Глава 28: С того самого аккорда

Прошёл год.

Целый год с момента победы, с того весеннего вечера, когда их имена разлетелись по всей Европе, а пальцы слились в сцеплении на сцене, под ослепительным светом камер.

Мелоди Ромеро теперь жила в Осло.

Больше не временно, не на чемоданах, не с «посмотрим, как пойдёт». Она жила в квартире со своим парнем в центре города, рядом с уютной кофейней, в которой их с Кайлом теперь узнавали по взгляду. Она устроилась в Норвежскую филармонию, где сначала её осторожно изучали, потом сдержанно приветствовали, а теперь называли своей. И вот уже несколько месяцев она репетировала с оркестром, гастролировала, брала сольные партии, преподавала мастер-классы. И да, иногда всё ещё тайком вела аккаунт в Instagram Кайла, когда тот забывал, как работает сторис.

Жизнь, казалось бы, успокоилась.

Но сейчас, стоя за кулисами грандиозного зала в Барселоне, её сердце стучало с прежней, беспокойной частотой. Здесь, в её городе, на её языке, с её публикой — всё было знакомо. И всё же ощущалось чужим. Потому что Кайла рядом не было.

Он не смог прилететь. По крайней мере, так он сказал.

— Не грусти, — шепнул ей концертмейстер, — у тебя сегодня аншлаг. И, кажется, даже какая-то фан-группа с плакатами в первом ряду.

— Наверное, мои старые ученики, — попыталась улыбнуться Мелоди. Но сердце всё ещё не отпускало.

Она вышла на сцену, грациозно, с той самой лёгкой отстранённостью, которая отличала её игру. Переливы Рахманинова накрыли зал, каждый аккорд был будто шагом назад — в тот февраль, когда она впервые прикоснулась к норвежскому льду и к одной хаотичной душе, полной звуков.

Когда аплодисменты стихли, она слегка поклонилась, приняла цветы — и заметила, что кто-то в центре зала снимает её на телефон. Она почти не обратила внимания... пока этот кто-то не поднялся с места.

Кайл.

— Господи, — выдохнула она и едва не уронила букет.

Он стоял, ухмыляясь, как ни в чём не бывало. В чёрной водолазке, с плакатом: «Она сказала мне «нет» 100 раз, но вот я всё ещё здесь».

Зал, кажется, ничего не понял. Но Мелоди — поняла всё.

— Ты... ты же сказал, что не можешь, — шептала она в гримёрке, когда он вошёл, обнял её за плечи и притянул к себе.

— Солгал. И не стыжусь. Потому что ты, мадемуазель, стоишь каждого часа в небе и каждой сломанной гитары на таможне. Кстати, мне разбили гриф. Опять. Наверное, кто-то на проклятом рентгене решил, что это мачете.

— Кайл...

— Я скучал, — перебил он, — ужасно скучал. Без твоих колкостей, без «Кайл, не трогай мой чай», без «это не концерт, а балаган».

— Я ни разу так не говорила!

— Окей, «это не репетиция, это цирк». Лучше?

Она рассмеялась, прижавшись лбом к его плечу.

— А я... — начала она и запнулась, — я тоже скучала. Больше, чем думала. И знаешь, что самое странное?

— Что?

— Норвегия стала для меня домом.

Он замер. Потом медленно отстранился и посмотрел ей в глаза. Тихо. Почти серьёзно.

— Я знал это с самого начала. Когда ты впервые пришла на репетицию и сказала, что я лажаю.

— Ты и правда лажал.

— Ну вот, обожаю эту нашу искренность.

Она покачала головой.

— А когда ты понял, что хочешь быть со мной?

Он замолчал на мгновение. Потом сел на диван, пригласив её рядом, и сказал:

— В день, когда я увидел твоё выступление в Венеции. Помнишь тот конкурс пианистов? Я был в жюри — инкогнито. Сидел в последнем ряду и слушал. А потом сказал Адаму: «Эта. Вот она. Только она».

Мелоди открыла рот, но не смогла ничего сказать.

— И тогда я понял, что ты будешь со мной на Евровидении. Даже если придётся год обивать пороги. Или — в нашем случае — терпеть сарказм.

— Ты что, с самого начала...?

— Да, — кивнул он, — я просто сразу понял, что ты моя музыка.

Мелоди смотрела на него. Глаза горели, губы дрожали. И в этот момент она поняла, что всё это время, весь год, все их споры, шутки, гастроли, победы и вечера под одеялом — вели к этой точке.

— И знаешь что? — добавил он, поднимаясь с дивана. — Я не могу больше ждать.

— Чего? — прошептала она.

Кайл достал из внутреннего кармана крошечную коробочку. Открыл.

Кольцо. Тонкое, с резной линией, как трещина на льду. Или как нота, замершая в воздухе.

— Мелоди Ромеро. Пианистка моей жизни. Мой шторм и моя тишина. Ты выйдешь за меня?

Она рассмеялась сквозь слёзы. И, конечно, сказала:

— Да.

Позже, когда они шли по вечерней Барселоне, держась за руки и не замечая ни огней, ни машин, ни прохожих, Мелоди наклонилась к нему и прошептала:

— А ты помнишь, как я тебя ненавидела?

— Помню. Особенно момент с крышкой от рояля.

— И момент, когда я закатила глаза, услышав твою первую реплику.

— Да уж, тогда ты смотрела на меня так, будто я предложил сыграть Евровидение на треугольнике.

— Но всё равно... осталась.

Он обнял её за плечи.

— Потому что ты знала. Что я буду за тебя бороться.

— Как ты вообще не сдался?

— Потому что ты — единственная, кто смог сказать мне правду. И я влюбился в это, знаешь?

Она остановилась.

— Я тебя тоже люблю.

— Даже когда я пою в душе «Bohemian Rhapsody»?

— Даже тогда. Хотя это преступление против человечества.

Они рассмеялись. И в этой тихой улице, где вечерняя Барселона дышала лавандой и камнями, казалось, что больше нет ни сцены, ни побед, ни гастролей. Есть только он. Она. И музыка, которую они играют — теперь уже вместе.

Навсегда.