The third story: Yoongi

День. Бесцветный и монотонный, хоть и пропитанный весенними лучами солнца за небольшим окошком. Майский ветер колышет кривые ветки с листвой и не назойливо скребётся об грязное стекло — потухший взгляд рассеянно следит за этим.

Юнги в который раз тяжело вдыхает — то ли от скуки, то ли от усталости, — и горбится, опустив голову вниз. Он смотрит на пол, но не видит даже чёрных шлёпанцев и дырявых носков, потому что удручающая пелена полностью застилает веки. Жестокая реальность стоит за спиной, зловеще шепчет оскорбления, шипит в затылок и крепко сдавливает шею, лопая пузыри горечи в глотке — она вновь хочет истерик и слёз, но Мин опустошён на столько, что, кажется, собственное сердце стучит под рёбрами только лишь из-за личного энтузиазма.

Н-да уж, вот так дерьмово он чувствовал себя лишь однажды — в свои двенадцать.

«— ... слышишь?! Иди сюда!

Голос отца заплетается, раздраженно свистит и извивается, словно змея. Он же и сковывает юное тело в тугие путы страха и опасения — мальчишка, будто пригвозжденный к волнистому линолеуму, стоит в коридоре, не двигаясь. Прожигает замыленным от слез взглядом закрытую дверь от уборной, мимолётно мажет по силуэту в темном углу и сглатывает.  

— Ты не понял? — включённый кран топит слова в проточной воде. После режущего скрипа дверных петель, мужское недовольство звучит отчётливее. На столько, что застревает в ушах. — Сюда, говорю, иди!

Теперь, через приоткрытую дверь из ванной прорывается зловещий свет. Юнги не видит отца, но отчётливо представляет его искажённую гневом гримасу.

Он нервно топчется на месте и тихо спрашивает:

— Зачем? — онемевшие губы почти не слушаются, поэтому с уст срывается лишь лопотание.

— Хватит мямлить и тащи свою задницу сюда, гаденыш!

Но Мин и не думает двигаться — застывшее  тело матери, что лежит к нему спиной на испачканном полу, лишь усиливает тяжесть в худых ногах. Он не сдвинется с этого проклятого места!

— Долго мне тебя уговаривать?! — одновременно с взорвавшимся басом раздражения звучит хлопок ударившейся об стенку двери. В проёме появляется высокий, но довольно худощавый силуэт, что стремительно направляется в его сторону. — Это у тебя от мамаши! — мужчина хватает сына за запястье и тянет за собой. — Такая же не послушная сука!

— Я не хочу...

Пятки упираются об пол, перебираются, скользят — Юнги пытается вырваться, тянет свою руку, желая, что бы та оторвалась от тела, но тщетно. Отец швыряет его в уборную, будто тряпичную куклу, и закрывает выход, позволив детским глазам в последний раз взглянуть на женщину, чья одежда пропитана кровью. Точно такой же кровью, что сейчас мчится в жилах, из-за колотящего сердца в маленькой грудной клетке.

В ванной-комнате пахнет гарью, и мальчишка жмурится, пока две широкие пятерни тяжёлым грузом ложатся на покатые плечи, заставляя его сесть на унитаз.

— Мне нужно догнаться, — неожиданно оповещает отец совсем тихо. И подозрительное спокойствие пугает не меньше, чем безумный блеск и расширенные зрачки в карих глазах. — Но для начала, — его язык проходится по потрескавшимся губам, но так и не увлажняет шершавую кожу, — дай свою руку.

— Зачем? — Мин спрашивает медленно и осторожно. С опасением, потому что взгляд его в этот момент с ужасом наблюдает, как мужчина тянется к раковине. И достаёт шприц. — Папа?

— Дай руку! — рявкает тот и смыкает холодные пальцы на детском предплечье.

Он же не собирается...

— Нет! Не надо! — испугано кричит Юнги, извивается и заходиться плачем, как девчонка с его двора. — Я не хочу! Не хочу! Пожалуйста не надо! Мама!

Он вдруг давится собственной слюной, когда голова, как болванка, откидывается назад, — отец беспощадно бьёт по лицу, взрывая искры в покрасневших глазницах.

— Заткнись, твою мать, и не рыпайся!

Разум мутнеет на мгновение, картинка вертится перед взором и всё приходит в норму лишь тогда, когда немного изогнутая игла вонзается в кожу на внутренней стороне локтя. Холодные щупальца тот час расползаются под кожей — мальчишка буквально чувствует, как жидкость растворяется в венах и несётся в самую сердцевину, оставляя после себя след в каждой клеточке организма. Тарабанящий стук в ушах усиливается, а после затихает с каждой секундой — всё тише и тише.

— Вот так, — шепчет отец, а голос его смазывается, — сейчас тебе станет хорошо, сынок,— он выдергивает шприц и сново облизывается — в глазах Юнги это выглядит подозрительно медленно. — Теперь я...

Мальчишеская спина вдруг немеет и отказывает держаться. Мин валиться назад, бьется позвоночником об что-то угловатое и совсем не замечает жалостливый скрип крышки от бочка. Странная лёгкость поселяется в конечностях, будто бы кости испарились, оставив лишь воздух под тонкой оболочкой.  

— Мама... — бормочет рот сам по себе — но ведь его никто не просит. — Мама...

— Она спит, — беспечно отвечает мужчина, как бы между делом.

Детский, отравленный ядом мозг почему-то сомневается — может быть ему показалось и отец не говорил вовсе?

Перед глазами начинает плыть. Уборная теряет очертания и превращается в неровные пятна, которые смешиваются, переплетаются и впитываются в друг друга. Образ отца, что колется в область паха, вовсе исчезает, подобно желе, растаявшее в микроволновке.

Неторопливое чавканье звучит в стороне — вроде бы у самого уха, а вроде бы и где-то за стенкой. Может ли сам Юнги издавать этот звук? Ведь во рту так вязко, а язык сухой и не поворотливый, что аж липнет к зубам. 

Сознание вдруг мутнеет, становиться невесомым. Оно отдаляется от тела, делает его эфемерным и прозрачным. Воздушным, как если бы гравитация на земле отключилась. Мысли превращаются в табачный дым — в тот самый, которым родители травятся каждый день на кухне, — но он не горький и не вонючий, а наоборот: сладкий, белый, приятный.

— Эй, не залипай...

Знала бы мама, как ему хорошо сейчас.

— ...чёрт, я что борщанул с дозой? Твою мать...

Знала бы мама, как ему плохо».

Мозолистые пальцы сжимают переносицу, после чего трут уставшие глаза, что бы стряхнуть ведения из прошлого, — память же настойчиво выжигает ядовитые картинки прямо под веками, отпечатываясь в хрусталике. Хотелось высечь их острым ножом, забыть, но мозг все равно продолжает прокручивать события того вечера, будто кинопленку: мама, лежащая в углу — она испустит свой последний вздох в том коридоре; отец, сходящий с ума из-за палёнки — он повесится на шнурке от собственного ботинка в кабинете следователя следующим же утром; и маленькая уборная — Юнги окажется в ней сново только через шесть лет, когда выпустится из детского дома.

Парень ещё раз смотрит на яркое небо через узкое окно — вроде как, в прошлом году этот день начинался так же, — отворачивается и, схватив пачку дешевых сигарет со стола, садиться на табурет. Нога сама собой закидывается на другую — его излюбленная поза.

Табак глушит сырость и спёртый запах в малюсенькой «комнатушке», а лёгкие удовлетворенно расширяются, поглощая сигаретный дым. Мин затягивается, выдыхает и задумчиво мажет взглядом по темно-серым жилкам на левой руке — интересно, где скрывается след от той самой первой инъекции в запутанной паутине испорченных вен? Уже и не разберёшь. Да и, наверное, это не главное, — юноша жалеет, что среди сожжённой химией сетки нет последнего, главного прокола, иначе он находился бы сейчас совсем в другом месте.

Иначе, Ирэн была бы уже свободна от больной любви, что связывает их двоих ржавыми оковами...

«— ...он погиб..!

Привычно мелодичный голос почему-то в эту минуту захлёбывается и дрожит — динамик телефона хрипит при каждом плачущем вдохе, от чего раздражается слух.

— Он умер, Юнги!

Девушка говорит сбивчиво, будто с трудом подбирает слова, щебечет, переходит на крик, а Мину же думается, что она совсем не вовремя звонит ему — мозг одурманен новой порцией густой отравы. Ватная рука с трудом держит сотовый у уха. Как и шея, норовившая опрокинуть голову в любую секунду.

— Ты меня слышишь? — Престон спрашивает отчаянно, почти на грани. — Юн, ну пожалуйста!

Парень пытается вслушаться, сосредоточиться, но сознание витает в облаках, стремясь куда-то выше стратосферы. Губы слегка мокнут от неповоротливого языка и тут же сохнут, неприятно немея по контору. Юнги щурится и смотрит на тумбу, где стакан с водой разделяется надвое. 

— ...Инджин сказала, что его тело только что забрали в морг!

— Чьё тело? — наконец мямлит он, причмокивая вязкой слюной.

Мин тянется к воде, роняет телефон и сваливается с дивана, в попытке поднять его. Имя свистит в динамике — Ирэн повторяет его несколько раз, будто мантру, — но Юнги не понимает. И понимает одновременно. 

— Я ложусь спать, — вдруг решает он, потому что изношенный ковёр убаюкивает не хуже колыбельной.

— Нет! Я уже подхожу к твоему дому, дождись меня, умоляю!

Юноша тяжело вдыхает, хмурится и с трудом нажимает на кнопку сброса вызова, перед этим услышав раздражённое: «да чёрт вас дери, понаставили своих бобиков — хрен пройдёшь. От куда здесь столько ментов?!»

Язык сново проходиться по устам — Мин даже не чувствует этого. Пересохшая глотка требует воды, но сил нет даже открыть веки, от чего видения маячат в темноте отчётливее: разочарованные глаза, мокрые волосы, утонувшие в грязи, рот, растянутый в кривой ухмылке. Лицо — невозмутимое, суровое, — что отныне является ликом его личного демона...

Сердце внезапно заходиться от испуга, впрыскивая в отравленную кровь леденящий кости страх. Умер?! Почему?! Потому что должен изводить его и мучать?! Нет. Нет!

Он встаёт. Ноги не слушаются, тянут вниз, путаются и спотыкаются. Юнги почти наваливается на шкаф, сносит фотографии на грязных полках — на них доказательства приятного, но совсем не большого периода трезвости, уже кажущийся просто вымыслом, — открывает скрипящую дверцу и вываливает одежду. Глаза не видят, но руки знают, что в самом углу хранится особый шприц с большой дозой.

— Ну, здравствуй, золотой, — шепчет Мин, зачем-то пытаясь рассмотреть мутную жидкость, что отражает грязный желтый свет потолочной лампы. — Твоё время пришло.

Горько ли, с усмешкой или же вообще с безразличием, юноша глубоко вздыхает и плетётся обратно к дивану. Рухнув, он разваливается на старом синтепоне и закатывает рукав от свитера. Сбоку уже лежит импровизированный жгут — остаётся лишь зафиксировать его на руке и хорошенько затянуть.

Кто-то неожиданно стучит в входную дверь.

Кажется, Ирэн пришла.

— Не сейчас, малыш, — бубнит Юнги и отщелкивает зубами колпачок, что бы небрежно сплюнуть его на пол, — я должен попасть к нему и вымолить прощение, — голос вдруг надламывается, превращаясь в тихий всхлип.

Да, ему необходимо раскаяться! Откупиться своей никчемной душонкой и размозжить собственное сердце на смертном одре — изысканный деликатес для демона, правда же?

Ладонь трясётся, когда пытается попасть в нужную вену — слёзы, застелившие веки только усугубляют положение. Ещё это назойливый стук отвлекает!

— Хорош! — раздраженно стонет Мин, а сам чуть ли не плачет, надув бледные губы, будто пьяница. — Мне надо объяснить ему! Мне надо сказать...

Игла втыкается в изуродованную кожу, но не прокалывает — именно в это момент дверь с гулким грохотом распахивается. Из коридора тут же доносятся хмурые мужские голоса» .

Выдох. Парень выпускает сигаретный дым и тушит окурок, истлевший до фильтра, об дно пепельницы — пальцы сжимают его, крутят, давят так, как если бы папироса была самим Юнги. Себя то он раздавил бы, как кажется, с больным удовольствием, возможностей предоставлялось в избыток, вот только запас смелости уже исчерпался в той самой неудачной попытке. Да и жалко как-то помирать молодым, — каков же лицемерный мудак!

Мрачные глаза смотрят на небольшие часики, что скромно прислоняются к стенке на обшарпанным столе. Чёрные стрелки неуловимо приближаются к нужному времени, и если до этого в груди не находилось даже намёка на волнение, то сейчас, удары сердца вызывают какие-то спазмы в животе. Желудок сокращается от бултыхающей тревоги и смятения.

Мин сново хватает пачку, почти вытаскивает сигарету, но вдруг передумывает и вскакивает на ноги. Он подходит к раковине и пылко прокручивает кран — в трубах поднимается гул от сильного напора холодной воды, но слух уже давно привык и не обращает внимание. Юнги ополаскивает несколько раз лицо, проходится мокрой ладонью по голове и почему-то замирает перед отражением в зеркале, что висит напротив. Взгляд проходится по волосам — влажным, чёрным и коротко постриженным; а после опускается к глазам — ясным, трезвым, но потухшим.

— Ублюдок ты, — шипит парень ненавистно. — После всего, у тебя даже нет права сомневаться.

Но сомнения есть — внутреннее дитя, искалеченное и вечно плачущее, из всех сил молит не забирать последнюю ниточку тепла и надежды. Последнюю отдушину в его прогнившей жизни.

«В нос въедается резкий запах химии, но Юнги не отворачивается и даже не кривиться, а послушано сидит на стуле и ждёт. Голову печёт — руки так и норовят почесать зудевшую кожу, но юноша упрямо держит их на коленях под чёрной накидкой и наблюдает за суетливой девушкой, крутившейся вокруг него.

— Так, я почти закончила, — воодушевлённо говорит Ирэн, запечатывая очередную прядку волос в фольге. — Все хорошо? Ничего не жжется?

— Нет, всё в порядке.

Она расплывается в улыбке: так обаятельно и красиво, что уголки мужских губ невольно сами приподнимаются вверх. Мин смотрит на неё через круглое зеркало, а на деле по-новому изучает и дивиться: длинные, подкрашенные тушью ресницы, ярко-голубые глаза, чувственные губы, — он и забыл, насколько его возлюбленная, оказывается, привлекательная. Очаровательная. Другая, нежели в воспоминаниях отравленного разума.

— Спасибо, что согласился, — между прочим благодарит Престон, макая кисточку в миску с краской, ну или что там вообще намешано. — Я уже отчаялась. Экзамен на носу, а мне всё не удавалось найти модель для окрашивания.

— Новая жизнь — новый образ, —  беспечно и так тихо отвечает Юнги, пожав плечами. Но смысл в сказанные слова вкладывает глубокий — он отважился наконец перейти на новую главу жизни, оставив позади измятые, вымазанные дерьмом страницы с корявым текстом.

— Я так горжусь тобой, Юн, — шепчет Ирэн и шмыгает. — Ты нашёл в себе силы бросить эту дрянь. Я знаю, что тебе до сих пор тяжело бороться с самим собой, но... ты держишься. Ты стараешься измениться к лучшему.

«Только благодаря тебе», — хочется сказать, прокричать, пропеть, потому что Ирэн Престон — спасительная ниточка, что не даёт ему окончательно свалиться в зияющую бездну. Ниточка, конец которой когда-то упал ему прямо в руки, будто небесный дар, и помогает изо дня в день выкарабкиваться со дна.

«Я держусь только ради тебя», — хочется сказать, но вместо этого Мин с усмешкой произносит:

— Я смотрю, ты тоже решила измениться.

— А? Да, — девушка смущенно заправляет свободной рукой чёрные, обстриженные под каре локоны, — одногруппница попросила стать её моделью. Тебе нравится?

— Ты красивая.

С длинными, светлыми волосами или же короткими, темными — «ты любая красивая».

— Подхалим, — в своей манере тянет она, а у самой щеки заливаются румянцем. — Сейчас закончу и ты тоже станешь красивым блондинчиком.

— Всё-таки в белый, — ухмыляется под нос Мин, и чуть громче добавляет:  — Вот Тэ удивиться.

— Он же сегодня к тебе с девушкой в гости придёт?

— Да. Мы очень давно не виделись. Ты не останешься?

Престон виновато мотает головой.

— Нет, мы отмечаем день рождение у Хосока, — я же тебе говорила. Все наши будут, я не могу пропустить, — девушка стеснённо поджимает губы и наносит состав на последнюю прядку волос. — Было бы классно, если бы ты пошёл со мной, я бы наконец познакомила тебя со своими друзьями.

— Не в этот раз, малыш, — мужская рука поднимается, освобождается от тонкой ткани и мягко касается девичьего локтя, пяльцами заласкав кожу, — но обещаю, что обязательно познакомлюсь с ними в следующий раз.

«Когда я приду в норму, и не буду похож на пропащего нарколыгу».

— Хорошо, — соглашается Ирэн, довольно кивнув головой.

— А ты обещай мне, что будешь осторожна. Зима, как никак, — темнеет довольно рано.

— Не переживай, я попрошу Чонгука подкинуть меня до дома. Он не пьёт, спортсмен же, так что проблем с этим не будет.

— В любом случае, если что-то пойдёт не так, то позвони мне — я заберу тебя.

— Спасибо, милый, — мягкие губы вдруг касаются щеки, — девушка мимолётно чмокает Юнги чуть ниже скулы и улыбается. — Я люблю тебя.

Внезапно ожившие бабочки в его животе кричат о том же — и в эту минуту он решает, что если понадобится, ради неё он откажется даже от воздуха».

Семь суток — ровно на столько его хватит после того разговора, прежде чем сорваться вновь. Сачкануть, сдаться и вогнать в себя дозу больше, чем обычно. Уколоться, слететь с клетушек, и только со временем узнать, как-то в скользь, что Ирэн вместе со своей подругой — Кейт, кажется, — в тот вечер откачивали его несколько часов в углу коридора.

— Слабак, — швыряет Мин в своё отражение и брезгливо кривиться. Потому что уже на утро следующего дня в нём хватило совести умолять и просить Престон не разрывать с ним отношения. А он этого даже и не помнит.

— Лучше бы ты сдох тогда!

Со стороны вдруг доносится металлический стон и лязг ключей: дверь отворяется, а следом за ней и решётка, через которую показывается мужчина в форме.

— Мин, на выход, — холодно чеканит он.

— Лучше бы мне сдохнуть сейчас, — шепчет парень и тяжело вдыхает.

Как только его нога выходит за порог, тут же разноситься грозный лай — в светлом коридоре, где пахнет специфично и неприятно, Юнги ждут ещё двое конвоиров с собакой.

Дальше следуют уже привычные приказы: «Лицом к стене. Ладони раскрыть. Ноги на ширине плеч», — Мин подчиняется на автомате, но всё равно получает ботинком с высоким берцем по стопам, требующим расставить их шире.

— Разворачивайся. Руки вперёд.

Холодная сталь окольцовывает кисти и холодит кожу. Зубчики характерно хрустят, замок фиксируется, а парень в этот раз даже не обращает внимание на давящие ощущения от наручников — суетливые мысли крутятся вокруг предстоящей встречи.

Сердце заходиться под рёбрами, тарабанит прямо в сухой глотке, когда взгляд улавливает крашенную дверь впереди. Мин даже не помнит, как спустился с третьего этажа, как прошёл лабиринт из однотипных коридоров, как оставил множество лестниц позади, но вид облупленной синей краски, сломанного косяка и кривой металлической ручки почему-то врезается в мозг слишком отчётливо. За этой дверью его ждёт спасение — за этой дверью его ждёт погибель.

Юнги заходит внутрь небольшого помещения, где ремонт сделан не многим лучше, чем в основной части здания. Он впервые находиться здесь с момента, как этапирован в колонию, но внимание уже наткнулось на нужное «окошко».

— Правила знаешь? — сухо спрашивает сотрудник, перед тем, как снять тугие оковы с бледных рук. Парень кивает, но даже не смотрит в его сторону. — Седьмая кабинка, у тебя тридцать минут.

— Пяти будет достаточно.

Шлёпанцы буквально шаркают по линолеуму, потому что ноги наливаются свинцом с каждым последующим шагом. В ушах стоит гул, хотя в зале для свиданий довольно тихо: разговоров других осуждённых с приезжими гостями вовсе не слышно. Мин сжимает челюсть, сглатывает, входит в нужную кабину и наконец встречается с ярко-голубыми глазами — его родными.

— Юнги!

Девичий восклик слышен даже через перегородку — звонкий голос вынуждает сердце замереть на долю секунды.

Он присаживается на стул и ледяными пальцами хватает трубку для переговоров.

— Здравствуй, Ирэн.

— Я так рада тебя видеть, Юн! — говорит она волнительно и громко, от чего старый динамик хрипит в ухо. — Боже, ты не представляешь, как я скучала по тебе!

А как он скучал! До тряски в теле, до отчаянных слёз, до разбитых костяшек — безумно скучал! Не спал ночами и проклинал эту грёбаную жизнь с этой грёбаной судьбой, за то что уготовили ему участь грешника.

Триста шестьдесят пять дней — его ошибка стоила ему ровно год разлуки с ней. Бесконечно много. А впереди ещё больше.

— Как твои дела? — Юнги спрашивает медленно, осторожно, чтобы выровнять дрожащий голос, но тот сипнет, хрипит и ему приходиться прочистить горло. 

— Всё хорошо, — уже тише отвечает она, — я устроилась на работу в салон, теперь не плохо зарабатываю. Ты, кстати, получал посылки от меня?

— Да, спасибо, — стыдливо произносит он, — но не стоило.

— Как это не стоило?! Я не могла тебя бросить! У тебя же никого не осталось... кроме меня.

«И у тебя тоже, по моей вине».

«— ... да чтоб ты сгнил в этой тюрьме, ублюдок! Ненавижу тебя! — захлебываясь слезами, проклинает белокурая девушка. — Нужно было оставить тебя подохнуть в том коридоре, как собаку, а не спасать!

— Пожалуйста, не говори так...

— Ты ещё будешь защищать его, Престон?! После всего, что он сделал?!

— Я требую тишины в зале! — рявкает судья, сквозь стук небольшого молоточка».

— Ты не померилась с друзьями?

Женские губы поджимаются. Ирэн отводит взор куда-то в сторону и теребит провод.

— Нет, — шепчет она. Мин улавливает тусклый блеск в её глазах. — Я пыталась объяснить всё, но они даже слушать не хотят.

— Всё потому что ты до сих пор пытаешься оправдать меня, — говорит прямо, а сам нервно сжимает пальцы на острых коленях. — Тебе стоит с ними помериться. Они простят тебя, если ты откажешься от меня.

Хрупкие плечи вздрагивают, взгляд быстро стреляет в его сторону  — девушка смотрит ошеломлённо и неверующе, как если бы Юнги предстал самим дьяволом перед ней.

Что же, он вообще собирается разломать небо над её головой.

— О чём ты говоришь?! Я не хочу отказываться от тебя!

— Мне дали двадцать лет.

— Это неважно! — противится Ирэн, мотает головой, рассыпав уже отросшие волосы по плечам. — Мы справимся с этим, Юн! Я дождусь тебя! 

Хрупкая ладонь отчаянно упирается в окошко. Мужская проницательность замечает тонкие порезы и заживающие раны на длинных пальцах — его девочка работает так много и усердно, лишь бы только помочь облегчить ему прибывание здесь. Юнги прикладывает свою широкую руку к холодному стеклу, ровно напротив.

— Малыш, что бы ты сказала, будь эта наша последняя встреча?

— Что? — голос Престон надламывается. — Нет, Юнги, ты не можешь...

— Я люблю тебя.

Этот трепетный момент — искреннее и первое признание глаза в глаза — он будет бережно хранить в сердце до конца своих дней. Закроет под крепким замком воспоминание о первой скатившейся слезе по бархатной коже. Надёжно спрячет память о той, чья боль так отчётливо и ярко пылает сейчас на красивом лице. Всё это он оставит себе. А в замен подарит свободное, счастливое будущее для своей спасительницы.

Парень встаёт со стула, стиснув челюсть до скрежета в зубах. Молча разворачивается и крепко сжимает кулаки, когда Ирэн безнадёжно начинает кричать, плакать и стучать по стеклу.

— Нет! Стой, Юнги! Пожалуйста, не надо! Прошу тебя, не уходи! Юнги!

Он терпит слёзные мольбы, играя желваками на скулах, и не смотрит на неё в последний раз, когда сотрудник вновь щёлкает наручниками на запястьях.

—  Знаешь, я даже стал испытывать к тебе что-то вроде уважения, парень, — признаётся ему мужчина, прежде чем вывести обратно в коридор.

«В задницу себе засунь своё уважение».

Мин плетётся назад вяло, разбито, будто по густому болоту. В затылок дышит удручающая реальность, злорадно почёсывая ладошками: в этот миг она предстаёт для него возлюбленной, чьи тихие всхлипы эхом разносятся в сознании.

Он поступил правильно! — среди бесконечных ошибок, роковых действий, неверных шагов, впервые за двадцать пять лет он наконец поступил правильно. И вера в своё решение станет для него крохотной надеждой на то, что не такое уж он и ничтожество.

Мрачный взгляд задумчиво рассматривает ноги с дырявыми носками и вдруг непонимающе мажет по нужной лестнице, ведущей наверх, — сопровождающие почему-то пропускают этот пролёт.

— Мой изолятор на третьем этаже.

— Карантин окончен, тебя переводят к другим заключённым, — скучающе отвечает конвоир.

«Камера №240», — чуть позже прочитает Мин «табличку» от клетки, что станет ему домом на ближайшие два десятилетия. Может быть повезёт, и лет так через пятнадцать, ему позволят этапировать в колонию с более облегчённым режимом. Хотя вряд ли.

— Твои вещи принесут чуть позже, — оповещает сотрудник, и будто бы с издевкой добавляет: — Располагайся.

Металлическая дверь, — такая же, как и сотня других, — с каким то особым грохотом закрывается за спиной. Ключи прокручиваются с громким скрежетом в замочной скважине, выход неминуемо блокируется. Странно, но почему-то парень чувствует себя в ловушке. Может быть из-за косящихся взглядов новоиспеченных сокамерников? К слову, их тут трое.

— Чё встал? Тебе же сказали: «располагайся», — беспечно усмехается осуждённый, а у самого глаза подозрительно блестят. Наверное тусклый свет от дешевой лампочки виноват в этом. — Твоя шконка вон, на первом ярусе.

Юнги шмыгает, оглядывается безразлично и послушно подходит к кровати, что бы присесть, но вместо этого сваливается на заправленные простони и хватается за голову — острая боль от неожиданного удара режет по виску.

— Что за дела?! — шипит он и пытается встать, но чьи то тяжёлые руки пригвождают его к белой подушке. — Какого чёрта?!

— Ну что ж, будем знакомы, Мин Юнги, — сквозь скрип ножек от деревянного табурета, слышится спокойный, тихий баритон. Мужчина садится перед ним и скрещивает руки на груди. — Меня зовут Чон Джунсон. Я дядя парнишки, которого ты убил, ублюдок.

Зрачки сужаются от ужаса — липкие щупальца ползут верх по туловищу, цепко хватаясь за кости. Кровь стучит молотом в ушах — сердце беснует, изводится и точно планирует остановится к чертовой матери.

«Выстрел. Он свистит тихо, почти бесшумно, как если бы прогремел на другой улице. Неповоротливый палец отпускает курок, а осознание, где-то на краюшке периферии, из последних сил пытается прорваться сквозь одурманивающую дымку — точно такую же, но менее плотную, что рассеивается из дула пистолета».

— Я почти не помню тот день.

Как и не помнит следующий, когда Ирэн кричала в трубку о том, что его лучший друг свёл счёты с жизнью. Всё потому что был угашан в хлам.

— Зато я хорошо помню наш последний разговор с ним, — как-то тоскливо произносит тот, не сводя с него тяжёлого взгляда.

— Я...

— Ты должен быть благодарен, — перебивает Джунсон и кивает товарищу головой. Тот берет какую-то выцветшую тряпку и накидывает на камеру, что мигает в углу комнаты. — Ты смог попрощаться со своей возлюбленной... Моему крестнику ты такой возможности не дал.

«— Какого чёрта ты выстрелил в него?!

Рёв мотора бьёт по ушным перепонкам. Шины скрепят об асфальт, когда автомобиль поворачивает на крутом повороте, не сбавляя скорость. В салоне трясёт — Мин бьется головой об окно, впечатывается лицом в мокрое стекло и зачем-то смотрит на яркие огни фонарей вечерней набережной.

— Зачем ты это сделал?!

— Он взял камень, — бубнит тихо, почти шёпотом. — Нахрена... Тэхён вообще поехал с ним?»

— Сегодня годовщина, — напоминает Чон и смотрит задумчиво в небо, сквозь крохотное окошко со ржавыми решётками. — Погода на улице стоит такая же, как и в тот день...

Но Юнги не решается взглянуть и проверить слова мужчины. Внимание — жадное и обезумевшее, — приковано к грубым, мозолистым лапам, что фиксируют его ноги. Страх клокочет в худощавом теле, превращая ту в камень — парень понимает, что произойдёт дальше, но поверить не может.

— Символично, правда же? Ты заплатишь по счетам именно сегодня.

— Нет, стойте! — его крик захлебнётся в подушке, что так крепко и туго накрывает испуганное лицо.

Лёгкие загорятся жгучим пламенем уже через миг, — наверное, оно настигло через секунд тридцать, не больше, — и Мина скрутит в агонии из-за подступающего возмездия. В какой-то момент он перестанет понимать где заканчивается темнота от зажмуренных глаз, а где начинается тьма загробного мира. Именно в этот незаметный переход блаженное спокойствие примет в свои тёплые объятья.

Мин Юнги уйдёт так: в холодной камере, на казённой постели. Брошенный судьбой и не прощённый. В последнюю секунду вспомнит родную улыбку и навечно отправиться замаливать свои грехи, — «ну здравствуй, мой лучший друг».

***

*Эта история больше не доступна*