22. Внутреннее предчувствие и забота неравнодушных теней.

Какое-то внутренне предчувствие, схожее с тем, которое возникало в те моменты, когда Лес заглатывал очередную новенькую подкормку для своих территорий, заставило её выйти из хижины поздно вечером. Судя по всему, ничему её жизнь не учила – прошлого раза, когда Лес её почему-то отпустил, видимо, оказалось недостаточно. Хозяйка Хижины тихо выругалась себе под нос и, затянув потуже плащ, отпустила угол хижины. Пальцы тут же потерялись в темноте, проходя сквозь неё как сквозь густой ощутимый каждой клеточкой тела туман.

Трава, ещё утром бывшая приветливо-мягкой, теперь направила все свои силы на то, чтобы изрезать голые пятки, содрать кожу, впитать кровь и сожрать мясо, выплюнув только пожёванные кости. Хозяйка Хижины упорно пробиралась вглубь Леса. Кричать и спрашивать о происходящем было бы безмерно глупо – Лес не любит шума, так что оставалось лишь брести вперёд, надеясь на правильно выбранное направление и стискивая зубы так крепко, как только позволяли челюсти.

Внезапно верхушки деревьев зашептались, а потом что-то ощутимо толкнуло её в спину. Сопротивляться бесполезно. К тому же, может быть, это Лес решил во второй раз смилостивиться и подарить ей ещё один шанс на жизнь. Но не успела Хозяйка Хижины сделать и пары шагов, как неожиданно запнулась обо что-то твёрдое и холодное.

В мыслях пулей пролетела размытая мысль, но Хозяйка Хижины не успела поймать её, как она растворилась и осела на затворках сознания мелкой еле заметной пылью. В темноте, пусть глаза уже частично и привыкли, не удалось сразу разобрать что к чему.

Первое, что выхватило зрение в этой звенящей окутывающей всё тело, начиная с кончиков пальце на ногах и заканчивая макушкой темноте – огромные очки в круглой оправе. Дыхание спёрло в тот же миг.

Деревья и кусты зашуршали листвой, хлопая ветками в саркастичной насмешке над глупостью человека. Ветер что-то коротко свистнул, потом вздохнул и, шлёпнувшись о несколько стволов разом, рассеялся и стих.

И без того непонятное в темноте окружение Леса закружилось перед глазами, как в карусели. Под раскидистым старым дубом лежал он. Смотрел в тёмное беззвёздное небо блестяще-серыми бессмысленными глазами сквозь линзы по-рыбьи огромных очков в круглой оправе и не обращал внимания ни на что: не на внезапный пинок запнувшейся Хозяйки Хижины, не на щекотание травы, не на насмешки Леса, уже присыпавшего его корой и жухлыми листьями.

Хозяйка Хижины, видевшая мёртвых «гусениц», умеющая избавляться от них по законам Леса, теперь, словно статуя стояла над окоченевшим телом того, кого не ждала увидеть в Лесу больше никогда.

Сколько он тут уже лежит?

С этой мысли всё начало сыпаться: собственное сознание, окружающая действительность, тело под огромным дубом, сам этот дуб, небо, земля – всё. Казалось, началось именно с неба. Оно пошло тонкими трещинами, которые с каждым скрипом тяжёлого чёрно-синего полотна становились всё толще и протягивались всё дальше. Потом спустилось на деревья: они, задыхаясь, закряхтели, почти согнулись, не выдерживая уже начавшего крошиться неба. Их кора с зловещим шебуршанием посыпалась на траву, а стволы, не в силах сдержать такой натиск, натужно заскрипели и лопнули, как будто игрушечные – по швам.

Что-то упало и ей на голову. Кусочек неба? Скорее всего. А потом с силой ударило в лицо, почти заставляя задохнуться. Хозяйка Хижины резко зажмурилась, рефлекторно пытаясь схватить воздух ртом, но лёгкие взорвались кашлем так, словно она начала захлёбываться.

Прокашлявшись, Хозяйка Хижины открыла глаза и снова вперилась взглядом в темноту. Уже не такую звенящую чёрно-синюю, куда более мягкую, по-странному понятную.

— Хозяйка... - еле заметная в темноте тень скользнула на стену около кровати. – Вам приснился кошмар?

Хозяйка Хижины, всё ещё не до конца понимая, где находится, судорожно втянула воздух сквозь зубы и в тот же миг практически задохнулась, словно разучилась дышать. Из трахеи вылетел сиплый хрип, перемешанный со свистом, что заставило Хозяйку Хижины тут же принять сидячее положение и схватиться за ткань футболки по центру груди.

Одна тень за другой медленно отлепились от стен, вышли из щелей в полу, стекли из пространства между потолочных досок и, практически заполонив собой всю комнату, окружили Хозяйку Хижины. Обретя объём, тени смогли прикасаться к вещам.

— Хозяйка, выпейте воды.

Старшие тени поднесли стакан к кровати и, стараясь сильно не дрожать, передали его Хозяйке. Та находилась не в лучшем состоянии, чтобы держать что-либо в руках. Почти расплескав воду, она всё же смогла сделать два глотка, но и те заставили её закашляться.

Тени забрали стакан и вскоре исчезли, снова приклеившись к стенам, скрывшись в щелях в полу и потолке, шмыгнув в старый сундук на чердаке, затаившись во тьме под кроватью.

— Он же просто ушёл?

Голос всё ещё хрипел и дрожал, но ни одна из теней не стала заострять на этом внимание.

— Да, Хозяйка. – Прогнусавила одна из тех теней, что остались на стене около кровати. Кажется, это была та самая, которая тренировалась хныкать и пускать слёзы.

Хозяйка Хижины что-то неразборчиво промычала и снова легла.

— Он больше не вернётся? – хныкающая тень была готова отрезать себе язык, лишь бы научиться сначала думать, а потом говорить. Но Хозяйка Хижины, на всеобщее удивление, не стала хвататься за настойку для уничтожения теней. Наоборот, она повернулась к стене и, шумно вздохнув, ответила:

— Лес отмечает их. Тех, кто уходит с помощью ручки. Чтобы больше не возвращать. Ему не нужны те, кто знает о выходе.

— Но во второй раз он же не сработает! – претендентов на отрезание языка стало двое. Но Хозяйка Хижины лишь пожала плечами и, невесело хмыкнув, перевернулась на спину.

Она боялась закрывать глаза, боялась снова увидеть то, что приснилось – второго раза она не выдержит. Не выдержит снова встретиться с этими остекленевшими, бывшими когда-то яркими, но резко поблёкшими и ставшими бессмысленно-блестящими глазами. Оставалось только пялиться в потолок, пытаясь отвлечься на перешёптывание теней.

За ставнями Лес надрывался в очередной истерике, почти срывая голос ветра, почти ломая собственные зубы-деревья, почти иссушив все свои запасы слёз, изливая их в диком ливне.