Лёд под солнцем

Я проснулся в нашей с парнями квартире — точно не той, где живут мои родители. И, уж точно, не той, где Рафаэль теперь играет в счастливого мужа со своей Беллой. Здесь всё другое: запах кофе вперемешку с дымом, звук телевизора где-то в гостиной, грохот кастрюли — вероятно, Марко.

Я открыл глаза, потому что она говорила. Не просто говорила — бормотала что-то в ухо, уже давно проснувшись. Её пальцы скользили по моей груди. Я даже не сразу понял, где я. Сначала — белый потолок. Потом — запах её сладких духов. Потом — реальность. И снова желание закатить глаза.

— Масси, милый, может, правда, куда-то сходим? — пропела она, поджимая губы, будто мы были в романтической комедии. — Я нашла одно такое милое местечко для завтрака, прямо в Сохо...

Я повернул голову и уставился на неё.

— Кто ты?

Она замерла. Пару секунд — молчание.

Потом она усмехнулась, как будто решила, что я шучу.

— Ты смешной. Перестань.

— Я серьёзно. Ты кто?

Она медленно отодвинулась.

— Ты издеваешься надо мной? — её голос сорвался. — Мы же провели вместе ночь!

— Ночь, да. А имя я не записывал, извини.

— Твою мать, Массимо! — зашипела она, резко вставая с кровати. — Я знала! Я знала, что ты не помнишь! Всё это было просто... трах!

— Ну, по сути — да, — я сел и потянулся. — Ты хотела роман? Напрасно.

— Меня зовут не Белла! — выкрикнула она, хватая юбку с пола. — Ты называл меня Беллой, потому что не знал, как меня зовут! Ты просто урод, Массимо! Слишком красивый, чтобы у тебя была совесть!

— Да, у меня и с совестью, и с памятью беда.

Хочешь воды?

Она бросила в меня туфлю. Не попала.

— УДАВИСЬ своей водой! — завизжала она, уже в полурасстёгнутом топе и на одной ноге, пытаясь надеть туфлю. — Сдохни, чтобы тебя оставила та самая Белла! Чтобы она тоже вытерла об тебя ноги, как ты — обо всех нас!

— А ты уже уходишь? — я фальшиво удивился. — Так рано?

Она выскочила в коридор босиком, с криком:

— Чтоб ты сгорел в аду, Массимо Маркезе!!!

Дверь хлопнула с такой силой, что у стены задребезжала стеклянная ваза.

Я остался сидеть. Несколько секунд смотрел на опустевшую комнату.

Спокойно выдохнул.

Просто ещё одно утро.

⸻

Я вышел из спальни. Паркетный пол холодил ступни. Просторный коридор переходил в открытую гостиную — огромные панорамные окна, мягкий серый свет скользил по стеклу, отражаясь в лакированных поверхностях. В центре — дизайнерский обеденный стол из чёрного дуба, вокруг него — мягкие стулья из светлой кожи. Потолки — высокие, с лепниной. По стенам — черно-белые фото в дорогих рамках. Библиотека встроена в одну из стен, рядом — бар с бутылками редкого виски и винтажного граппы. В углу — рояль, покрытый чёрным лаком, на нём кто-то оставил бокал с недопитым ромом.

Наш лофт располагался в Верхнем Ист-Сайде. Три спальни, две ванные, огромная гостиная, кухня, гардеробная. Всё в тёплых, но чётких линиях. Никакого барокко, только мужественная элегантность. Мы с парнями выбрали эту квартиру ещё год назад — вместо того, чтобы постоянно жить по родительским виллам.

Из кухни доносился запах жареных яиц с трюфельным маслом — фирменный аромат Терезы.

Лоренцо сидел на кухонной стойке, ел сэндвич.

Марко наливал себе сок.

Эмилио сидел в углу, переписываясь с кем-то в телефоне. Все — в нижнем белье или спортивках, атмосфера — утро в доме грешников.

— Buongiorno, ragazzi, — раздалось, как только я вошёл в кухню. Тереза стояла у плиты, в своём неизменном тёмно-синем фартуке с вышивкой «Casa è dove c'è il caffè». Её седые волосы были аккуратно заколоты в пучок, на носу — очки на цепочке, лицо — морщинистое, с мягким выражением, будто она сейчас всех накормит и уложит обратно спать.

— Terè, — протянул Марко, — sei un angelo! Ты нас от пьянства и шлюх оберегаешь.

Она фыркнула, не оборачиваясь:

— Шлюх вы сами домой приводите, мальчики. Я-то тут при чём?

Лоренцо прыснул со смеху. Я сел за стойку, потянувшись к чёрному кофе, который она уже успела сварить.

— Ты не меняешься, Тереза, — сказал я, — ты готовишь как сеньора, а материшься как водитель автобуса.

— Я вас с подгузников знаю, — буркнула она. — Слышала всё, видела всё. Даже то, что видеть не хотела.

— А вот как раз сегодня ты могла бы глаза закрыть, — хмыкнул Эмилио, подмигнув мне. — Масси опять устроил фейерверк.

— Что там было? — Лоренцо с интересом обернулся ко мне. — С криками-то. Мы с Эмилио чуть скорую не вызвали.

— Просто истерика, — отмахнулся я. — Я назвал её Беллой.

— Она не Белла? — Марко хлопнул себя по коленке. — Да ты чёртов гений.

— Не помнил, как зовут. И, честно, не хотел вспоминать. Я вообще думал, что она свалила ночью.

— А она, наоборот, уже выбирала место для бранча, — усмехнулся Лоренцо. — Классика жанра.

— А она хоть была хороша? — спросил Эмилио, прищурившись. — Сиськи, зад, что там?

— Сиськи — да. Голова — нет. Слишком приторная. Всё «милый», «давай снова», «мы были идеальны». Я чуть не подавился.

— Ты не подавился, ты высох, — вмешался Марко. — Мы слышали твой голос, брат, ты там дал концерт. Даже Тереза покраснела.

— Не ври, Марко, — Тереза обернулась, — меня уже ничем не удивить. После той блонди с мопсом — вообще ничем.

Мы все засмеялись. Я прикрыл глаза, откинувшись на спинку барного стула. Смех. Утро. Тереза. Ребята. Всё привычно. Всё своё.

Но в голове всплыла другая картинка. Совсем другая.

Зелёные глаза. Волосы цвета чернёного каштана. Нежная кожа. Её лёгкий запах.

— Так, — сказал я вслух, — вечером у меня ужин.

— С ней? — сразу поднял брови Лоренцо.

— С Дафной, — подтвердил я.

Тереза застыла на секунду, потом кивнула и тихо добавила:

— Луккези... Хорошая фамилия. Я знала её отца. Умный был человек.

— Умный и мёртвый, — пробормотал Эмилио, и мы снова замолчали.

— Ну, и что? — Марко подался вперёд. — Ты собрался серьёзно с ней или опять...?

— Она не из тех, — отрезал я.

— Значит, ты хочешь её сделать одной из тех? — подколол Лоренцо.

Я не ответил. В груди что-то ёкнуло.

— Дафна — совсем другая, — наконец выдохнул я. — В ней нет этого. Ни пошлости, ни фальши. Она настоящая. Даже когда злится — это красиво. Даже когда молчит.

— О-о-о, Масси влюбляется, — Марко приложил руку к сердцу.

— Чушь не говори,—резко ответил я.

— Ты становишься опасным, — усмехнулся Лоренцо. — Такой ты — самый страшный.

Тереза поставила передо мной тарелку с омлетом.

— Mangia, ragazzo. Ешь, пока она тебя совсем не свела с ума.

Я поднял глаза.

А может, она уже свела.

Мы уже закончили завтрак, и воздух в квартире был наполнен лёгким ароматом свежесваренного кофе и ещё теплых круассанов. Я стоял у окна, поднимая взгляд на улицы Нью-Йорка, держа в руках чашку. Сквозь тонкий тюль свет лениво проникал в комнату. В квартире царила расслабленная атмосфера — всё ещё предвкушение серьёзного дня.

Марко растянулся на диване, в темно-синих джинсах от Amiri и белой футболке из тонкого хлопка Balmain. На запястье — массивные часы Richard Mille, которые сейчас крепко облегали его руку, придавая образу нужную харизму. Его кроссовки Balenciaga были аккуратно положены у кресла.

Я сам был одет проще, но со вкусом: светло-серые брюки Brunello Cucinelli, тонкое кашемировое поло цвета мокрого песка от Loro Piana и лоферы Tod's на босу ногу. Часы на руке — Panerai Luminor, строгие и элегантные, идеальные для деловых встреч.

Эмилио уже ждал у выхода из квартиры: на нём был повседневный кашемировый костюм от Zilli, кепка в тон кросовок и дорогие часы Rolex.

Мы уже поели, но настроение было скорее лёгким, чем расслабленным. Лоренцо ещё не появился. Он, как всегда, задерживался с утренними приготовлениями.

— Эй,Лоренцо! — окликнул Марко, глядя в сторону спальни. — Ты там что, фотосессию устраиваешь? Или наконец-то собрался?

Слышался звук шагов, и Лоренцо появился в дверях, одетый в светло-бежевые брюки из льна от Brunello Cucinelli, белую рубашку Kiton с чуть расстёгнутым воротом и темно-синие лоферы Santoni. На руке — Panerai Radiomir, чуть старше моих, но с той же безупречной классикой.

— Дайте мне ещё пару минут, — ответил он, улыбаясь и взмахивая рукой.

Мы рассмеялись, а Марко поддразнил его:

— Ты всегда такой — вечный Джеймс Бонд. Но без машины.

— А у меня есть машина, — парировал Лоренцо, выходя в коридор.

Я посмотрел на Марко.

— Так, что у нас по плану сегодня?

— Девушки, — усмехнулся он, — особенно одна.

Я усмехнулся в ответ, но не стал углубляться. Разговор скользнул к лёгкой теме — о девушках, которые были рядом, о тех, кто интересовал, кто нет. Легкий флирт, шутки, обмен дразнящими комментариями.

Марко даже бросил:

— Вчерашняя ночь? Ну, ты же видел — такая бурная, что мне кажется, она завтра ещё будет приходить в сны.

Мы смеялись, и воздух становился легче.

— Ладно, — сказал я, — хватит отвлекаться. Лоренцо, ты готов?

Он кивнул, последний раз поправил воротник, и мы спустились вниз.

За окнами ярко светило солнце, и наши машины уже ждали у входа.

Марко сел в Ferrari Roma — кузов блестел на солнце, как живая кровь, кроссовки аккуратно поставил на педали.

Лоренцо выбрал свой Maybach — тишина и комфорт, как всегда.

Я уселся в Lamborghini Urus — звук мотора пробирал до костей.

Эмилио запрыгнул в свой черный Mercedes-Benz G-Class и рванул прочь.

Мы проехали по шумному Манхэттену, разговоры затихали, каждый уходил в свои мысли.

Через двадцать минут мы подъехали к зданию, скрытому под вывеской «Cassaro Group» — официально это инвестиционная компания, специализирующаяся на логистике и инновациях. На деле же, это сердце семейной империи Маркезе, где принимаются решения, влияющие на международные поставки оружия и другие теневые операции.

Здание возвышалось на 100 этажей, с фасадом из черного стекла и мрамора, отражающим городские огни. Внутри — роскошный вестибюль с мраморными полами, золотыми акцентами и высокими потолками. На 100-м этаже располагался главный офис, доступ к которому осуществлялся через частный лифт с биометрической идентификацией.

Когда двери частного лифта мягко раздвинулись, их окутал тонкий аромат сандала и кожи. Пол выложен редким каррарским мрамором, по краям которого — инкрустации из бронзы, изображающие герб семьи Маркезе: щит с перекрестием мечей, лавровый венок, и латинская надпись "Ex Tenebris Lux".

— Лоренцо, ты когда-нибудь собираешься быть вовремя? — бросил Эмилио, не оборачиваясь.

— Я — украшение входа, — лениво протянул тот, выпуская дым, — без меня будет слишком скучно.

Когда они проходили по коридору, стены которого были обиты бархатом глубокого бордового цвета с золотыми гвоздями, секретарша Амелия проводила их взглядом. На ней — идеально сидящее платье-бюстье от Mugler, чёрное, с тонкими золотыми цепочками. Тонкие колготки, шпильки от Gianvito Rossi. Блондинка с ледяными глазами. Марко, проходя мимо, подмигнул ей.

— Скучала? — шепнул он.

— Только по тишине, которую ты никогда не приносишь, — парировала она, даже не поднимая головы.

— А ты помнишь, как мы принесли тебя на стол в пятницу? — усмехнулся Лоренцо.

— Помню, как ты упал с него. — она подняла взгляд и обвела его с ног до головы. — Удачи наверху, principi.

Они миновали коридор и встали у тяжёлых, двустворчатых дверей из красного дерева, украшенных ручной резьбой. Двери открылись мягко — автоматические доводчики сработали бесшумно. Их встретил покой царского зала.

Мы вошли в кабинет отца. Воздух внутри был холодным, как взгляд Джулиано Маркезе в минуты ярости. Стены — тяжёлое тёмное дерево, редкий сорт макассарского эбена. На них — старинные картины маслом: сцены рыцарства, подписанные итальянскими мастерами. Огромное окно во всю стену открывало вид на вечерний Манхэттен, и стекло отливало еле заметным оттенком золота. Потолок — высоченный, лепной, с люстрой, похожей на перевёрнутую Венецию. На полу — густой персидский ковёр, в который ступни уходили почти по щиколотку. В центре — массивный письменный стол из ореха, украшенный латунью, за которым сидел он.

Отец. Джулиано. Дон.

Слева от него на диване — Рафаэль Россетти, папа Эмилио,мощный, будто вырезанный из глыбы. На его запястье играл холодным светом Patek Philippe. Рядом — Андреа Каприани, папа Лоренцо, седой, тонкий, как лезвие. Он щёлкал пальцами, нервно, сдержанно. Обоих мы знали с детства. Они были рядом с нашими отцами ещё тогда, когда мафия писала правила, а не играла по ним.

Отец даже не посмотрел на нас сразу. Он провёл пальцем по стеклянной поверхности планшета, затем, не поднимая головы, произнёс:

— Закройте дверь.

Эмилио, хмыкнув, подтолкнул её плечом. Щелчок. Тишина. Мы стояли, как школьники на ковре у директора. Я знал: сейчас будет разнос. Но я не ждал настолько холодного тона.

— Скажите мне... — начал Джулиано медленно, — у вас есть хоть малейшее представление, как отвратительно вы выглядите со стороны?

Мы молчали. Марко скрестил руки. Я спрятал глаза. Лоренцо нервно покачал ногой.

— Если бы вы трахались тихо, я бы ещё мог это проглотить, — продолжил он, наконец поднимая глаза. — Но вы не просто ведёте себя, как распутные ублюдки. Вы делаете это громко. Слишком громко. Каждая сука в Манхэттене знает, чьими вы были. А теперь уже и половина Майами. И Лос-Анджелеса. И, возможно, Вегаса. Вам это весело?

Рафаэль бросил на Эмилио уничтожающий взгляд:

— А твоя последняя, та, с зелёными волосами — она хоть была совершеннолетней?

— Рафаэль, — тихо сказал Андреа, — не начинай. Мы же говорили не унижать их при всех.

— Пусть чувствуют унижение, — процедил он. — Мы теряем уважение. Мы теряем контроль. Всё из-за их членов.

— Довольно, — голос папы стал резким, как отточенный клинок. — Я знал, что вы будете собой. Но я надеялся, что хоть инстинкт самосохранения у вас сработает. Видимо... зря.

Он встал. Медленно, не спеша, с каким-то тяжёлым достоинством, которое нельзя сыграть. Его взгляд прошёлся по троице перед ним, словно он уже приговорил каждого из них — не к смерти, а к разочарованию.

Рафаэль и Андреа тоже встали, не говоря ни слова. Их лица были каменными, но в этих камнях читалось раздражение, горечь и — главное — забота. Та редкая, скрытая, отцовская забота, которую мафия позволяла лишь в самых закрытых комнатах.

Рафаэль всё же нарушил молчание:

— Мы знаем, на что вы способны. Каждый из вас. И именно поэтому вы здесь. Но если вы думаете, что сила — это деньги, женщины и клубы... тогда вы ничего не поняли.

Андреа прошёл мимо Эмилио, положив ему тяжёлую руку на плечо.

— Мы не бессмертны, — сказал он глухо. — Когда нас не станет, всё это — ваше. И если вы не выпрямитесь сейчас — вы похороните всё, что мы строили.

Джулиано подошёл к массивной двери, инкрустированной чёрным деревом с латунными вставками, нажал на сенсорную панель. Та мягко сдвинулась, открывая проход в следующую часть кабинета.

— Пошли, — коротко бросил он. — В переговорную.

Перейдя порог, они словно шагнули в иной мир.

Переговорная комната была выстроена в величественном стиле «неоклассик», но с современными элементами, встроенными в каждый дюйм пространства. Потолки — сводчатые, высотой не менее шести метров, украшенные гипсовыми фризами и сдержанной золотой патиной. По центру висела люстра Baccarat — кристаллы мягко отражали свет в глянцевых стенах из орехового дерева.

Вдоль стены — встроенная библиотека с папками, папками, архивами, коробами — в аккуратной системе. Здесь не просто принимали решения. Здесь меняли карты мира.

Главный стол — овальный, из цельного полированного палисандра, подстёгнутый чёрной кожей. На нём — ничего лишнего: встроенный экран, голографический проектор, несколько старинных пресс-папье и приборы из белого золота. Стулья — мягкие, кожаные, глубокие, но не расслабляющие: в них сидели по-властному, не разваливались.

На дальней стене — массивное панорамное окно с видом на нижний Манхэттен. Закалённое стекло — пуленепробиваемое. Через него открывался город, как на ладони: сияющий, богатый, грешный.

В противоположной части — мини-бар, шкаф с коллекционным вином, один из ящиков с кодом — для оружия. Камеры по углам, датчики на движение, система подавления прослушки — всё высшего класса.

И всё же в этой комнате чувствовался не только порядок — чувствовалась сила. Наследие. Прямая угроза тем, кто осмелится предать.

Джулиано занял место во главе стола. Рафаэль и Андреа сели рядом. Сыновья — напротив.

Тишина в комнате будто стала плотной. Воздух натянулся, как перед бурей.

Настоящий разговор только начинался.

Комната переговоров была просторной и тяжёлой, словно сама пропитана тягостью и властью. Массивный дубовый стол, на котором лежала карта города, окружённая старыми кожаными креслами, казался центром мира — здесь решались судьбы и будущее. Джулиано, глава клана и отец Массимо, сидел в кресле с высоко поднятой спинкой, словно царь на троне. По обе стороны от него — Рафаэль Росетти и Андреа Каприани, главы родственных кланов. Их лица были суровы и задумчивы, глаза смотрели остро, словно пытались прочесть скрытые мысли друг друга.

— Начнём с самого важного, — сказал Джулиано, устало опуская руку на стол. — Слышали последние новости про ирландцев? Говорят, они хотят союз. Но мы не можем позволить им диктовать условия на наших улицах.

Рафаэль кивнул.

— Ирландская мафия давно зашла на территорию, пытаются прокачать свои каналы по поставкам героина и кокаина. Они умело играют на слабостях, пытаясь втянуть наши семьи в новые игры, предлагая союз. Но мы не можем просто так уступать.

Андреа нахмурился.

— Они хотят контролировать часть портов. Если это случится, мы потеряем доступ к ключевым маршрутам поставок. А без контроля над портами — наши операции встанут.

Джулиано поднял руку, давая понять, что говорит дальше.

— Мы должны укрепить свои позиции, усилить охрану на складах и в доках. Поставки должны идти беспрерывно и без утечек. Массимо, твоё задание — наладить контроль внутри города, чтобы не было перебоев и предательства.

Я сдержанно кивнул.

— Я займусь этим, отец. Свои мы знаем, я буду держать их в узде.

Рафаэль взял слово:

— Кроме того, нам нужно распределить обязанности. Андреа, ты возьмёшь под контроль логистику и связи с мелкими кланами в пригородах. Я же займусь переговорами с союзниками на юге и с теми, кто готов перейти на нашу сторону.

Андреа прищурился.

— Важно держать давление на Ирландцев. Не дать им ни малейшего шанса закрепиться. Их попытки создать союз — лишь маска для расширения влияния. Мы не можем доверять им.

— Так и есть, — согласился Джулиано. — Сегодня вечером у нас с Ринато ужин. Это не просто встреча, а показательный шаг. Его семья — одна из самых влиятельных, и это шанс заключить важные договоры.

Рафаэль улыбнулся с ноткой иронии.

— Слышал, что Ринато сейчас в Нью-Йорке. Он быстро осваивается, и его амбиции не ограничиваются только нашим городом.

— Ужин — возможность показать мощь нашей семьи и стратегическую зрелость, — добавил Андреа. — Массимо едет один, без друзей. Это важно. Его личное поведение будет оцениваться.

Джулиано взглянул на сына.

— Массимо, ты должен помнить, что за тобой смотрят, за тобой наблюдают. От тебя зависит многое. Твои друзья — не на этом ужине. Это серьёзно.

— Понял, отец, — ответил Массимо, сжав кулаки, — я буду осторожен.

Андреа сделал паузу и сказал:

— Кстати, видел недавно Дафну. Она достойна. Чистая, уравновешенная, хорошая девочка. Думаю, её стоит рассмотреть как подходящую пару для Массимо.

Джулиано кивнул с одобрением.

— Я тоже так считаю. Если союз будет заключён, это пойдёт на пользу обеим семьям. Дафна — именно та, кто может привнести стабильность в его жизнь.

Рафаэль добавил:

— Будем надеяться, что Массимо поймёт это и не подведёт. Время для развлечений закончилось.

Джулиано встал и подошёл к гардеробу.

— После ужина мы вместе поедем домой. Тебе нужно будет переодеться — официальный костюм, достойный нашего имени. Важно выглядеть соответствующе.

Все молча кивнули. В комнате вновь воцарилась тяжёлая тишина, прерываемая лишь скрипом кресел и редкими вздохами.

— Тогда продолжим работать, — сказал Джулиано, — время не ждёт.

Их разговор плавно сменился на обсуждение деталей поставок, новых маршрутов и планов на ближайшие месяцы, но в воздухе висело чувство неизбежной борьбы и напряжённой готовности к предстоящим испытаниям.

⸻

Разговор постепенно стих. Последние слова дон Джулиано произнёс чуть тише — словно подводил итог чему-то гораздо большему, чем просто встрече. Мне казалось, в этой комнате на мгновение стало душно: не от температуры, а от тяжести тех невысказанных мыслей, которые остались повисшими между отцами. Сухой, почти формальный кивок. Короткое молчание.

— Всё, на этом, — пробурчал мой отец и откинулся в кресле, потянув руку к запонке. Он не смотрел ни на кого конкретно — просто ослаблял давление на виски. Я знал этот жест. Это значило: «я устал, но доволен».

Поднялись почти одновременно. Стулья скрипнули. Один за другим мужчины потянулись к рукопожатиям — тяжёлым, молчаливым, с силой, которая больше говорила о политике, чем о родстве. Джулиано пожал руку отцу. Потом мне. Его взгляд на секунду задержался на моём лице. Глаза тёмные, глубоко посаженные — я не знал, что он думает. Но чувствовал, что он увидел во мне не мальчика, а игрока. Я сделал вид, что не придаю значения, но внутри грудная клетка сжалась.

— Массимо, — негромко произнёс он, почти уважительно.

— Отец, — кивнул я в ответ, и уголки его губ чуть дрогнули. Не в улыбке — в признании.

Эмилио первым направился к выходу, за ним Лоренцо. Мы обменялись короткими взглядами. Братья по клану, по крови, по воспитанию. И всё же в этих взглядах не было лёгкости — только сознание, что мы все теперь на одной большой доске, с чёткими ролями.

Я задержался на секунду. Позволил себе это. Просто остаться в тишине, когда все уже вышли. Пространство переговорной напоминало подземную шахту — без окон, с толстым ковром, с массивным столом из ореха, с тем самым старым запахом кожи, дерева и мужской власти. Я выдохнул.

Собрал себя, вышел в коридор.

Лифт опустился плавно. Мой Lamborghini Urus стоял у входа, сверкая чёрным лаком и намёком на животную мощь. Блестящий, чёрный, как молчание после тяжёлого признания. Открыл дверь, сел, почувствовал, как мягко охватывает спина спортивное кресло. Вставил ключ, мотор зарычал в ответ, словно зверь, который всю встречу сидел во мне и теперь захотел выйти на улицы.

Я ехал по набережной медленно. Не потому, что были пробки, — просто не хотелось спешить. За стеклом Нью-Йорк рассыпался огнями, шумами, криками, ритмами. Я будто сквозь броню слышал этот город. Но внутри было тихо.

Мне было холодно. Не в теле — в груди.

Эти встречи всегда оставляли послевкусие свинца. Я пытался убедить себя, что контролирую, что всё в порядке, что мы — наследники, не мальчики. Но в этих рукопожатиях, в паузах, в чужих взглядах... я чувствовал, как медленно вокруг меня сжимается кольцо. Не угроза. Обязательство.

Когда я вошёл в квартиру, там пахло древесной смолой и кожей. Это был мой запах. Мой уют. Большие окна, высокий потолок, серо-бежевые стены с акцентами итальянского мрамора, абстрактная живопись, дорогая мебель, которая не кричит о себе, а просто дышит стилем. Всё выверено. Всё под меня. Но в такие вечера даже идеальный интерьер не спасает.

Рука привычно дотянулась до бокала, и я налил себе виски. Не глоток, а прикосновение — как ритуал. Сел.

На экране — "Волк с Уолл-стрит". Не потому что я обожал этот фильм, а потому что иногда мне нужно было видеть сумасшествие со стороны, чтобы не забыть, где грань. Но я его почти не смотрел. Просто слушал голоса.

В голове клубился туман.

Вспомнился отец, лет десять назад — как он в первый раз сказал:

"Или ты будешь империей, или будешь никем."

Я тогда не понял, но теперь эта фраза стояла за каждым моим выбором. Даже за тем, как я сижу, как держу стакан, как вхожу в комнату. Империя — это не всегда про силу. Чаще — про одиночество.

Я допил, поставил бокал.

Открыл гардероб. Мне нужно было выглядеть как никогда безупречно. Сегодня ужин. Сегодня будет она.

Я выбрал брюки от Tom Ford, глубокий угольный оттенок.

Рубашка — Charvet, снежно-белая, с идеальной посадкой, шёлк с хлопком.

Костюм — Brioni, индивидуальный пошив, чуть облегающий, серо-графитовый, с тонкой голубой подкладкой.

Лоферы — Berluti, тёмно-коричневая кожа Venezia, мягкие, но с мужской линией.

На запястье — Richard Mille RM 11-03 Flyback Chronograph, корпус титановый, ремешок каучук, 490 000 долларов.

Запонки — Cartier, платина, инкрустация из белых сапфиров, по 3 карата каждый.

Я стоял перед зеркалом. Смотрел на себя — и не мог решить, кто я сегодня: наследник, актёр или воин. Наверное, всё сразу.

В дверь позвонили.

Я открыл — Лоренцо и Эмилио стояли, как будто мы не виделись два часа.

Они осмотрели меня, молча, как положено. Потом Лоренцо ухмыльнулся.

— Ну ты и принц. Ужин с королевой?

— Если только с одной, — ответил я, пожав плечами.

Эмилио хлопнул меня по плечу.

— Просто постарайся не затмить никого своим костюмом, Масси. Не все в зале справятся с комплексом.

— Я не виноват, что у вас нет вкуса, — бросил я, подмигивая.

Они ушли. Это был наш ритуал — быстро, легко, без слов, но с иронией. После них в квартире снова стало тише.

Через полчаса я вышел. На часах было почти 19:00. Встреча с семьёй — формальность, но важная.

⸻

Пентхаус родителей — в небоскрёбе на 5-й авеню. Когда я вошёл, в холле пахло апельсиновыми корками и дорогим парфюмом.

— Массимо, — сказала мама, выходя из гостиной. Она была в сером платье от Valentino, с бриллиантовой нитью на запястье. Выглядела, как всегда, безупречно, но устало.

— Мамма, — я подошёл, поцеловал её в щёку.

Рафаэль, мой младший брат, сидел на краю дивана, прокручивая телефон. Его жена, Белла, улыбнулась при виде меня. Она была как из рекламы Guccci — и правда, на ней было именно это. Сдержанность, стиль, контроль. И за всем этим — холод.

Мы перекинулись короткими фразами, я чувствовал, как напряжение в груди растёт. Где-то в глубине — ожидание.

Дафна будет там. Я ещё не знал, как. Но чувствовал, что что-то изменится.

Мы с Аурелией ехали в моей Lamborghini Urus. Она сидела рядом, в молчании перелистывая уведомления на телефоне, пока я сосредоточенно вел машину сквозь вечерний трафик. За стеклом Нью-Йорк становился плотным, глухим и слегка влажным — воздух напоминал парфюм с нотками пыли, асфальта и чего-то недосказанного.

Впереди и позади нас двигались две GMC — тёмно-серые, бронированные, с тонированными окнами и водителями, чьи лица я знал с детства. Люди моего отца. Молчаливые, надёжные, всегда на два шага впереди возможной беды.

— Ты такой напряжённый, — сказала Аурелия, не отрывая взгляда от телефона. — Опять в голове разыгрываешь все возможные сценарии разговора?

Я усмехнулся и мельком посмотрел на неё. Она выглядела как всегда — красиво, уверенно, почти хищно: прямые, гладко зачёсанные волосы цвета чёрного дерева, красная помада, безупречный силуэт в шелковом кремовом костюме от Valentino.

— Я просто думаю, — ответил я. — Про отца. Про Лоренцио. Про всё это. И про неё.

— Про Дафну?

Я промолчал. Она уже знала ответ.

— Это же просто ужин, Масси. — Она взглянула на меня, чуть склонив голову. — Или ты боишься, что он попытается снова сыграть в кукловода?

— Он не попытается, — сказал я. — Он уже делает это.

Я не знал, что именно ожидать от вечера. Знал только, что разговор будет напряжённым. Там будут мой отец и мать,Рафаэль Росетти, Брат с Бэллой, а теперь и Дафна. Всё пахло расставленными фигурами. И я чувствовал себя не шахматистом, а одной из фигур.

Аурелия сделала снимок в зеркало — селфи на фоне ночного города — и загрузила его в сторис с подписью "Family matters".

— Ты не устал от всего этого? — тихо спросил я.

— С детства, — ответила она. — Но устают те, кто может уйти.

Мы повернули на Пятую авеню. Ресторан находился в особняке начала XX века, в котором когда-то была галерея. Теперь это был закрытый клуб-ресторан под названием Veritas. Только члены. Только свои.

Мы подъехали первыми.

Парковщик в белых перчатках отвёл машину. GMC с охраной встали по периметру, оставаясь в радиусе видимости. Я почувствовал, как внутри всё стало тише — как будто из густой мутной воды поднялся на поверхность.

— Пошли? — спросила Аурелия, выходя первой, грациозно и уверенно, как будто шла по красной дорожке, а не на семейный ужин, который мог закончиться войной.

— Пошли, — ответил я.

Я ещё не знал, увижу ли я её сразу — Дафну. Но знал точно: как только она войдёт, я это почувствую. Не глазами. Не ушами. А телом.

Искра. Её невозможно не заметить, даже если ты не готов к огню.

⸻

Мы прошли через старинные резные двери, которые открыли перед нами два швейцара — в чёрной униформе с серебряной вышивкой. Холл был полутемным, освещён только мягким светом латунных бра. В воздухе стоял запах дорогого табака, древесины и каких-то восточных специй — смесь, которая пахла родом, доминированием и силой.

Veritas был устроен как клуб для тех, кто не нуждался в меню. Все знали, зачем пришли. Интерьер был как старинная библиотека: тяжёлые бархатные шторы, ковры с армянским узором, приглушённый свет от люстр, камин с тлеющими углями в углу, и темно-синие стены с латунными картинами. Всё звучало как тишина с фоновым роялем и хрустальными бокалами.

Нас встретил метрдотель — сухощавый, с идеальной осанкой, без фамильярности. Он молча кивнул и повёл нас внутрь, вдоль столов, где шёпотом говорили люди, лица которых я знал, но делать вид, что не знаю, было правилом.

— Наши уже здесь? — спросила Аурелия, идя чуть впереди меня.

— Мы первые, — сказал я, чувствуя, как в животе сжалось что-то живое. Я не боялся. Я просто знал, что с каждой минутой вечер будет становиться только тяжелее.

Мы прошли в угловой зал — отдельное помещение, где уже был накрыт длинный стол. На нём — фарфор от Bernardaud, хрусталь от Baccarat, серебро от Christofle. Столовые приборы лежали идеально. Даже скатерть — идеально проглаженная, с едва заметным гербом клуба.

Я сел на своё место. Справа — место отца. Слева — для Аурелии. Напротив — три места. Одно из них, скорее всего, для неё. Для Дафны.

Аурелия сняла пальто, и официант почти мгновенно подал ей бокал белого вина. Я отказался. Виски будет позже. Если будет.

— Думаешь, они придут вместе? — спросила она.

— Кто?

— Дафна с дядей. Или она приедет отдельно?

— Без понятия, — ответил я. — Я всё меньше понимаю, как они играют эту партию.

Я посмотрел в сторону окна. За тонким стеклом отражалась наша лампа. А потом — как будто чьё-то присутствие прорезало это спокойствие.

Они вошли.

Я узнал её сразу, даже если не смотрел прямо. Она будто несла с собой свет — не яркий, нет. Мягкий, тёплый, как пламя свечи, которое хочется прикрыть ладонью. Дафна.

На ней было платье светлого, телесного оттенка с синим орнаментом Toile de Jouy, тонкая ткань легко двигалась при каждом её шаге. Волосы — тёмные, волнистые, спущены на плечи. Лицо — открытое, но с какой-то почти детской задумчивостью. Она шла немного позади дона Луиджи, неуверенно, как будто всё ещё примеряла на себя это место.

В груди что-то кольнуло.

Никаких громких ощущений. Просто чувство. Её вид был как аккорд в музыке — не самый главный, но такой, который остаётся в памяти дольше остальных.

Аурелия тоже заметила её и чуть склонила голову.

— Она красивая, — сказала она тихо. — По-своему.

— Да, — ответил я. — По-своему.

Они подошли. Встали. Поприветствовали нас сдержанно — как и положено. Дон Луиджи пожал отцу руку. Мать встала, поцеловала его в щёку, как старого друга. А Дафна... Она кивнула мне с лёгкой улыбкой. Без слов. Без флирта. Просто — я тебя помню.

И это было сильнее любого прикосновения.

Я сделал жест официанту — налить бокалы. Кто-то уже шутил, кто-то высказывал комплименты, кто-то оценивал новую прическу Рафаэля. Но всё это будто было на фоне.

Пока она садилась напротив меня.

Пока я чувствовал её запах — лёгкий, с цветочными нотками.

Пока не начался ужин.

⸻

Я не знаю, был ли этот вечер предназначен для союза, войны или тихой политической игры. Но когда мы уселись за стол, воздух стал плотнее. Как будто стены Veritas — эти обшитые тканью, глухие и веками пропитанные портьеры — впитали в себя тысячи разговоров, от которых зависят человеческие судьбы. Один из них теперь начинался здесь. И я — его часть.

Стол был оформлен безукоризненно, как перед дипломатическим раутом. Хрусталь играл с огнём свечей, отражая в бокалах дрожащие языки света. Пламя не стояло спокойно. Оно, будто чувствовало, что сейчас будет сказано нечто важное.

Я заметил как вошли двое мужчин это были

Рафаэль Рассетти — вошёл уверенно.

Высокий, немного седой, в сером костюме тройке от Brioni, галстук бордо, запонки с гербом семьи. Его лицо — как выточенное из гранита, с морщинами, будто вырезанными намеренно. Он не улыбался. Не разговаривал сразу. Только внимательно оглядел всех за столом — как генерал перед началом операции. Консильери. Тень, которая знает всё.

За ним — Андрео Каприани.

Я встал, чтобы поприветствовать его. Мы обнялись коротко. Он пах кожей, табаком и дальними странами. В его пальцах были слёзы Африки и песок Сирии. Он знал оружие, как я знаю своё имя. Андрео был человеком, которого отец слушал. Без прикрас. Стратег. Игрок. Молчит больше, чем говорит — но каждое его слово весит, как булат.

Брат и Белла подошли последними.

Рафаэль — младше меня, но только по возрасту. По самоуверенности — иногда казалось, что он родился уже на троне. Белла — его жена, эффектная блондинка, громкий смех, украшения от Cartier, платье от Dolce & Gabbana, туфли от Amina Muaddi. Весь вечер она смеялась чуть громче, чем стоило. Я видел, как мать слегка сжала губы — ей не нравилась показная легкомысленность Беллы. Мне — тоже. Но брат был влюблён. Или зависим.

Я сидел на своём месте, подвинул бокал, сделал глоток Macallan 25, и посмотрел на дверь.

Она уже была за столом.

Я смотрел на неё, как будто это происходило не в реальности, а где-то между бокалом вина и глухим фоном разговоров. Просто сидел и наблюдал. Не потому что хотел. А потому что не мог не смотреть.

Дафна сидела чуть по диагонали от меня, напротив Аурелии.Она почти не говорила. Только изредка наклонялась к своей кузине — той, что с идеальной осанкой и улыбкой, натренированной годами в высших кругах. Они шептались, Дафна чуть наклоняла голову — и я ловил, как свет свечей цепляется за изгиб её скулы, за ворот платья, за локон, спадающий на плечо.

Платье.

Оно было синее. Глубокий, как чернила, принт Toile de Jouy, дикие звери, деревья, шёпот природы, напечатанный на ткани так изящно, будто это не одежда, а история, рассказанная шелком. Талию подчеркивал тонкий пояс. На ногах — босоножки от René Caovilla, сверкающие при каждом её движении, как будто она наступала на мелкие кусочки звёзд.

Сумка стояла сбоку, почти незаметно — Dior Saddle, цвет слоновой кости, идеально в тон.

Я взял в руку бокал, провернул его, глядя, как медленно стекает вино по стенкам. Глубокий рубиновый оттенок. Бароло. Плотное, тёплое, чуть терпкое. Я выпил и отвёл взгляд.

Мы не были знакомы.

Не по-настоящему.

Но мне казалось, что я уже знал её — из чего-то едва уловимого. Как будто вспомнил запах лета из детства или музыку, которую слышал во сне. Что-то в ней было такое... невыученное. Настоящее. И это злило. Потому что я не умел играть с настоящим. Я умел играть только с тем, что предсказуемо.

Отец что-то говорил — о цифрах, о потоках, о людях, которые сегодня были, а завтра нет.

Андрео вставлял свои точные, острые фразы — как хирург, он резал каждый ненужный слой. Рафаэль сидел молча, слушал, хмурясь, морщины на лбу всё глубже.

Мать вела беседу с кузиной Дафны о Риме, о моде, о праздниках. Белла перебивала, смеялась, ловила на себе взгляды — я видел, как Дафна откинулась на спинку кресла и чуть отстранилась, не говоря ничего, но делая это очень красноречиво.

Сестра смотрела на неё с любопытством. Возможно, даже с симпатией.

Между ними промелькнула одна улыбка — короткая, настоящая. Мне это понравилось. Я снова отвёл взгляд.

Снова глоток.

Тёплое вино.

Тихая музыка где-то на фоне — джаз, старый, американский, как будто Нью-Йорк вынырнул здесь, в самом сердце Флоренции.

Аурелия наклонилась ко мне:

— Ты выглядишь напряжённым, — сказала она почти беззвучно.

Я чуть усмехнулся, не отрывая взгляда от бокала.

— Я всегда напряжён, когда рядом слишком много тех, кто может мне улыбаться и строить планы за моей спиной, — ответил я.

Она ухмыльнулась.

— Или просто потому что за одним столом две семьи и одна девушка, которая свела тебя с ума?

Я повернул к ней голову. Наши взгляды встретились.

— Я никогда не теряю голову, — тихо сказал я. — Даже если кто-то умеет так сидеть молча, что мне становится не по себе.

Аурелия хмыкнула и откинулась на спинку стула.

— Посмотрим, — бросила она.

Потом был ужин.

Еда — шедевр.

Осьминог на гриле с кремом из нута и лимоном. Тальолини с трюфелем. Стейк флорентийский, прожарка medium rare, с розмарином и морской солью. Вино сменилось на Sassicaia 2016. Плотное, тёплое, почти бархатное. Я ел, пил, говорил, смеялся, вставлял реплики, держал линию. Но краем глаза всё время ловил, как она двигается, как ест, как в её взгляде проскальзывает искра, когда Белла говорит что-то слишком глупое.

И я поймал себя на мысли, что хочу услышать, как она смеётся по-настоящему.

Хотеть — опасно.

А я слишком хорошо знал, к чему это приводит.

Я поднялся из-за стола, изобразив вежливую усталость.

«Свежий воздух», — бросил отцу. Он кивнул, не задавая вопросов. Он понимал.

На улицу вышел один.

Ночь была влажной, слегка прохладной, и улицы Флоренции пахли камнем и старым вином. Где-то глухо гудел мотоцикл, вдалеке смеялась чья-то пьяная компания. Я отступил в тень, за угол здания, под крышу, где горел мягкий свет.

Закурил.

Я не часто курю. Только когда в голове — слишком много.

А сейчас там было слишком. Слишком слов. Слишком взглядов. Слишком скрытых значений в каждом тосте, в каждом лёгком наклоне головы.

И она.

Сидела. Молчала. Смотрела.

Что ты за девочка, Дафна Луккези?

Она не лезла в разговоры, но каждый раз, когда говорила — я слышал.

У неё не было нужды привлекать внимание. Оно само шло к ней.

Это бесило. И, чёрт побери, притягивало.

Я сделал ещё одну затяжку, отпустил дым, и вдруг... шаги.

Я почувствовал её, ещё до того, как повернулся.

Она остановилась рядом. Не сразу заговорила.

И я тоже — не сразу посмотрел.

Когда всё-таки посмотрел — сердце будто сжалось.

На ней было это синее платье. Чёрт возьми, как оно сидело. Ничего вызывающего, ничего кричащего. Но в этом и была сила. Умение быть красивой без старания. Красивой, потому что это у неё внутри.

В зелёных глазах — неуверенность и вызов одновременно.

Словно она сама не до конца понимала, зачем пришла за мной. Но пришла.

Она сказала что-то — голос был тихий.

Я ответил, не особо думая, что. Всё, что происходило между нами, сейчас было не о словах.

Я смотрел на неё, на её губы, на руки, которые она скрестила, будто защищалась.

Я заметил, как слегка дрожат пальцы. Или мне показалось?

Она волновалась?

От этой мысли по телу пробежал холодный ток.

Мы стояли, говорили, и чем дольше она была рядом, тем меньше мне хотелось возвращаться внутрь.

Я чувствовал, как во мне начинается эта старая игра — сначала интерес, потом азарт, потом желание. Но что-то было иначе.

Я хотел не только увидеть её снова.

Я хотел понять, что у неё за глаза такие.

Зелёные. Глубокие. Честные до боли.

И это пугало.

Потому что честность — роскошь.

А я давно не умею жить роскошно.

Я умею — жить правильно.

И вдруг она сказала, что им пора.

Что дядя уже зовёт. Что они уезжают.

И я почувствовал...

Раздражение?

Разочарование?

Нет.

Одиночество.

Как будто она забирала с собой всё тёплое, что ещё было в этой ночи.

Как будто, если она уйдёт, всё снова станет как раньше — безвкусным.

Я посмотрел ей вслед, когда она шла к машине.

Ни слова не сказал.

Просто смотрел.

⸻

Внутри снова стало шумно. Воздух — тяжёлым.

Я больше никого не слушал. Вино потеряло вкус.

Слова за столом стали фоном.

Я просто сидел, пил воду, отвечал на вопросы, улыбался, когда нужно.

Когда мы вышли из ресторана, уже почти не осталось прохожих. Улицы были пусты, как после спектакля.

Мы сели в машины.

Я — за руль. Аурелия рядом.

Она молчала, потом повернулась ко мне:

— Она тебе понравилась?

Я ничего не ответил.

— Ты можешь не говорить, — продолжила она. — Но я же вижу. Когда ты так молчишь — значит, уже всё началось.

Я включил фары и посмотрел на дорогу.

— Это ничего не значит, — сказал я.

— Конечно. Ты же Массимо Маркезе. Ты всё держишь под контролем. Даже себя, когда тебе хочется кого-то потрогать.

Я усмехнулся. Не ответил.

Проехали полгорода. Я подвёз её до дома.

Она вышла, оглянулась:

— Смотри только, не перепутай игру с чем-то настоящим.

И хлопнула дверью.

⸻

Я открыл дверь в квартиру, и сразу почувствовал тот домашний хаос, который так привычен после наших встреч. Лоренцо валялся на диване в одних трусах, щёлкал пультом по телеканалам и что-то ругался на очередной бессмысленный сериал. Эмилио стоял у кухонного острова, с ног на голову накинутый в футболку, которая явно была на пару размеров больше — как будто он украл её у своего младшего брата. В руках — миска с попкорном, из которой он время от времени сыпал мне прямо на плечо.

Марко же, как всегда, устроился на полу у угла, ноги поджав, и внимательно смотрел что-то на планшете — наверное, какой-то боевик или триллер, где всё понятно без слов.

— Ну что, хозяин, — бросил Лоренцо, не поднимая глаз, — наконец-то снял доспехи? Мы тут уже думали, ты останешься в костюме навсегда.

Я только усмехнулся, чувствуя, как напряжение сходит с плеч, и отправился к спальне переодеваться. На смену дьявольски дорогому костюму пришли обычные серые брюки — мягкие, удобные, будто специально сделанные для таких вечеров. Скинул рубашку, оставшись в одних трусах, потом накинул лёгкую футболку, которая не давила и не стесняла движений.

На экране очередная сцена: герой с каменным лицом заходит в бар, вытаскивает пистолет и, не говоря ни слова, кладёт троих. Камера замедляется, музыка поднимается.

— Сука, как же пафосно, — выдыхает Лоренцо, не отрывая взгляда.

— Он, блядь, только что получил пулю в живот. — Марко затягивается и хлопает себя по груди. — Идёт, как будто просто в аптеку вышел.

— Классика, — улыбаюсь. — Кровь, пот, слёзы и бессмертие. Всё, как ты любишь.

— Нет, серьёзно. Где нахрен реализм? — Эмилио мотает головой. — У него вон даже лицо не морщится.

— Братан, у него лицевые нервы отключены. — Марко усмехается. — Он как наш преподаватель по праву: ни боли, ни совести.

— Ага, зато душнины — вагон, — хмыкает Лоренцо.

Мы смеёмся. Этот смех — не громкий, не наигранный. Он как дыхание: идёт сам собой.

— Ладно, — говорит Марко спустя минуту. — Я жрать хочу.

— Ты только что доел полмиски попкорна, — Эмилио бросает на него взгляд.

— И что? Это же не еда. Это... перекус. Я сейчас сдохну, отвечаю.

— Тогда иди готовь. – Я потягиваюсь, мышцы приятно тянет.

— Может, реально что-то сделаем? Пасту? Омлет?

— После того, как ты в прошлый раз чуть не поджёг кухню? – Лоренцо скалится.

— Это был эксперимент.

— Это был ад.

— Всё, без споров, — Эмилио тянется за телефоном. — Я заказываю. Что берём?

— Поке, — сразу говорит Лоренцо.

— Суши, — говорю я, по привычке.

— Пиццу! — Марко тянет руки вверх. — Много сыра и мяса. По-братски.

— И как ты себе это представляешь? — Эмилио усмехается. — Закажем всё?

— Именно.

— Мы ж, блядь, в Мафиозном Интернационале. Можем себе позволить.

— Вот, — говорю я, откидываясь обратно. — Мудро. И без последствий на утро.

— Кроме изжоги.

— Но это уже дело второстепенное.

Мы утонули в обсуждениях еды, потом в споре, у кого в последний раз был заказ лучше. На экране тем временем продолжался абсурд: главный герой, получив пулю в плечо, сжимал зубы и лез на крышу под проливным дождём, чтобы взорвать вертолёт.

— Вот что реально, — говорит Лоренцо. — Это дождь. Потому что когда ты весь в крови и грязи, тебе, конечно, просто необходимо стоять под ливнем на фоне неона и думать о прошлом.

— Как ты после первой сессии, — добавляю я.

Снова смех.

Сейчас было легко. Очень легко. Это было то редкое состояние, когда ты не ищешь смыслов, не анализируешь взглядов, не чувствуешь тяготы наследия. Просто вечер, просто фильм, просто еда на подходе. Семья. Только не та, что в смокингах и с пистолетами под лацканом. А та, что на диване, с растрёпанными волосами, хриплым голосом и общим прошлым.

Доставку привезли через двадцать минут — большие коробки с пиццей, суши и поке, аккуратно расставленные на столе. Запах свежей еды сразу наполнил комнату, добавив уюта и заставив желудок урчать с удвоенной силой.

Мы сели вокруг, кто на диван, кто на кресла, кто просто на пол — привычная расслабленная атмосфера. Кусок пиццы в руках, палочки с суши, соус в маленьких пиалах — всё как надо.

Эмилио откусил от пиццы и неожиданно перебил разговор:

— Слушайте, а вы когда-нибудь думали, какую девушку хотите? Я не про внешность, а вообще, тип. У меня, если честно, веселая, чтобы можно было с ней и по пьяни бухать и просто кайфовать. И попа большая — без вариантов.

— Хах, — усмехнулся Марко. — А я хочу умную. Чтобы не только бухать, но и за жизнь поговорить можно было. А то надоело одно и то же.

— Вот, — говорит Лоренцо, жуя суши. — Главное, чтобы была своя голова на плечах. Чтобы не ты постоянно рулить.

Я задумался, глядя на всех, и сказал:

— Мне бы... чтобы понимала. Не обязательно чтобы всегда была рядом, но чтобы не пришлось объяснять простые вещи. Просто чтобы была.

Мы засмеялись, и разговор плавно перетек в обсуждение абсурдных ситуаций с девушками, которыми мы сталкивались. Планы, мечты, смешные истории — всё шло легко, без зазрения совести.

Никто не догадывался, что где-то там, в другом мире, всё совсем иначе.

Когда еда закончилась, каждый потянулся к своим делам. Кто-то завалился на диван и тут же уснул. Кто-то стал проверять телефоны, решать вопросы. Лоренцо собирался ехать в клуб — скучно было дома, решил развеяться. Эмилио ещё долго сидел у окна, курил и думал о чём-то своём.

Я тоже направился в свою комнату, чувствуя, как усталость потихоньку накатывает. Закрыл дверь, опёрся спиной о холодную стену, и на мгновение отключился от всего шума — но едва глаза закрылись, как в голову ворвалась она — Дафна. Её взгляд, тихая дрожь, которую я заметил за ужином, как она слегка прижималась к моему пиджаку... Всё это пульсировало внутри, не давая покоя.

Я закрыл глаза, пытаясь выдавить из головы мысли, но они упрямо возвращались. Почему именно она? Что это было за искра, которую я почувствовал? Дафна казалась такой хрупкой, но одновременно — невероятно сильной. И в этой загадке была какая-то странная притягательность, которую нельзя было просто так отбросить.

Пока дом наполнялся тишиной, я остался сидеть на краю кровати, погружённый в свои мысли, пока не погрузился в лёгкий сон — с тихим эхом её голоса и теплом её присутствия, которые не покидали меня даже в темноте комнаты.

Завтра будет другой день.