21. В друзьях у ветра и с чудовищем перед глазами.

С вылазки в парк с Сэтти прошла неделя. Харли казалось, он медленно, но верно становится сумасшедшим в глазах родственников.

Четыре дня назад, когда мама в честь приезда тёти с детьми решила организовать барбекю, он с вскриком «Лесу не нравится огонь!» чуть не залил водой гриль. Внезапное нервное возбуждение связали с сильным потрясением после того, как он потерялся в лесу, так что мама отправила его отдыхать в комнату с таким лицом, словно уже десять раз пожалела, что нашла его.

Три дня назад он был на грани того, чтобы снова не загреметь в больницу, но в этот раз с переломами, когда, совершенно не глядя по сторонам, высунулся на дорогу, чтобы забрать жестяную консервную банку. Банка была действительно лучше других, стоящих в его комнате: блестела и держала цилиндрическую форму так хорошо, что вполне могла бы пригодиться куда-нибудь. Чуть позже он услышал, как тётя в разговоре с мамой, поделилась опасениями насчёт психического здоровья «своего дорогого племянника». В тот момент Харли шумно фыркнул сам себе, но ничего не сказал.

А вчера начал замечать странно-встревоженные, даже в некоторой степени осуждающие взгляды двоюродных сестёр. Он и раньше не особо сходился с ними в характерах (всё же разница в практически двенадцать лет ощутимо била под дых), а теперь, словно чувствовал, как они глазами сдирают с него кожу, пытаясь понять, что у их «дорогого двоюродного брата» внутри. Внутри у него тлела тревога, и трепыхались мысли о Хозяйке Хижины: чем она занимается, как себя чувствует... А ещё этот странный момент с дверной ручкой всё никак не выходил из головы – неужели именно это был тот самый выход, который нельзя «припрятать» на потом, о котором говорила Хозяйка Хижины? Но почему нельзя? Ручка была вкручена в дверь все те полтора месяца, что он провёл в Лесу, никуда не исчезая... Что бы с этой ручкой стало, побудь она в двери ещё столько же? Или дело в том, что Хозяйка Хижины о ней заикнулась?..

Он плашмя упал на кровать и обхватил себя за плечи. Спать одному оказалось непривычно – это он понял уже в первую ночь своего пребывания в доме, но до сих пор не мог с этим смириться.

Уже через пару минут лежать на кровати надоело, так что пришлось с удовольствием повиноваться желанию вскочить на ноги и, распахнув окно, высунуться в него наполовину, по привычке держа в голове временной отсчёт до того, как совсем стемнеет. Он вышел из Леса уже почти как три недели, но привычка запираться дома после наступления ночи въелась в сознание. Сэтти, предложившая пару дней назад сходить в ночной клуб, на заявление об опасности ночи почти покрутила у виска (это было видно по её элегантно вскинутой аккуратной тонкой тёмной брови), но вслух лишь бросила «как знаешь» и ушла.

Прохладный ветер трепал собранные в хвост не обстриженные волосы, а уличные фонари уже начинали слепить глаза. Как только все шесть фонарей, видимые из окна комнаты, зажглись, он тут же захлопнул окно и закрыл его шторой (ставни куда удобнее), а потом, сняв очки, вернулся в кровать.

Странный сон прорвался сквозь тёмную пелену бессознательного, заставил поверить в реальность всего в себе происходящего, а потом, больно дёрнув за нос, умчался также быстро, как пришёл. Харли, находясь на грани осознания того, что находится во сне, всё равно старался гнать эту мысль подальше. В тот момент он лежал рядом с Хозяйкой Хижины на светлой поляне в Лесу, спрашивал о чём-то, но ему ни на что не отвечали. Это не раздражало. Наоборот, давало возможность подумать и предложить свои варианты, на некоторые из которых Хозяйка Хижины кивала, улыбаясь. А потом Хозяйка Хижины задала свой вопрос, в памяти он уже расплылся в нечто бессмысленное, но что-то в нём было такое, что не позволяло ответить с ходу. Он задумался. Но думать долго не пришлось: специально задав заковыристый вопрос, Хозяйка Хижины отвлекла его, чтобы приблизиться и быстро клюнуть губами в щёку.

Это прикосновение больше походило на ожог клеймом, чем на быстрое прикосновение губ.

Перед глазами резко потемнело, вся солнечная картинка в Лесу свернулась до незначительной точки в глубине сознания. Харли, неосознанно прижав ладонь к щеке, запоздало ощутил, как из глаз бегут слёзы.

По контуру штор пробивался слабый свет. По ощущениям прошло всего каких-то десять минут, но часы (их тиканье после Леса до сих пор раздражало) показывали раннее утро – почти 5 утра. Он, уставившись на методично дёргающуюся стрелку отвратительно ровных круглых часов, испытал желание метнуть их в окно, как диск для игры с собакой, только в этом случае в качестве собаки должна была выступить его душа, рвущаяся за глупым временем.

Лежать в кровати становилось невыносимой пыткой, всё тело, словно намагниченное, рвалось куда-то, где находилась вторая намагниченная половинка.

В конце концов он вскочил с кровати, наспех утёр слёзы, нацепил очки и, даже не подумав о том, чтобы переодеться, а уже тем более – надеть обувь, распахнул окно и, чуть сбитый резким порывом ветра, наполовину высунулся на улицу. Пахло свежестью, чем-то облачным и странно-умиротворяющим, словно зовущим за собой, утягивающим за верёвочку, как глупую овечку.

Он ещё раз оглянулся на комнату, в которой провёл большую часть своей жизни, а потом снова выглянул в окно. Серое предрассветное небо приковало взгляд. Оно сияло, играясь облаками, как замысловатыми машинками, хотя солнца ещё даже не было видно. Фонари один за другим стали гаснуть, оставляя улицы мало того, что безлюдными, так ещё и по-серому тёмными.

Одно движение и он уже крепко цеплялся за водосточную трубу около окна комнаты, спускаясь всё ниже и ниже – со второго этажа на землю. Когда он голыми ступнями ощутил приятно щекочущую траву, настроение тут же улучшилось, даже уголки губ приподнялись в улыбке не вымучено, как последние несколько дней.

Ветер забирался под пижамную майку, щекоча живот, а пижамные штаны прилеплял к ногам. Он пошевелил пальцами на ногах и, не дожидаясь, пока его кто-то увидит или остановит (этого ему хотелось меньше всего), побежал. Перемахнул через низкий забор, оглянулся по сторонам, вылетел на тротуар и, выбрав нужное направление, понёсся вперёд, словно спасаясь от страшной опасности: огромной смертоносной волны, желающей расплющить его, как молотком, или от оползня, стремящегося перемолоть его в общую кашу, состоящую из камней, веток и другого природного материала.

В той части улицы, куда он успел добежать, фонари ещё не выключили, от этого создалось странное ощущение, что это он сам одним своим присутствием сдувает свет куда-то за горизонт, превращая его в медленно ковыляющее из-за крыш домов бледно-жёлтое, но всё сильнее набирающее цвет солнце – чем больше фонарей выключалось, тем ярче оно становилось. Ярко-серое небо пылало. Оно блестело, переливаясь белыми, светло-голубыми и ярко-оранжевыми полосами, как старый закоротивший телевизор, всей душой желающий показать хоть что-нибудь, но не имеющий такой возможности.

Дома, разноцветные крыши, высокие деревья, заборы, фонарные столбы, странно-страшные садовые фигуры, почтовые ящики... Всё это перемешалось перед глазами в один огромный клубок, почти придавив своим весом убегающего. Вот от чего он бежал. От этого страшного путаного клубка.

Ветер бежал рядом и поддакивал ему, смеялся вместе с ним, захлёбывался кислородом вместе с ним, глядел на медленно вздымающееся, еле дышащее фонарным светом солнце вместе с ним. Он почти слился с ветром. Стал с ним одним целым, его братом, близким родственником, другом, знакомым – всем этим одновременно. Ветер хохотал, еле ощутимо кусая его за пятки – подгонял. Голые ступни шлёпали по ребристому асфальту, чувствуя каждую неровность и острые камни. Но всё это не имело значение. Ничего вокруг больше не имело значения, кроме конечной цели.

Самым странным было вновь ощутить себя в лесу. Приветливый, даже какой-то странно покладистый, он встретил его и ветер задорным пением листьев и качанием веток. Он остановился только тогда, когда почувствовал, что больше не может терпеть ужасное жжение в лёгких от нехватки воздуха. Пришлось опереться на один из стволов, кора которого тут же замурчала под ладонями, оставаясь на коже впившейся мелкой крошкой.

— Лес... - дыхание спёрло после первого же слова, а все мысли вылетели из головы, стоило судорожно всхлипнуть, пытаясь захватить и одновременно с этим выдохнуть воздух.

Он схватился за ткань майки на груди и, медленно прошёлся вперёд.

— Лес, забери меня. – Первое, что пришло в голову. А что ещё говорить?

Никакого ответа, ожидаемо, не последовало, но он не отчаялся – знал, что своенравный Лес никогда ничего не делает, если не хочет, а он был готов ждать столько, сколько потребуется. Хоть переехать в этот лес и жить в нём.

Он медленно брёл по лесу, шурша травой и даже не смотря под ноги, всё ещё пытался отдышаться.

— Это я. – Возможно, Лес просто оглох, не выдержав своих собственных истерик, поэтому он повторил это громче.

— Лес! – уже крикнул он, не сдержавшись. – Это я дал тебе тот стакан с самодельной конфетой! Это я – Рыбёшка!

Слова рвались изо рта с ужасающей громкостью. Он распугал всех рано проснувшихся и ещё спящих птиц, всполошил бедных насекомых, деловито ползших по своим делам и даже не догадывающихся, что из леса можно попасть в Лес.

Но Лес действительно был глух. К меченым.

Усталость накатила резкой волной, поставив подножку и почти сбив с ног. Он ухватился за толстый древесный столб и, проехавшись по острой коре щекой, еле удержался от падения. Ветер, что-то тихо проскулив, исчез, будто его и не было.

Внезапно возникший страх никогда больше не увидеть Хозяйку Хижины вырвался из глубин души так резко и в таком количестве, что затопил собой всё его тело, связал по рукам и ногам и, подвесив над бурной каменистой рекой, со злобным оскалом вместо улыбки толкнул, опасно раскачав. Пара капель вылетела из реки и обжигающим кислотным дождём приземлилась на щёки, практически прожигая бледную кожу насквозь. До зубов.

— Лес!

Попытки сдержать слёзы разрывали глотку на части, от чего голос непривычно хрипло сипел, почти исчезая.

Ноги заплетались, но падать было нельзя: «Если упаду, всё будет напрасно» – почему-то эта мысль набатом билась внутри черепа, создавая звон, похожий на колокольный. Ладони саднило от заноз и ссадин, а оцарапанную щёку щипало от слёз.

Он продолжал идти.

Щёку жгло не только от попадавших в рану слёз, но и от того фантомного прикосновения из сна. От того, что оставили мягкие губы Хозяйки Хижины, от того, что болезненно разливалось по центру груди, с оттяжкой било по сердцу, заставляя его сбиваться с ритма и практически захлёбываться в крови.

Он чувствовал, что уже близко. По крайней мере, очень хотел так думать. Очень хотел всем телом ощутить ту невидимую границу между лесом и Лесом, пусть даже эта граница прошила бы его тело, как самый сильный в мире разряд тока. Он был готов стерпеть даже это.

Слёзы непослушной плёнкой выступили на глазах, затуманивая зрение – каждое дерево в поле его зрения закачалось, словно он смотрел ни них поверх огня, а потом и вовсе превратилось в одно огромное чудовище с суставчатыми пальцами-ветками.