Глава 8-Сады моего прошлого

Я проснулась от мягкого света, пробивающегося сквозь плотные шторы номера в The Plaza. Нью-Йорк уже медленно пробуждался: шум машин, редкие крики прохожих и лёгкий гул города проникали сквозь стекла, наполняя комнату тихим ритмом жизни. Я потянулась, чувствуя приятное тепло постели, и медленно села на край, ощупывая шелковый халат от Loro Piana, который накинула прошлым вечером. Мои коричневые волосы слегка растрепались, придавая образу естественную непринужденность.

Подойдя к гардеробу, я тщательно выбирала наряд: джинсы Acne Studios с высокой посадкой, белое поло от Max Mara, тонкий кашемировый кардиган от Chanel, кроссовки Hermes и сумка Chanel на плече. Проверила макияж: лёгкий нюдовый тон на коже, немного туши для ресниц, прозрачный блеск на губах. Парфюм Van Cleef лишь еле уловимо обволакивал меня, не перебивая утреннюю свежесть.

Спустившись в ресторан, я заметила знакомый уют и лёгкую оживлённость: столы, накрытые белоснежными скатертями, фарфоровая посуда, тонкий аромат свежеиспечённых круассанов, тихий звон бокалов, приглушённая музыка джаза. Сильвия уже сидела за столом с Лео, её мужем, обсуждая последние события в Нью-Йорке.

— Buongiorno, Principessa! — сказал дядя, подходя ко мне с лёгкой улыбкой и мягким итальянским акцентом. — Как ты спала? Твои чемоданы уже готовы к полёту? — Buongiorno, Zio, — ответила я, улыбаясь. — Всё на месте, документы проверила.

Сильвия, улыбаясь, добавила: — Ты должна видеть новый бутик на Мэдисон-авеню, Principessa. Там выставка новых коллекций, даже для самых взыскательных клиентов. — О, это звучит заманчиво, — ответила я, присаживаясь за стол. — Но, к сожалению, сегодня я буду наблюдать за ними только на фотографиях. — Зато у нас впереди перелёт, — улыбнулся Лео. — Но я уверен, что мы найдём минутку для шопинга, когда вернёмся.

Дядя и Лео увлечённо обсуждали дела, тонко вплетая мафиозные нюансы в обычный разговор.

— Думаю, нам стоит пересмотреть объёмы поставок, — сказал Лео, слегка наклонившись к дяде. — Мы можем увеличить прибыль, если условия останутся прежними. — Согласен, — кивнул дядя. — Но нужно держать баланс, чтобы сеть оставалась стабильной. В Нью-Йорке всё ещё чувствуется конкуренция. — Конечно, Zio, — улыбнулся Лео, — но это под контролем.

Тем временем я с Сильвией обсуждала моду и выставки, обменивалась впечатлениями о людях, которых мы встретили на прошлой неделе, смеялась над небольшими курьёзами Нью-Йорка.

— Помнишь того парня в галерее, который пытался произвести впечатление, но уронил бокал? — смеясь, сказала Сильвия. — Да, смешно было смотреть, как он краснеет, — присоединилась я. — Нью-Йорк никогда не перестанет удивлять.

— А помнишь тот новый показ в SoHo? — продолжила Сильвия, слегка наклонившись ко мне. — Там были такие платья... Я думала, что упаду в обморок от красоты. — Да, я видела фотографии, — улыбнулась я. — Но настоящая красота в деталях, знаешь? Ткань, швы, оттенки... Всё так тщательно продумано.

Завтрак продолжался, наполненный смехом, лёгким волнением перед полётом и тихой гармонией семьи. Каждый жест, каждый взгляд создавал ощущение защищённости и тепла, несмотря на деловую составляющую присутствия дяди и Лео.

После завтрака мы начали собирать вещи. Я аккуратно проверяла чемодан из телячьей кожи, каждый предмет одежды, сумки, украшения, документы и ноутбук. Сильвия с Лео обсуждали, кто что возьмёт с собой, иногда перекрикиваясь в лёгкой спорной манере, добавляя смеха.

— Убедись, что взял все документы для сделки, — сказал дядя, проверяя папку с бумагами. — Всё под контролем, Zio, — ответил Лео, улыбаясь. — И твои любимые сигары с собой. — Ах, конечно, без них никак, — усмехнулся дядя.

На улице нас ждали автомобили: дядя в чёрном Rolls-Royce, Сильвия с Лео в другом, а охрана на бронёных GMC следовала за нами. Дорога до аэропорта была спокойной, с редкими шутками и лёгким смехом. Обсуждали погоду, Нью-Йорк, небольшие нюансы жизни, иногда затрагивая бизнес-темы, слегка приоткрывая мафиозный налёт — тонкий, едва заметный, в юморе и жестах.

— Знаешь, Principessa, — сказал Лео, наклоняясь к дяде, — нужно пересмотреть расписание поставок. Можно оптимизировать логистику. — Понимаю, — кивнул дядя, — всё будет под контролем.

Я слушала их тихие обсуждения, ощущая лёгкий восторг от того, как умело они ведут дела. Внутри меня росло чувство защищённости и уверенности, смешанное с лёгким волнением от предстоящего перелёта.

В VIP-терминале персонал встречал нас с профессиональной точностью. Частный джет, белый с золотыми вставками, интерьер из мягкой кожи и дерева, приглушённое освещение, уже ждал. Я села у окна, наблюдая, как Нью-Йорк постепенно уходит из вида.

— Погода на Сицилии будет прекрасная, — сказала Сильвия, улыбаясь. — Мягкий тёплый воздух, море, солнце... — Обязательно, Principessa, — вмешался дядя. — Всё будет идеально. — Думаю, мне нужно пересмотреть план на Сицилии, — тихо сказала я, глядя в облака за окном.

Разговоры на борту были непринуждёнными: Сильвия рассказывала забавные истории, Лео шутил, дядя делился впечатлениями о предстоящих событиях. Я улыбалась, прислушиваясь, но мысли постепенно уходили к Массимо, к тому, что ждёт дома. Его образ мелькал в моих мыслях как лёгкая, приятная нота — интересная, но не доминирующая.

— Дафна, ты что-то задумалась, — сказала Сильвия, слегка коснувшись моей руки. — О Нью-Йорке? Или о предстоящей встрече с родными? — О будущем, наверное, — ответила я тихо, улыбаясь. — О том, что будет после полёта. — Уверена, всё будет хорошо, — сказала Сильвия, сжимая мою руку.

Я снова посмотрела в окно, наблюдая облака, и позволила мыслям течь: о карьере в международных отношениях, о семье, о Сицилии, о доме, который встречает меня своим теплом. Мир был полон возможностей, и я чувствовала себя готовой к каждому из них, с лёгким волнением и предвкушением. Массимо мелькал в мыслях лишь как лёгкая нотка интереса, и я позволила себе улыбнуться.

Я открываю глаза, и первые лучи Таорминского солнца пробиваются сквозь прозрачные занавеси частного джета. Воздух наполнен лёгкой смесью морского бриза и тонкого аромата кожи кресел, а запах свежих апельсинов из багажного отделения доносится даже сюда. Я чувствую, как моё сердце ускоряется — я вернулась домой. Домой, где я выросла, где провела последние девять лет, и хоть это дом моего дяди Луиджи, я считаю его своим. И Zio— почти как второго отца.

Рядом со мной сидят Сильвия и Лео.На лету мы обсуждаем детали прибытия, но мои мысли уже далеко — я вспоминаю первый день, когда меня сюда привезли после того, как мои родители умерли. В тот день всё было огромным, светлым, чужим и страшным, но постепенно я сделала это дом своим.

Самолёт мягко приземляется .Когда мы вышли на перрон, нас уже ждут машины: дядя Луиджи с водителем и охраной на чёрном Rolls-Royce Ghost ,дополнительная охрана на бронированом GMC, Лео и Сильвия на Maybach, а я — на своём Bentley Continental GT. Всё как в сказке, но я знаю каждый звук, каждый шорох этих автомобилей.

Мы садимся в машины. Я прижимаюсь к мягкой коже сиденья в .Светлый салон пахнет кожей, моими любимыми духами и чем-то по-домашним. Я провожу пальцами по панели, по хрому и дереву — скучала по этому звуку, по лёгкому щелчку кнопок, по рёву двигателя, который отвечает на каждое моё прикосновение, будто живой.

Мы выезжаем из аэропорта Катании, и ветер сразу бьёт в лицо — тёплый, солёный, с запахом моря и лаванды. За окнами мелькают пальмы, глицинии, вывески на итальянском, бабушки в чёрном у базаров, шумные мальчишки на скутерах. Всё это до боли родное. Я улыбаюсь — сердце бьётся чаще. Это мой дом.

Впереди едет Rolls-Royce, за ним — Maybach . Сзади плотно идут два бронированных GMC. Всё как всегда. Картедж движется чётко, слаженно, как часы. Люди на обочинах оборачиваются — на Сицилии слишком хорошо знают, кому принадлежат такие машины.Как бы роскошно ни было в Нью-Йорке, только здесь я чувствую, что живу.

Мы мчимся по серпантину вдоль побережья. Внизу блестит Ионическое море, ослепительное, как расплавленное золото. На горизонте — Этна, спокойная, но величественная, как хранительница острова.

Я не удерживаюсь — нажимаю на газ чуть сильнее. Bentley откликается мгновенно, и стрелка скорости прыгает вверх. Я выхожу вперёд, обгоняя Maybach, потом Rolls-Royce. Охрана по рации, наверное, уже ругается, а я смеюсь, чувствуя, как кровь закипает. Сицилийская дорога, солнце, ветер в волосах — я дома. Только Zio не разделяет моего восторга: через пару минут его голос гремит в рации: — Дафна! Ты снова решила убить себя? — Нет, Зио, просто соскучилась по скорости! — отвечаю я, смеясь. Он рычит, но я слышу в этом рыке улыбку.

Мы въезжаем на знакомую дорогу, ведущую к поместью. Долгая, выложенная бежевым камнем, она изгибается между апельсиновыми рощами. В воздухе густо пахнет цитрусом, тёплой пылью и морем. Вдоль дороги — кипарисы и каменные статуи, ослепительно белые в лучах солнца.

И вот, за очередным поворотом, я вижу фасад дома — четырёхэтажная вилла из светлого травертина, с арками, мраморными колоннами и коваными балконами, утопающими в жасмине. Сердце сжимается.

На площадке уже стоят наши машины. Слуги в форме выстраиваются в линию, когда охрана открывает ворота. Я глушу двигатель и выхожу — тёплый воздух окутывает меня, словно объятия. Чарльз, мой огромный коричневый лабрадудель, вылетает из вестибюля и несётся ко мне. Я едва успеваю раскрыть руки — он сбивает меня с ног, лижет лицо, рычит от радости. — Мой хороший! Ты скучал? — шепчу я, утыкаясь носом в его шерсть.

Сильвия выбегает следом, смеётся, кидает в меня солнцезащитными очками. — Добро пожаловать домой, сестрёнка.

Да, домой. Хоть это и дом моего дяди, но за десять лет он стал моим. Здесь я выросла, здесь я пережила всё. И даже Zio для меня теперь не просто дядя. Он — мой отец.

Вестибюль встречает меня свежестью и величием, словно произведение искусства: потолки с изысканной лепниной, солнечный свет пробивается через арки и переливается на старый деревянный паркет, отполированный до блеска, отражаясь в ручках дверей, словно драгоценные камни. Воздух наполнен лёгкой прохладой и ароматом старого дерева, полированного до блеска, с едва уловимым запахом воска и лёгкой пылью, придающей пространству особую историческую глубину.

Слева раскинулась библиотека — настоящий храм знаний и красоты. Стеллажи тянутся до самого потолка, переполненные книгами в кожаных переплётах с золотым тиснением, каждое название словно клеймо времени. Между рядами стоят высокие стремянки, а у шкафов расставлены бархатные кресла глубокого изумрудного цвета, приглашая зарыться в страницы и утонуть в тихом шёпоте прошлого. В руках я держу старый роман с пожелтевшими страницами — каждая страница источает запах истории, тайны и магии дома.

Справа — гостиная, где искусство и память переплетаются: старый рояль с потёртой поверхностью, но с богатым, глубоким звуком, над ним огромная люстра из кристаллов, переливающаяся всеми цветами света. Мягкие ковры с восточными узорами, старинные диваны и кресла создают ощущение уютного музея воспоминаний. Каждый скрип пола, шорох шёлковых занавесок, тихий звон посуды наполняет меня теплом и ностальгией, словно я снова ребёнок, бегущий по этим залам.

Широкая лестница ведёт на второй этаж, её кованые перила искусно извиваются, отражая свет, словно произведение мастера. Я скользила по ним руками в детстве, смеясь с Сильвией, гоняясь друг за другом и падая на ковры. Коридор украшен фотографиями семьи в золочёных рамках: наши первые праздники, вечеринки, гала-ужины, тайные шалости с вином у бассейна — каждая рамка, каждый кадр словно отдельная картина, хранящая свет и смех детства.

Моя комната — настоящий оазис уюта и искусства, наполненный светом и деталями. Паркет, слегка потёртый временем, излучает тепло под ногами. Огромные панорамные окна пропускают мягкий солнечный свет, отражаясь на полках с книгами, сувенирами, старинными музыкальными инструментами и фотографиями. На стенах — картины в изящных рамах, каждая с тщательно подобранной композицией, как маленький шедевр. На письменном столе аккуратно расставлены чернильница, старинные перья, записные книжки и коробочки с драгоценностями, каждая деталь продумана и наполнена смыслом. Скрипка лежит на специально отведённом месте, её лак и струны блестят в солнечном свете. Ковер ручной работы с восточными узорами согревает ноги, а кресло у окна манит устроиться с книгой и потеряться в воспоминаниях. Любимый старый роман в моих руках источает запах времени, бумаги и чернил. Комната словно дышит историей, искусством, детством и безопасностью, приглашая остаться здесь, почувствовать себя полностью дома и одновременно частью большого, живого мира, наполненного воспоминаниями.

Спускаюсь вниз и сразу ощущаю уют кухни: лёгкий утренний свет играет на мраморной столешнице, аромат свежих круассанов и тёплого печенья наполняет воздух, слышен тихий шелест приготовления кофе. Куховарка Джема встречает меня своей широкой улыбкой, протягивая руку с тарелкой, на которой аккуратно уложены круассаны и сицилийское печенье.

— Buongiorno, Dafì! — говорит она, и я улыбаюсь — так меня всегда называла мама, так называет Джема и мои самые близкие друзья. А ещё Ви, моя лучшая подруга, и Сильвия, когда хочет стащить что-то из моего гардероба.

— Buongiorno, Джема, — отвечаю, беря кусочек круассана. — Спала прекрасно. И энергия моя вроде никуда не ушла.

— Ну, а Нью-Йорк? — весело подхватывает она. — Ты только смотри, что ела, кого видела! Мне всё, всё расскажи! Каждая мелочь!

Я смеюсь, и нам обоим становится легко. — Ты даже не представляешь... Люди там такие быстрые! Всё как в фильме — небоскрёбы, свет, шум... Еда! Я пробовала маленькие пиццы в маленьких семейных пиццериях, огромные хот-доги на улице, пахучие багеты и мини-круассаны в маленьких кафе SoHo. Один раз я решила зайти в маленький ресторанчик на Верхнем Вест-Сайде, где подают только домашнюю пасту с морепродуктами — невероятный вкус, чеснок, базилик, оливковое масло. Там я познакомилась с парой художников — они объясняли мне, как работает арт-рынок в Нью-Йорке, делились своими любимыми галереями. Они были такими открытыми, смеялись над собой, и мне было легко почувствовать себя частью их мира на пару часов.

— Ах, Dafì, — вздыхает Джема, глаза её блестят. — Наверное, смеялась, как маленькая безумная туристка, правда? И музыка на улицах? Джаз? Театры? Скажи, ты танцевала?

— Конечно, — улыбаюсь я. — Один уличный музыкант играл так, что я просто замерла. Саксофон будто рассказывал целую жизнь за три минуты. Я подпевала себе, а люди вокруг только косились. А ещё был маленький бар в Ист-Виллидж, где устраивали джем-сейшены. Там я подружилась с девушкой по имени Лена — она изучает фотографию, и мы сразу нашли общий язык, болтали часами о цвете, свете и городской атмосфере. Она показала мне секретные улочки с муралами, где каждый рисунок — история. Я покупала в этих районах маленькие сувениры: старинные открытки, бижутерию ручной работы, необычные блокноты и книги, которые нигде больше не найдёшь. Каждый раз, возвращаясь в гостиницу, я чувствовала, что Нью-Йорк оставил на мне свой отпечаток.

Джемма смеётся, хлопая меня по плечу: — Я так и знала! Никто не сможет устоять перед твоей энергией. И кто-то тебя там заметил, не говори мне, что нет?

Я слегка краснею. — Кто-то наблюдал. Чувствую это. Но не знаю кто. И запах кофе, табака, дождя... он смешивался, и я просто шла вперёд, растворяясь в этом городе.

— Хм... — Джема наклоняется ближе, шёпотом. — Слухи ходят, что Массимо был неподалёку. Говорят, он — тот самый, заветный холостяк, о котором визжит каждая девушка из мафии. Не смотри на меня так, Dafì, я не хочу тебя пугать.

Я делаю паузу, отпивая кофе, лёгкая дрожь проходит по телу. —Джемма, на самом деле я на него даже не засматривалась. Я, конечно, не отрицаю тот факт, что он супергорячий, но он меня не привлекает.

— Ах, принцесса моя, — мягко говорит Джема, кладя руку на мою. — А кто вообще трогает твоё сердце, кроме тех смазливых полицейских, которые бродят по улицам Таормины?

Я улыбаюсь, немного задумавшись. — Только Джордж Пеппард, который играл в фильме «Завтрак у Тиффани».

Джемма смеётся, как будто это самый простой и естественный звук. —Я слушала бы тебя часами, Dafì, пока ты мне рассказываешь о голубоглазых блондинчиках. Но мне пора готовить еду к ужину.

— Ах, Джема... — смеюсь я. — Как скажешь, не буду тебе мешать

 — А теперь хватит воспоминаний, давай ещё пасты. И помни: день начинается с еды и смеха, а новые истории подождут.

Я наслаждаюсь обедом: сицилийская паста, приготовленная по старинному рецепту, с насыщенными ароматами чеснока, базилика и свежих томатов. Соусы медленно обволакивают пасту, и каждый укус словно переносит меня в детство, на шумные семейные ужины с смехом и разговорами. Воздух кухни наполнен теплом духовки, сладковатым ароматом свежего хлеба и лёгкой кислинкой лимонов, которые дядя держит на кухне для соусов и десертов.

После еды я беру Чарльза, и мы медленно выходим в сад — это не просто двор, это развернутая картина, сотканная из запахов и звуков. Двор огромный, утопающий в зелени, с аккуратно вымощенными белым камнем дорожками, которые петляют между клумбами жасмина, роз и лаванды. В центре внимания — просторная оранжерея с высокими стеклянными стенами и куполом, где мерцают листья экзотических растений: лимонные и апельсиновые кроны тянутся к свету, рядом в горшках ровными рядами высажены финиковые и оливковые саженцы — дядя особенно бережно относится к этим деревьям и каждую весну лично проверяет приствольные круги. Запах цитрусов в оранжерее смешивается с солёным дыханием моря, доносящимся с прибрежного склона, и с терпким ароматом трав с небольших грядок.

По саду разбросаны скульптуры нимф и львов, фонтан, чьи брызги мерцают на солнце, и беседки с коваными решётками, увиты жасмином и молодой лозой. Конюшни стоят в тени больших платанов: звуки копыт и запах сена здесь всегда были частью нашей повседневности. Именно в конюшне я каталась с Сильвией — наши хохот и крики эхом отражались от деревянных стен. Помню, как вороной жеребец Моро, с которым я всегда была близка, в порыве шалости укусил меня за попу — я вскрикнула, а через минуту мы оба смеялись; дядя, увидев меня, лишь покачал головой и, улыбаясь, сказал что-то вроде: «Моро просто любит, не обижайся». Счастливые глотки дикой свободы переплетались с запахом чистого солёного воздуха.

Рядом с конюшнями раскинулся бассейн почти олимпийских размеров — прозрачная, голубая вода отражает небо, а вдоль бортиков стоят низкие фонтанчики, разбивающие свет на блестящие полосы. Мы с Сильвией и Ви тайком крали со стола на гала-ужинах две бутылки самого дорогого вина — Brunello di Montalcino Riserva — и, смеясь до слёз, удирали к воде, пряча в тёмных карманах сокровище, чтобы потом пить его в тени оливковых деревьев. В воспоминаниях тот вкус вина остается тёплым и густым, как запретное удовольствие юности.

Я вспоминаю, как с дядей мы вместе сажали молодые цитрусовые; его большие, умелые руки направляли мои, а он учил, что дерево чувствует, вложила ли ты душу. Однажды я устроилась читать в оранжерее, погрузившись в очередной роман, а Чарльз, не стерпев скуки, решил поиграть и в порыве радости растоптал редчайшую Папуасскую орхидею «Голубая Ванда», которую дядя привёз из Новой Гвинеи и хранил как семейную реликвию. Это была моя вина — я не уследила за ним. За орхидею Чарльз целый месяц спал у охраны во дворе, а я каждый день ходила к дяде и извинялась, чувствуя себя маленькой и неловкой. Он лишь улыбался и говорил: «Главное, что цела ты, а цветок — всего лишь цветок». Его голос тогда был мягким, и я навсегда запомнила этот прощальный жест.

Сад спускается к лестнице, украшенной коваными перилами и зелёной растительностью, и она ведёт вниз, к частному пляжу, принадлежащему дяде: каменные ступени мягко сходят к песку, где волны шепчут и галька блестит, а у самой воды стоят старинные качели. Я сажусь на лавочку под апельсиновым деревом, открываю книгу, и Чарльз уютно устраивается рядом — его дыхание тёплое и спокойно. Лёгкий ветер шевелит листья, солнечные блики танцуют на страницах, и вдалеке слышны крики чаек, тихое журчание фонтана и плеск дальних волн.

Воспоминания переплетаются с настоящим: смех Сильвии, прогулки на конях, тайные шалости у бассейна, ароматы оранжереи и сада, свет и тень играют на стенах, словно ожившие картины. Каждая тень, каждый листок напоминает мне о доме, о семье, о том, как сильно я скучала по этому месту. Сад становится оазисом тепла, красоты и ностальгии, и я понимаю: возвращение домой — это возвращение к себе самой, к своим корням, к дому, который хоть и дядин, но полностью мой, наполненный воспоминаниями, ароматами и светом.

Я сидела на лавочке в саду, держала книгу в руках, обложка потёртая, страницы слегка пожелтевшие. Чарльз лежал рядом, его дыхание было ровным и спокойным. Сначала всё вокруг казалось обычным — теплый сицилийский воздух, аромат цитрусовых деревьев, свежий запах морского бриза. Но постепенно что-то изменилось. Воздух стал тяжелее, почти вязким, как будто пропитан тревогой и предчувствием. Ветер перестал играть листьями, и даже пение птиц затихло.

Я наклонилась над страницей, пытаясь сосредоточиться, но слова расплывались перед глазами, мысли путались. Лёгкая дрожь пробежала по плечам, сердце забилось быстрее, как будто кто-то стоял прямо за спиной. И вдруг — ощущение, будто дом наполняется звуками прошлого, знакомыми шагами, смехом родителей, смешанным с чем-то чужим и опасным. Я почувствовала холодок по спине, дыхание перехватило.

И тогда я перенеслась туда. В один момент сад и книга исчезли, оставив только мрак и свет от ламп, как тогда, в маленьком доме в Ницце.

Я помню тишину. Настоящую, густую, летнюю тишину Ниццы. Наш маленький домик всегда пах жареным миндалём, цветами апельсина и мамиными духами. Он был моим самым безопасным местом, моим миром, моим летом. Мне было восемь. Я спала так глубоко, как умеют спать только дети — с рукой, положенной на тёплый бок Мари. Мою Мари. Маленькую белую кошку с голубыми глазами, которую родители подарили мне на восьмилетие. Я назвала её в честь Мари из «Коты-аристократы» и с тех пор не отпускала от себя ни на шаг.

Я помню, как её мягкое мурчание щекотало мне ухо. Как прядь моих же волос упала на глаза, и я лениво её смахнула, даже не просыпаясь. Как было тепло. Как было спокойно. Как я думала, что так будет всегда.

Но всё оборвалось.

Сначала я услышала звук. Резкий, надрывный... как будто кто-то выронил крик. Мужской. Больной. Такой, что у меня внутри всё сжалось, ещё даже до того, как я поняла, что происходит.

Я резко открыла глаза.

Мари уже сидела, выгнувшись дугой, шерсть стояла дыбом. Она смотрела в сторону двери, и я впервые в жизни увидела, как у неё дрожат лапы.

Потом прогремел выстрел.

Он был таким громким, что я дёрнулась и ударилась локтем о спинку кровати. В ушах зазвенело. Сердце ухнуло куда‑то вниз, будто провалилось сквозь кровать.

Второй выстрел последовал сразу — как удар молотом по стеклу. Мир треснул.

И затем — грохот. Не просто удар. Это была входная дверь. Её сломали. Вынесли. Разорвали.

Я соскочила с кровати, босые ноги холодно ударились о пол. Сразу же я выбежала на лестничную клетку второго этажа и увидела всё на первом: свет из кабинета папы ещё горел, бумаги были разбросаны — он, наверное, разбирал дела допоздна. Четверо мужчин, вооружённых автоматами, с масками, быстрые, холодные, уверенные. Мама в халате, волосы растрёпаны, глаза полные страха. Папа в белой футболке и бежевых льняных штанах пытался закрыть маму собой.

Я не понимала. Я ничего не понимала. «Что происходит? Почему так громко? Почему стреляет?.. Папа... мама... что они делают?..» — мысли прыгали, как испуганные птицы, бьющиеся о стены.

Мама посмотрела на меня, последний взгляд, полный шока, ужаса, просьбы о спасении.— Дафи, беги!!!— сказала она, голос дрожал, но был настойчив.

Я никогда раньше не слышала, чтобы мама кричала. Никогда. Она всегда говорила мягко, красиво... как песня. А сейчас её голос сорвался и сломался, будто его тоже ударили.

И в этот момент я услышала то, что будет сниться мне каждую ночь.

Автоматная очередь.

Короткая. Резкая. Звук, который невозможно ни с чем перепутать.

Я увидела силуэт папы. Он стоял у дверей, раскинув руки.

Пули вошли в него так быстро, что я даже не успела понять. Он просто... дёрнулся. Один раз. Второй. Третий. И упал. Мягко, как будто сел. Только сидеть он уже не мог.

Я закричала.

Даже не понимая, что кричу.

И сразу после этого прозвучал ещё один выстрел.

Я увидела, как мама падает. Прямо на пол. Как её руки раскинулись. Как тёмное пятно расползается по светлой ткани.

У меня будто оборвалось внутри всё. Всё, что могло оборваться.

Я не помню, как развернулась. Не помню, как побежала. Помню только, что воздух был душный, а ноги будто не мои. Помню, как прижимала к себе Мари, как она цепляла мне руку когтями от страха.

Я знала одно: нужно в тайное место. В наше место.

Чердак.

Миниатюрный, низкий, скрытый. Лестница к нему была раскладная — папа говорил, что ночью её не видно. Никто никогда не найдёт. Это было наше место: моё и Мари. Мы там прятались, играли, читали, устраивали «секретный клуб».

Я на цыпочках подбежала к люку. Руками трясло так сильно, что я едва смогла потянуть за верёвку. Пальцы соскальзывали. Мари вырывалась. Я тихо всхлипывала, потому что не могла даже плакать громко.

«Пожалуйста... пожалуйста... открывайся...»

Люк щёлкнул.

Я вскинула вверх раскладную лестницу, быстро забралась, притянула Мари к груди и, дрожа, закрыла люк над собой.

Сразу стало темно. Очень. Только маленькая полоска света из щели. Я сидела на холодном полу, прижимая к себе Мари так крепко, что чувствовала, как бьётся её маленькое сердце.

И слушала.

Как они ходили по дому.

Громко. Тяжело. Грубые голоса. Мужские.

Как кто‑то переговаривался, ругался.

Как что‑то падало и разбивалось.

И главное — как они звали меня по имени.

— Девочка... Где ты?.. — Девочка, выходи... — Мы знаем, что ты здесь...

Я закрыла рот ладонью, чтобы не слышно было, как я дышу. Слёзы текли сами. Большие, горячие, солёные. Они капали на шерсть Мари, и она тихо мяукнула — я тут же прижала её крепче, умоляя её мысленно не издавать ни звука.

Мне было так страшно, что я думала — умру от страха, даже если они меня не найдут.

Я не знаю, сколько времени они искали. Пять минут? Десять? Час? Время было как жидкое, текло мимо, тянулось бесконечно.

Потом — тишина.

Густая. Неестественная. Опасная.

Я не заметила, как уснула. Наверное, просто вымоталась, выжата страхом.

Проснулась от того, что солнце резануло глаза — тонкий луч пробился через щель между досками.

Я сначала не поняла, где я. Потом вспомнила всё.

Мир рухнул.

Я спустилась. По одной ступеньке. Осторожно. Ноги ватные. Воздух тяжёлый.

Когда ступила на пол первого этажа, почувствовала запах. Металлический. Тяжёлый. Железный.

Запах крови.

Они лежали рядом. Там, у двери. В тех же позах, в которых упали. Мама — на боку, с распущенными волосами на полу. Папа — на спине. Кровь была везде. На полу. На стене. На маминых руках.

И на моей ночнушке.

Она была почти белой, а стала красной. Я смотрела на неё и не понимала, как это возможно. Это ведь была моя любимая ночнушка... кружевная... папа купил её в Антибе...

Я упала на колени. Мари сидела рядом, прижавшись ко мне.

Я взяла телефон. Руки дрожали так сильно, что я едва попала по кнопкам. Набрала единственный номер, который помнила лучше всех.

Дядин.

Когда он ответил, я не смогла говорить. Только рыдала. А потом смогла выдавить:

— Дядя... они... их... убили...

И тогда, когда воспоминание разрывает меня изнутри, я ощущаю, как Джемма зовёт меня в настоящее:

— Дафна! Ужин готов.

Но память о том тёплом июле, с 16 на 17 числа, когда лето Ниццы стало тёмным навсегда, остаётся со мной. Я помню каждое движение, каждый звук, каждый взгляд, каждый автоматный выстрел и крик. Я помню, как мир в доме остановился, как страх впился в кожу, как мой маленький мир рухнул. И я знаю, что никогда не забуду этого ужаса, этого дня и этой ночи.