, что бы стрелка на спидометре перевалилась за сто, — и огни тёмного города смазываются за мокрым стеклом. Чонгук напряжённо печатает сообщение, перечитывает его, обдумывает, но отправить не успевает — навигатор внезапно предупреждает о приближающимся повороте.

«Ещё немного!» — лихорадочно проскальзывает мысль в голове. Чон смотрит на дорогу, заблокировав экран — «Лучше скажу всё при встрече», — а после крепко хватается за сидушку, потому что чья-то иномарка дерзко подрезает сбоку, вытесняя машину к обочине.

— Какого черта?! — возмущённо шипит он, ударившись локтем.

А с улицы доносятся смешки и дурное предчувствие хватает за затылок, впившись острыми когтями в кожу. Чонгук коситься на водителя, отстёгивающего ремень безопасности и осторожно спрашивает:

— Всё нормально?

— Да, я сейчас вернусь. Одну минуту, — торопливо отвечает он и выходит, не заглушив двигатель.

Парень провожает того пристальными взглядом и берётся за ручку стеклоподъёмника. В салоне душно — так он скажет в случае чего, а пока ему стоит удостовериться, что ситуация не критична.

— У меня ещё есть время, — слышится холодный голос через приоткрытое окно.

— А мы здесь как раз напомнить, что времени у тебя осталось мало.

И юноша вздрагивает, — звуки неожиданных ударов четко застревают в ушах! Они ярким отголоском прокатываются по телу и жгучим адреналином ошпаривают кровь.

— Твою мать! — чертыхается грубо и выскакивает, когда водитель падает, крепко приложившись об мокрый асфальт головой. — Эй?! Вы что творите?!

— Слышь, не лезь в это! Или откинуться хочешь?! — кричит один из отморозков, но тут же получает правой в челюсть, да так, что кровь брызгами льётся на кроссовки.

Мгновение, и возле машины образовывается месиво из падающих тел, летающих кулаков и ныряющих вниз голов. Узкую дорогу оглашают мужские крики, вперемешку со стонами, —Чонгук игнорирует их, кривиться, терпит саднящую боль от ударов, что пропускает и упрямо даёт отпор, почти раскидав ублюдков по земле. Пострадавший парнишка пытаемся встать — он видит его попытки сквозь сверкающую рябь на веках и хочет помочь.

— Да свалите уже! — рычит гневно, схватив первый попавшийся камень.

«Только напугать!»— единственное, что юноша хочет, когда замахивается и делает шаг вперёд.Но застывает в растерянности, натыкаясь на пистолет, направленный прямо в его голову.

Выстрел!

Он пугающим звоном разноситься в стороны, сотрясая внутренние органы. Глаза расширяются от непонимания и смотрят на испуганное лицо перед собой, что постепенно исчезает в алой пелене — почему так?

— Ты что наделал, идиот?!

— Быстро ва...

Ноги подкашиваются, и Чонгук сваливается вниз — боль не режет при падении. Мысли, что доселе вертелись и крутились юлой, будто тлеют, уподобившись горящим страницам в потрёпанной книги. Сам же разум неуловимо мутнеет, растворяясь густым туманом в голове. Темнота накрывает плотным одеялом, забирая все чувства, и только страх успевает вспыхнуть в последний момент перед забвением.

Немного позже, в узких, потерявших глянцевый блеск зрачках, словно в мутном зеркале отразиться уезжающая машина с светодиодной табличкой «Такси» на заднем стекле...

Чон Чонгук уйдёт так: на мокром асфальте, в собственной луже крови. С полыхающей надеждой в застывшем сердце. В последнюю секунду рассмотрит небо и навечно покинет этот мир с тихим выдохом разочарования — он так и не успел...

***

*Эта история больше не доступна*