Глава 2. «Надежда».

Леон

В кругу однокурсников, охваченных дружеским весельем, я чувствовал себя на своей волне. Шутки слетали с моих губ одна за другой, и я с удовольствием погружался в эту атмосферу легкости и смеха.

В общем хохоте, к которому примешивались поддразнивания и дружеские подколы, тонули даже голоса знакомых ребят, с которыми я успел сблизиться за год в колледже. Но сквозь этот весёлый гул я вдруг заметил напряженное молчание Данияла, моего лучшего друга. Он стоял чуть в стороне, и взгляд его был прикован к двум девушкам, словно они были единственными, кого он видел в толпе.

Поначалу я не придал значения его состоянию. Я продолжал болтать, шутить, подбадривать друзей, но внезапно меня осенила мысль: Даниял явно погружен в свои мысли. Он выглядел так, словно его окутало невидимое напряжение. Я вдруг осознал, как хорошо знаю эту его привычку: когда он размышляет о той девушке, к которой испытывает чувства, его мир словно отделяется от всего остального. Я точно знал, на кого он смотрит.

С самого начала первого курса он был по уши влюблен в одну из них. Я хорошо помню, как мы часто обсуждали ее, придумывали сумасшедшие идеи по привлечению ее внимания. Уверен, и сейчас его мысли полны бесчисленных вариантов, как подойти к ней, как завязать разговор. Мне бы очень хотелось помочь ему, но, зная Данияла, я понимал: его гордость и природная застенчивость – вот главные преграды.

Я проследил за его взглядом и увидел её – ту самую, что покорила его с первого взгляда. Она о чем-то оживленно говорила с подругой, её лицо выдавало легкую тревогу. И вдруг я ощутил, как всё, что творилось в душе Данияла, нашло отклик и во мне.

Я незаметно толкнул друга в плечо, пытаясь вырвать его из плена собственных размышлений. Он медленно обернулся, словно вынырнув из глубокого сна, и посмотрел на меня, встряхивая головой, будто отгоняя рой тревожных мыслей. Я видел, как он перебирает в уме все возможные варианты, его лицо выдавало всю сложность его внутреннего мира.

Мы часто обсуждали её с ним, и я отчётливо помню момент, когда он впервые открылся мне, признавшись в своих чувствах. Это был для него непростой и очень уязвимый момент. Я посоветовал ему просто признаться ей. Казалось бы, что может быть проще: подойти и рассказать о своих чувствах? Но его ответ меня озадачил:

— Нет, Леон, в моей вере так не принято. Я не хочу, чтобы она узнала о моих чувствах.

Я мечтал, чтобы Даниял был счастлив, чтобы его смех звучал так же звонко, как у всех вокруг, чтобы он не боялся показывать свои чувства. Но его путь оставался в тени религии, которая была ему так близка и дорога. Я не мог понять, как можно держать то, что так сильно терзает его изнутри, под замком, как будто это было чем-то страшным или неприемлемым.

Он пояснил, что согласно исламу, до брака любые отношения с женщиной для него были под строгим запретом – это было одно из правил его жизни. Я находил это удивительным, особенно в сравнении с парнями других вероисповеданий, которые казались мне куда более раскрепощенными в своих чувствах и желаниях. Порой я ощущал себя наивным атеистом, не способным постичь глубину таких ограничений, и всё это казалось мне чужим и совершенно непривычным.

Я рос в мире, где чувства были искренними и свободными от религиозных ограничений. Часто думал об этом, понимая, что мой опыт отличается. Но я никогда не судил. Каждый имеет право на свой путь, даже если он кажется мне сложным и непонятным.

— Эй, не думай слишком много, — тихо, чтобы никто не слышал, сказал я, подмигнув другу. — Может, попробуешь просто подойти к ней и сказать что-то банальное? Типа: «Привет, ты хорошо выглядишь сегодня»?

Он усмехнулся, и я понял, что немного его развеселил. Уже прогресс. Я знал, что ему нужно время, а мои советы - так, просто наводка. Я вообще не умею поддерживать людей, поэтому всегда шучу. Обычно это срабатывает.

Я вернулся к ребятам, погруженным в обсуждение волейбольных новостей. Внезапно краем глаза я уловил, как Даниял замер, словно в ожидании чего-то. Подняв взгляд, я заметил, что те девчонки идут в нашу сторону. Даниял явно тянулся к одной из них, хотя, как и я, не осознавал этого. Это было настолько очевидно: он застывал, как статуя, всякий раз, когда она приближалась.

Хотя разговор о волейболе был захватывающим, я не мог оторвать глаз от наступающего момента. Я видел, что Даниял упустит свой шанс, если не сделает шаг. Внутри меня поднималась волна досады. Ну почему он такой? Не улыбается, не подходит к ней? Меня распирало желание крикнуть: «Эй, Дан! Улыбнись! Поговори с ней!»

Он же стоял, полностью поглощенный своими мыслями, будто не замечая ничего вокруг. Я тщетно пытался разгадать, что творится у него в голове, но он оставался для меня непроницаемым. Когда наши парни затеяли шутливую перепалку о предстоящих соревнованиях, и я, наконец, измотанный ожиданием его реакции, услышав обращенный ко мне вопрос, вновь присоединился к их разговору.

К моему разочарованию, Даниял всё ещё стоял, словно застывший. Мы все знаем, что именно такие моменты становятся определяющими. Его влюбленность была тишиной, но эта тишина несла в себе крик, заглушающий любые слова.

Эти девушки ушли, но Даниял словно не замечал их, будто одна из них была просто прохожей, а не его самой заветной мечтой. Меня пронзила обида за друга. Обычно такой ловкий в волейболе, сейчас он напоминал мяч, потерявший направление и не знающий, куда ему двигаться.

"Что же у тебя в голове происходит, друг?" – пронеслось в моей голове. Я мысленно отчитывал Данияла, считая его не только тормозом, но и излишне скромным. Порой я сам не понимаю, как мы умудрились стать лучшими друзьями, с такими разными характерами.

Всё началось на первом курсе, с того самого зачёта. До сих пор помню, как адреналин бурлил в крови, когда я стоял перед профессором Хансом Шульте. Он явно жаждал найти хоть малейшую зацепку, чтобы меня подловить. Профессор всегда недолюбливал мой юмор и, казалось, наслаждался каждым моим провалом. Но в тот день я был готов ко всему, кроме одного: что Даниял решится заступиться за меня.

— Мистер Фишер, вы совершенно не подготовились, — произнёс преподаватель с ухмылкой, выставляя меня перед всей аудиторией. Я мог бы отделаться лёгкой улыбкой и сарказмом, сделав вид, что всё в порядке. Но в тот момент меня захлестнула ярость. Я просто не мог совладать с ситуацией.

У меня накопилось много неотложных дел. В тот день мне предстоял суд с отцом – человеком, который бросил меня в детстве и даже после смерти мамы не захотел забрать к себе. Такой напряженный день исключал возможность сосредоточиться на учебе, особенно на зачете, где преподаватель явно искал повод свести со мной счеты.

И вот, когда всё это полетело в тартарары и старая невидимая стена, которая отделяла меня от остальных, ощутимо рухнула, на сцену взашёл Даниял Юксель. Он встал. Это был момент, который навсегда изменил мое представление об этом тихом парне.

— Он не смог выучить зачёт, потому что, — произнёс он, когда учитель открыл рот, чтобы привнести больше унижений, — у него был суд. Суд с отцом. Так что, пожалуйста, дайте ему шанс.

Его слова, неожиданно простые, словно растворили мою боль. Я помню, как удивление охватило аудиторию, включая самого профессора, который смотрел на Данияла с недоумением, как на безумца. Я и сам был в шоке, потому что о моем положении в тот день знала лишь куратор.

Но тем не менее, он принес себя в жертву, чтобы защитить меня. В тот миг, когда я стоял на краю пропасти, готовый пасть, он протянул мне руку.

Впервые в жизни я почувствовал, как меня тронуло до глубины души. Раньше никто не оказывал мне такой бескорыстной поддержки. Даниял же просто встал на мою защиту, не задумываясь о последствиях.

Профессор Ханс, однако, лишь хмыкнул и напомнил, что зачёт всё равно придётся сдавать. Как бы то ни было, после этой ситуации я подошёл к Даниялу и искренне поблагодарил его.

— Почему ты это сделал? — спросил я тогда, вглядываясь в его лицо крайним любопытством.

— Потому что я терпеть не могу несправедливость, — ответил он, и на его губах появилась лёгкая улыбка.

С тех пор прошло много времени, но я с уверенностью могу сказать: дружба эта стала настоящим светом в мрачном мире. Мы стали как братья, даже с учётом того что имеем совсем разные взгляды на религии.

И с тех пор действительно, я понимал — хороший друг — это тот, кто поддержит даже в сложные времена.

Ладно, я, кажется, переборщил с ностальгией.

Пока все вокруг готовились к занятиям, атмосфера учебного заведения никак не соответствовала серьезности момента.

Мы с Даниялом, следуя за остальными, подошли к расписанию. Вот он, мой «график судьбы» на сегодня. Я увидел, что у меня совмещенная лекция с Фейзой Каддафи, а у Данияла – с Амалией Гофман. (Да, именно одна из них – возлюбленная Данияла, но он запрещает произносить ее имя вслух, опасаясь, что кто-то из студентов услышит.)

— Ну что, успехов тебе, — сказал я, похлопав друга по плечу, собираясь подняться на третий этаж.

Заходя в сто второй кабинет, я инстинктивно выбрал пятый ряд, словно оно было прописано в моем мозгу. И вот, садясь на своё привычное место, заметил, что почти все девушки расселись вокруг. А больше всего меня поразило одно знакомое лицо — Фейза. Как столстокнижник, она смотрела на свою тетрадь, не обращая на меня внимания, почему-то тоже выбрав для себя пятый ряд.

Я поймал себя на том, что меня догоняет странное раздражение. С одной стороны, она была просто девушкой, как и все, с другой — её хиджаб, манера держаться, притягивали и отталкивали одновременно. Забив на всё, я вытащил телефон и увидел сообщение от Марлен, своей девушки.

Марлен: Где встретимся после лекций?

Я не был силен в русском, но знал, что Марлен ненавидит, когда мои сообщения полны ошибок. Внезапно меня осенило, и я поймал взгляд Фейзы. Я спросил:

— «Угощаю» пишется через «о», так ведь?

Её удивленный кивок удовлетворил меня, и я принялся печатать ответ.

Леон: Увидимся в кафешке возле колледжа. Я угощаю. *подмигивающий смайл*

Когда Марлен отправила мне сердечко, я почувствовал, как накрывает волна тепла, но тут меня прервал преподаватель с замечанием, призывающим начать конспект.

Закатив глаза, я убрал телефон и начал обыскивать свою барсетку в поисках тетради. Её не оказалось. Я оглядел своих однокурсников, пытаясь найти у кого-нибудь помощь.

— У кого-нибудь есть лишняя тетрадь? — спросил я, но получил только молчание в ответ. Тихо фыркнув, я, обернувшись к Фейзе, вдруг надеялся, что она сможет помочь. Её взгляд стал каким-то странным, а щеки покраснели.

— У тебя есть тетрадь? — спросил я. Фейза засмущалась и, еле заметно покачала головой.

Я раздасованно отвернулся, но тут же услышал тихий шепот своего имени:

— Леон.

Я вновь повернулся к Фейзе и увидел, что она протягивает мне тетрадь.

— Откуда? — осведомился я, изумлённо вскинув брови.

— Это... Тебе, — пролепетала девушка, видимо, не расслышав меня.

— Нет, я имею ввиду, откуда ты её взяла? — повторил я.

— Я... я нашла её у себя в сумке.

Я кивнул:

— Окей. Завтра принесу тебе новую.

Честно говоря, меня удивило то, что она так сбилась с толку. Я отвернулся, когда её телефон, внезапно зазвонив, привлек внимание. Все взгляды обратились к ней, а когда преподаватель сделал ей замечание, она, как истинная леди, попросила разрешения выйти и ответить.

Когда она прошла мимо, грациозно откинув концы своего шарфа, какое-то время я просто сидел в оцепенении, глядя в пустоту. В голове родился неожиданный план.

Я задумался, как намекнуть возлюбленной Данияла о том, что он влюблен в неё. Вот это уже гениально. Я постепенно продолжил писать конспект и в тот самый момент Фейза вернулась в аудиторию. Я, словно по случайности, отодвинул стул, пропуская её. И всё же не мог сдержать улыбки от гениальности своего плана.

***

Когда лекция закончилась, я скатился по перилам, стремясь найти Данияла, чтобы рассказать ему о своем плане. Протиснувшись мимо толпы студентов, я заметил его, стоящим возле расписания. Подбежав, я прижал его к себе, приобняв за плечи.

— У меня есть гениальный план, друг, — прошептал я, не заботясь о том, что Фейза следила за нами со стороны.

Даниял недоверчиво взглянул на меня, потом на Фейзу. Казалось, он понял, что она подслушивала. Я тоже бросил взгляд на девушку – и почему-то захотелось улыбнуться. Вернув внимание другу, я, все еще обнимая его за плечи, повел его по коридору.

Отойдя подальше от любопытных студентов, я начал:

— Во-первых, предлагаю прогулять последнюю лекцию, учитывая что она от профессора Ханса.

Даниял промолчал, и я решил продолжить:

— Во-вторых, я придумал, как тебе помочь признаться твоей возлюбленной.

Друг тут же замер, хмуро уставившись на меня.

— И что за план? — серьезно спросил он.

— Да элементарно! Я сам к ней подойду и скажу, что ты к ней неровно дышишь. Посмотрим, как она отреагирует. Ну разве не гениально?

— Нет, — услышав мои слова, отрезал Даниял. — Ни в коем случае. Не делай этого.

Мы вышли из колледжа и направились к кафешке неподалеку, где я договорился встретиться с Марлен, у которой уже закончились пары на факультете косметологии. Даниял опять принялся отговаривать меня от моей дурацкой затеи, а ещё заявил, что пойдет на лекцию сам, чтобы избежать неприятностей.

Пожав плечами, я отпустил его, попрощавшись, и стал наблюдать, как он удаляется, а в глубине души не оставлял мысль, что всё равно нужно реализовать свой гениальный план. Я был уверен, что он сработает.