Глава 6-«Ужин в зеркалах судьбы»

Я проснулась от ощущения лёгкого холода, пробравшегося под шёлковое одеяло. Комната всё ещё дышала мягкой тишиной утреннего Нью-Йорка: далёкий гул машин, отрывистый свист такси, редкий стук каблуков по тротуару. Сквозь плотные кремовые шторы пробивался золотистый свет, растекаясь по стенам и ложась тёплым мазком на ковёр. Я лежала неподвижно, как будто не решаясь вернуться в реальность, будто тянула время между сном и началом чего-то важного.

Мне снился отец.

Я не помнила сам сон — только его присутствие. Оно было тихим, тёплым, почти неосязаемым, но от этого сердце стучало чуть быстрее. Такие утренние воспоминания — будто шёпот прошлого, нежный и жестокий одновременно. Я закрыла глаза ещё на мгновение, ловя ускользающую тень его улыбки.

Поднявшись с постели, я медленно подошла к окну и отдёрнула штору. Город раскрылся передо мной во всей своей хаотичной, шумной, великолепной красе. Высотки искрились стеклом, улицы уже жили своей жизнью: кофейни, курьеры на велосипедах, щебечущие пешеходы, спешащие на работу. Я положила ладонь на холодное стекло и вдруг подумала, как странно — быть здесь, среди всего этого, а в то же время так остро чувствовать Сицилию внутри себя. Я — Луккези. Где бы я ни была, это звучит внутри, как код.

Я прошла в ванную, и всё делала неспешно, будто готовилась не к дню, а к роли, которую нужно сыграть. Тёплая вода, аромат апельсинового масла, мягкое полотенце. Я расчёсывала волосы медленно, чувствуя, как пряди мягко ложатся на плечи. С каждым движением расчёски будто уходило напряжение — но только на поверхности. Где-то глубоко оно оставалось — затаённое, как тень, как предчувствие.

Я открыла шкаф и посмотрела на ряд вещей. Сегодня днём я хотела быть собой. Не нарядной, не изысканной, не идеальной. Просто — собой. Белая хлопковая рубашка — мягкая, свободная, с запахом чистоты и лета. Светло-голубые джинсы, чуть укороченные, как я люблю. Лоферы цвета миндального молока, с небольшой золотой пряжкой. Никаких аксессуаров, никаких излишеств — только лёгкий румянец, немного блеска на губах и тонкая вуаль духов, пахнущих белым чаем и ванилью. Мне казалось, что именно в этот образ я могу спрятаться — и при этом быть настоящей.

Сицилия уже ждала меня у лифта. Она стояла, скрестив руки на груди, и выглядела так, словно сошла с обложки журнала: кремовое платье, высокие скулы, волосы собраны в идеальный хвост. Я поймала её взгляд и усмехнулась.

— Ты рано.

— А ты поздно. Я уже подумала, что тебе привиделся Массимо и ты решила остаться во сне.

— Он не такой уж и волшебный, чтобы я ради него отказывалась от завтрака.

— Вот поэтому я тебя и люблю, — сказала она, нажимая кнопку. — Хотя овсянку я уже заказала. Без сахара.

— Ужас.

Мы посмеялись. Лифт поехал вниз, и в его зеркальных стенках мы обе казались взрослее, чем были. Наверное, всё дело было в сегодняшнем дне. Мы обе это чувствовали — даже если не говорили.

На первом этаже в ресторане было почти пусто. Длинные окна выходили в парк, зал был залит мягким утренним светом, воздух пах свежими круассанами, апельсинами и кофе. За круглым столом у окна сидел дон Луиджи. Его спина была прямая, тёмный костюм — безукоризненен, он держал чашку эспрессо и читал бумаги. Я подошла и поцеловала его в щёку.

— Buongiorno, mia bella, — сказал он, не отрывая взгляда от текста. Его голос был мягким, но в нём всегда чувствовалась власть.

— Доброе утро, zio, — ответила я, садясь рядом.

— Как спалось?

— Слишком хорошо. Значит, день будет сложный.

Он отложил бумаги и посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Интуиция у тебя — как у Луккези. В этом ты не ошибаешься.

Сильвия уже что-то обсуждала с Лео, уткнувшись в меню. Мы заказали фруктовый салат, тосты с маслом и сыр, капучино. Я чувствовала, как внутри — под спокойной оболочкой утренней беседы — растёт ощущение приближения чего-то важного. Словно день — это только декорации. Главное будет вечером. Там, за белыми скатертями, за бокалами вина, за взглядами, которые нельзя будет не замечать.

И всё-таки я старалась наслаждаться этим моментом: как Сицилия морщит нос, пробуя овсянку; как зио пробует кофе и кивает, будто выносит приговор; как солнечный луч пересекает скатерть. Эти простые вещи — они были якорем. Я цеплялась за них, как за последнюю невинную часть дня.

После завтрака мы не спешили подниматься в номер. Дон Луиджи остался в холле — ему как раз звонил кто-то из Палермо, и, судя по его тону, разговор был далеко не утренне-лёгким. Я заметила, как он напрягся, как тон его стал стальным, как он прикрыл глаза и коротко сказал: «Non si tocca». Я сделала вид, что не слышала. Мы все давно знали, что иногда лучше не слышать.

— Пошли, mia regina, — сказала Сицилия, беря меня под руку. — Мне срочно нужно пройтись по бутикам, иначе я от скуки съем целый торт.

— Ты же только что ела овсянку.

— Именно. Это не считается.

Мы вышли на улицу, и весенний Нью-Йорк будто вздохнул нам в лицо: пахло кофе из уличных киосков, горячими бубликами, цветущими деревьями в Центральном парке и дымом от первых жарких хот-догов. Всё это было странно родным и одновременно чужим — город казался мне декорацией, в которой я не совсем понимала, кто я. Сицилия шагала быстро, её каблуки отстукивали ритм по мостовой, и я вдруг почувствовала себя снова девочкой. Рядом с ней я почти всегда чувствовала себя такой — младшей, менее уверенной, но при этом почему-то защищённой.

Мы зашли в маленький бутик на Мэдисон-авеню, затем ещё в один — просто так, чтобы рассмотреть витрины, потрогать ткани, услышать: «You look amazing» от продавщицы, которая всё равно всем говорит одно и то же. Сицилия купила себе пару новых серёжек от Van Cleef — «на удачу», как она сказала. Я же не хотела покупать ничего. Вечерний образ уже ждал меня в номере. Он был особенным. Слишком особенным, чтобы я могла спокойно думать о чём-то ещё.

— Как думаешь, он будет там? — спросила Сицилия, когда мы остановились у уличной витрины Ladurée и смотрели на идеально ровные ряды макарунов.

Я знала, кого она имеет в виду.

— Думаю, да.

— Он красивый.

— Я это заметила.

— И умный. Это редкое сочетание. Особенно у тех, у кого от рождения всё.

Я посмотрела на неё.

— А у нас нет всего?

— У нас — да, — сказала она, задумчиво рассматривая розовый макарун. — Но мы это не выбирали. Мы просто в этом родились.

На обратном пути в отель я молчала. Внутри всё сжималось от какого-то странного напряжения — не страха, нет — скорее предвкушения. Всё в этот день чувствовалось острее: свет, запахи, взгляды прохожих, воздух. Как будто мир сам знал, что скоро произойдёт что-то важное.

Ровно в три в номер вошли визажистка и парикмахер — обе с идеальными гладкими причёсками, с целыми чемоданами кистей, щипцов, баночек и духов. Сицилия сразу уселась в кресло, а я прошла в ванную и посмотрела на себя в зеркало. Лицо было спокойным. Только глаза — зелёные, как море в начале шторма — выдавали моё внутреннее волнение.

— Ты хочешь распущенные или собранные? — спросила стилистка, подбирая прядь у моего виска.

— Волны, — ответила я. — Мягкие. И чтобы чуть-чуть на бок.

— Очень по-французски.

Я улыбнулась.

— А мы — сицилийцы.

Пока на мне работали кисти и щипцы, я старалась не думать о вечере. Но мысли сами прокрадывались в голову. Массимо. Дон Джулиано. Разговоры о делах, в которых всё всегда завуалировано, но никогда не бывает случайных слов. И я — в центре всего, даже если делаю вид, что просто гостья за столом.

Когда укладка и макияж были завершены, я надела платье. Оно висело на подставке весь день — как немой символ того, что приближается.

Белое, с синим принтом Toile de Jouy — узор, как из старинных гравюр: павлины, деревья, охотничьи сцены. Тонкие бретели, лёгкий вырез на груди, силуэт, повторяющий изгибы тела, но оставляющий достаточно пространства для воображения. Это был не просто наряд — это было моё оружие.

Я подошла к зеркалу и посмотрела на себя целиком. Волосы мягко обрамляли лицо, глаза казались ещё ярче, губы — чуть тронуты блеском. Я надела сандалии от René Caovilla — с тонкими ремешками, украшенными кристаллами, и маленькую сумку Dior, идеально подходящую к платью.

— Sei bellissima, — сказала Сицилия, глядя на меня с кресла.

— Ты тоже, — ответила я.

— Но сегодня твоя сцена, Dafnetta.

Я улыбнулась. Знала, что она права.

⸻

Сильвия была великолепна. На ней было платье цвета шампанского, обтягивающее, с открытыми плечами и тонкими прозрачными рукавами, словно дымка. Волосы она уложила в низкий гладкий пучок, и лишь две пряди свободно падали по бокам лица. Её макияж был почти незаметным, только подчёркивающим безупречную кожу и карие глаза. Но главное — в ней было это вечное внутреннее спокойствие, как будто в любой ситуации она уже знает, чем всё закончится. Женская уверенность, которую я только училась носить.

Лео стоял у окна и смотрел вниз на Пятую авеню. Его пиджак идеально сидел на плечах, белая сорочка была безукоризненно выглажена, галстука он не надел. Он казался отстранённым, как будто мысленно уже был где-то в другой стране, в другом времени. Или на другом уровне, где нет слов, только правила. Я знала, что он нервничает. Просто он умел это прятать.

— Как ты, Лео? — спросила я, подходя ближе.

Он не сразу ответил.

— Всё будет нормально. Главное — не перебивать взрослых.

Я усмехнулась.

— Я вроде не в детском саду.

— Сегодня — ты во дворце.

Он обернулся, посмотрел на меня внимательно — и впервые за день улыбнулся.

— Ты выглядишь как та самая женщина, из-за которой начинаются войны.

— Надеюсь, сегодня обойдётся без них.

В дверь постучали. Это был дядя. И даже не столько он, сколько его присутствие. Он вошёл — как всегда, будто весь воздух в комнате слегка сдвинулся.

На нём был безупречно сшитый чёрный костюм, белая рубашка, запонки из белого золота с эмалью. Пальцы правой руки были украшены крупным перстнем с гербом семьи. Волосы аккуратно зачёсаны назад, лицо выбрито до блеска. Но главное — в глазах. В этих итальянских тёмных глазах, как чёрный кофе без сахара. Ни одной эмоции. Только стальная решимость.

— Sei pronta, amore? — спросил он, и я почувствовала, как сердце сделало скачок.

Я кивнула.

— Sempre.

За ним стояли двое из охраны — оба в тёмных костюмах, с поджатыми губами и взглядом, который мгновенно сканировал всю комнату. Один из них держал наушник у уха, другой мельком посмотрел на Лео, и снова перевёл взгляд на дядю. Всё как обычно. Мы не ходим по улицам. Мы перемещаемся. Мы никогда не идём — нас сопровождают.

В лифте никто не говорил. Только дыхание и лёгкий запах духов. И откуда-то снизу — уличный шум Нью-Йорка, как далёкая симфония, играющая для кого-то другого.

У входа в отель уже стояла машина — длинный чёрный Rolls-Royce с тонированными стёклами. Водитель открыл заднюю дверь, и мы по очереди уселись внутрь: дядя — первым, рядом с ним Лео, напротив я и Сильвия. Всё было, как всегда. Только воздух был тяжелее обычного.

Пока машина тронулась, я смотрела в окно, стараясь не встречаться взглядом с собственным отражением. Проезжая улицы, я чувствовала себя будто на границе двух миров. Один — шумный, весенний, пахнущий уличным жареным миндалём и амбициями. Другой — тёмный, глубокий, с подземными течениями власти, денег и памяти.

Я подумала о Массимо.

Мы почти не говорили с ним. Лишь взгляды. Вчера — на террасе. Его глаза — светло-карие, почти янтарные, и в них было что-то острое, как у тех, кто привык видеть всё насквозь. Я не могла понять, кто он. Часть игры? Или тот, кто играет сам?

И ещё — я не знала, чего хочу сама. Чего бы ни было между нами — оно не должно случиться. Но если оно случится, мне это запомнится на всю жизнь. И неважно, будет ли больно.

Машина свернула к набережной. Где-то вдали светилась вода — Гудзон, как чёрное зеркало. Я снова посмотрела на дядю. Он сидел с прямой спиной, руки на коленях, взгляд — вперёд. Он знал, с кем будет говорить. Дон Джулиано — отец Массимо. Их ужин — это не просто вечер. Это — шахматная доска.

Я ощутила, как руки стали влажными от волнения. В голове мелькнул образ Сицилии. Точнее, острова. Сухая земля, звон цикад, море, пахнущее солью и солнцем. Я скучала по нему. Но в то же время — боялась возвращения. Что меня там ждёт? Уют? Или ловушка?

Машина свернула ещё раз — и остановилась.

Ресторан находился на углу тихой улицы в Трайбеке. Без вывески. Только затемнённые окна, перед входом — человек в чёрном пальто, который тут же подошёл к двери, как только увидел нашу машину. Он не спросил имени. Он уже знал.

Внутри зажглись светильники. Снаружи — весенний вечер Нью-Йорка, прохладный, с лёгким ветерком и ароматом цветущей магнолии, который доносился откуда-то из соседнего двора.

— Andiamo, — тихо сказал дядя, и мы вышли из машины.

Я знала, что с этого момента всё начнётся

Мы подъехали к ресторану чуть позже остальных. Он находился в старом кирпичном здании с винтажной вывеской и тёплым светом, просачивающимся сквозь широкие окна. Когда я вышла из машины, то почувствовала майский воздух — густой, пряный, с ароматом мокрых каштанов и выхлопов дорогих автомобилей.

Я шла внутрь с дядей Луиджи, Сильвией и Лео. Внутри было полутемно, звучала итальянская инструментальная музыка, пахло оливковым маслом, белым перцем и дорогим парфюмом. Стены были из тёплого камня, а потолки — с деревянными балками. Это место было как сцена, и я — актриса в чужом спектакле.

И тут я услышала знакомый голос:

— Дафна?!

Я обернулась. Аурелия. В сияющем кремовом платье, с золотой лентой в волосах. Она всплеснула руками, точно девочка, увидевшая старую подругу после долгих лет.

— Dio mio, ты здесь?!

— Аурелия! — я улыбнулась широко, и мы бросились друг к другу, как будто нас разделяли не недели, а года.

— Я не знала, что ты будешь! — она сияла. — Слушай, иди ко мне! У нас рядом как раз есть место!

Я оглянулась на дядю — он кивнул с лёгкой полуулыбкой.

— Vai, tesoro. Только недалеко.

Я подошла к столику, где сидела Аурелия, и села рядом. Атмосфера была лёгкой, праздничной, и разговоры за столом текли, как шампанское в бокалах. Аурелия повернулась ко мне вполоборота.

— Ты изменилась, — сказала она. — Даже говоришь иначе. Нью-Йорк?

Я кивнула.

— Наверное, да. Он заставляет не только говорить иначе, но и думать.

⸻

Нам подали аперитив — лёгкий, с ароматом цитруса и игристым вином. За столом раздались обычные светские фразы, кто-то рассказывал о винтажной ярмарке в Челси, кто-то — о новой яхте, купленной через знакомого брокера в Неаполе. А я скользнула взглядом по залу. Массима всё ещё не было.

Аурелия что-то оживлённо рассказывала мне о своём платье от Miu Miu, о тканях, которые выбрала её мама для нового дома в Сорренто, но я уже чувствовала, как воздух вокруг столика немного меняется. Он становился гуще, как перед грозой.

Дон Луиджи наклонился к собеседнику напротив. Мужчина с серебристыми висками, выбритым лицом и тяжелым взглядом — отец Массимо, дон Витторио Маркезе. Его руки были скрещены на столе, пальцы украшены массивными кольцами.

— Don Luigi, — начал он мягко, почти с ноткой удовольствия, — ваши люди в Нью-Йорке работают точно. Без шума. Без крови. Это вызывает уважение.

Мой дядя едва заметно кивнул.

— Мы предпочитаем порядок. В хаосе гибнут даже сильнейшие. А мы с вами оба знаем: выживает тот, кто умеет молчать и ждать.

— В точку, — усмехнулся дон Витторио. — Но ведь и ждать надо с умом. А то можно упустить то, что формирует будущее.

Он сделал глоток, поставил бокал обратно. Его взгляд метнулся в мою сторону, но не задержался. Как будто случайно. Я почувствовала, как по спине прошёл холодок.

— Я давно наблюдаю за вашим подходом, — продолжил он. — Вы вырастили достойное имя. И... достойную племянницу.

Лео хмыкнул, словно хотел что-то сказать, но взгляд дяди остановил его — быстро и твёрдо.

— Она — кровь моей крови, — сказал дон Луиджи. — Я берегу её, как берег бы дочь.

— А может, пришло время подумать, кому доверить её дальше? — голос Витторио был масляным, но за ним пряталась сталь. — Я ведь не просто так сюда прилетел.

— Я тоже, — сухо ответил дядя. — Но если вы намекаете на брак, я бы не спешил. Девочка ещё юная.

— Но умна, воспитанна, с характером, — Витторио наклонился ближе. — Массимо — наследник. Тоже не ребёнок. Но он... холоден к женщинам, честно говоря. Закрыт. А она — свет. Я видел, как он на неё смотрит. Не сразу, не в лоб. Но с вниманием.

Я сидела, будто под куполом из стекла. Слышала их голоса, и одновременно — своё сердцебиение, стук каблуков официанта где-то вдалеке, звон бокалов.

— Мы не в четырнадцатом веке, Витторио, — медленно сказал дядя. — Я не сватаю её, как жеребёнка на ярмарке. Она не разменная монета.

— Я это уважаю. Но я предлагаю союз. В будущем. Вы и я. Наши дети. Ты знаешь, что грядут перемены. Слишком много молодых, слишком много новых имён на улицах Бруклина и Палермо. Им нужен авторитет. Старое и новое должно объединиться, иначе оба рухнем.

Дядя замолчал. В его лице не дрогнул ни один мускул. А я вдруг поняла, насколько хрупка вся эта сцена — как бокал, наполненный до краёв.

— Я подумаю, — сказал дон Луиджи. — Но не дави на меня. И не смей торговаться Дафной. Она — не инструмент. Она — моя famiglia.

На секунду повисла тишина. Только музыка в зале заполнила её мягким аккордом рояля.

— Certo, — кивнул Витторио, — io rispetto.

⸻

Когда начали подавать второе, официанты двигались медленно, почти торжественно, словно осознавая, что сейчас не просто еда — ритуал. На белоснежные тарелки легли тонкие кусочки телятины с розмариновым соусом и золотистой картофельной галетой. Аромат свежего трюфеля витал над столом. Я взяла вилку, но не спешила — разговор за столом менялся. Воздух становился плотнее.

Don Marcese отложил салфетку на колени, выпрямился и сдержанно улыбнулся.

— Слышал, ирландцы снова зовут к столу переговоров. Кажется, на этот раз — всерьёз.

Я напряглась. Все напряглись. Даже звук вилки, задевшей стеклянный край бокала, прозвучал слишком громко. Дядя Луиджи поднял взгляд, не торопясь.

— С кем они играют сейчас?

— Не совсем ясно, — ответил Don Marcese. — Но слухи говорят, что часть восточного берега они хотят "продать". Или, скажем, "передать" — за проценты.

— Они боятся, — тихо сказал кто-то с другого конца стола. Мне показалось, это был кузен Альдо. — После смерти Маллигана у них там хаос.

— В хаосе и рождается жадность, — дядя Луиджи сказал спокойно, но в его голосе зазвенело. — А в жадности — предательство.

Я наблюдала за лицами мужчин. В этом был особый ритуал — слова вроде бы нейтральные, почти учтивые, но под ними — слои угроз, возможностей, подозрений. Массимо молчал, как и я. Он смотрел на отца с каким-то отстранённым вниманием. Глаза его были тёмные, спокойные, но напряжение в скулах выдавало больше, чем выражение лица.

— Я не верю, что они на самом деле хотят мира, — сказал Don Marcese. — Они хотят времени.

— Время дорого стоит, — ответил дядя. — А они привыкли платить дешёвыми жизнями.

— Мы могли бы предложить им посредничество, — снова вступил кузен Альдо. — Через нейтральную сторону. Может, через Доминиканцев.

— Доминиканцы заняты наркотиками, — сказал дядя. — Им не до дипломатии.

Разговор становился всё глубже, как река, затягивающая в себя. Слово за слово, короткие фразы, имена, география. Ньюарк. Гавана. Марсель. Порты. Люди. Деньги. И всё — как будто между строк. Никто не называл это "бизнесом", но все знали, о чём говорят. Я смотрела на них и ловила себя на мысли, что это как шахматная партия, где каждая фигура имеет цену, но король всегда скрыт.

— А если ирландцы всё же сорвутся? — спросил кто-то.

— Тогда пусть сорвутся. У нас достаточно пороха, — произнёс Don Marcese, не поднимая глаз от бокала. — Но пусть знают: мы не дадим им второй раз сесть за стол как равные.

В этот момент я уловила, как Массимо всё-таки взглянул на меня. Не долго. Просто взгляд. Как будто хотел убедиться: я слышу. Я понимаю. Я часть этого.

И я действительно слышала. И понимала. Но внутри всё было странно — будто между мирами. Между этим столом и чем-то, что я когда-то называла своей жизнью.

Когда мужчины за столом перешли к обсуждению портов в Ньюарке и чьей-то поставки из Португалии, я уже почти не вслушивалась. Всё звучало как шум моря вдалеке — вроде бы различаешь слова, но их суть тонет в гуле волн. Я почувствовала, как потихоньку возвращаюсь в своё собственное тело, как будто до этого я смотрела на всё изнутри стеклянного купола. Я подняла бокал с минеральной водой, сделала глоток и взглянула на Аурелию.

Она поймала мой взгляд почти сразу и, с каким-то девчачьим заговорческим блеском в глазах, наклонилась ближе ко мне.

— Не думала, что они так серьёзно разговаривают даже за ризотто, — прошептала она, и я тихо рассмеялась.

— Это ещё ничего... Ты бы слышала, как они обсуждают оливковое масло, — сказала я в ответ, и мы обе чуть не прыснули от сдерживаемого смеха.

На нас мельком взглянули, но мужчины были слишком поглощены собственными темами, чтобы обращать внимание на наше тихое оживление.

— Я, знаешь, всегда представляла себе ужин в мафиозной семье... ну... по-другому, — продолжила Аурелия, глядя в свою тарелку с усмешкой.

— С томатным соусом, пением и кто-то играет на мандолине?

— Именно! — она чуть не хлопнула ладонью по столу. — И обязательно кто-то кричит. А здесь все такие... утончённые. И холодные.

— Они просто выжидают, кто первый покажет слабость, — я ответила уже серьёзнее, вдруг почувствовав себя немного взрослее.

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— Ты часто за такими разговорами сидишь?

Я хотела пожать плечами, но в груди что-то сжалось.

— Часто, да. Но я стараюсь в них не участвовать. Я просто слушаю. Запоминаю. Иногда это полезно.

Наступила короткая пауза. Я опустила взгляд в свою тарелку, а потом снова на неё — и вдруг заметила, как она тихонько поводила пальцем по краю бокала, будто собираясь с мыслями.

— Слушай... а ты уже решила, куда хочешь поступать после школы? — спросила она так буднично, будто говорила о погоде.

Я моргнула. Этот вопрос, простой и внезапный, будто вернул меня обратно в возраст восемнадцати.

— Поступать? — я повторила, чтобы выиграть время. — Да. Я думала. Я... Я хочу на дипломатию.

— Что? — она приподняла брови. — Серьёзно?

— Да, а что?

Аурелия откинулась на спинку стула, не отводя от меня взгляда.

— Я тоже. Я мечтаю о международных отношениях. Мне кажется, это так красиво — быть частью чего-то, где ты не оружием, а словами меняешь ход событий.

Я смотрела на неё, и у меня впервые за весь вечер что-то дрогнуло в сердце. В мире, где всё решается через страх, кровь и контроль, эта идея — говорить, договариваться, искать решения — вдруг показалась мне почти невозможной... и именно потому — желанной.

— А ты... хочешь потом работать где-то в дипломатии? В посольстве?

— Нет, — она засмеялась, — посольства — это скучно. Я хочу быть как на переговорах в Женеве. Или в Брюсселе. Ты знаешь, где все в дорогих костюмах, с папками и наушниками, переводчиками. Где от того, как ты смотришь — может измениться голос другого.

Я засмеялась. Её воображение было живым и красивым, как картина.

— А мне нравится идея быть невидимой. Представляешь? Такой невидимый голос, который всё решает, но никто даже не знает твоего имени.

— О, ты хочешь быть серым кардиналом?

— Я просто не люблю быть в центре. — Я пожала плечами. — Центр — это слишком опасно.

Она кивнула. Мы обе замолчали, словно нам нужно было переварить этот момент — тишину, в которой мы вдруг увидели, как много у нас общего. И вдруг этот вечер — с золотом люстр, мягкими тенями на скатертях и тяжёлыми фамилиями — перестал быть только про мужчин, власть и семьи. Он стал нашим тоже.

А где-то рядом снова зазвучали мужские голоса, и я знала — всё ещё только начиналось.

⸻

Я уже почти забыла, что нахожусь среди взрослых мужчин, чьи решения влияют на десятки судеб. Разговор с Аурелией — тёплый, искренний, почти интимный — будто бы приподнял над этим вечером тонкую прозрачную вуаль, за которой всё казалось не таким жёстким. Но стоило мне чуть повернуть голову, взглянуть на отца Массимо — дона Рокко, как вуаль растворилась.

Он что-то говорил, глядя прямо в глаза дяде. Его лицо оставалось почти неподвижным, только рука в кольце касалась бокала, как будто ловила ритм собственных слов. Я не услышала начало, но теперь было ясно — разговор перешёл на более холодную, деловую территорию.

— ...и если они действительно согласны заморозить территорию на севере, — говорил дон Рокко, — то есть шанс выровнять линию. Не ради дружбы, нет. Ради выгоды.

— Ирландцы не мыслят категориями выгоды, — сухо бросил дядя. — Они мыслят местью. И долгом. У них другое дыхание.

Он произнёс это с такой уверенностью, будто лично вдыхал этот воздух.

— Я не говорю о них, как о друзьях, Луиджи. Я говорю о них, как о тех, с кем можно договариваться. — Дон Рокко сделал паузу, откинулся на спинку кресла. — По крайней мере — на ближайшие пять лет.

— Пока у кого-то снова не появится амбиции, — спокойно сказал дядя. Его лицо оставалось каменным, но я почувствовала, как в его голосе появился лёд.

— Тогда мы срежем эти амбиции до корня. Но сперва — нам нужно перевалочное звено на Ньюарк. Если мы хотим сдерживать восточную линию, нам придётся договориться с ними. Через третьи руки. Через Филадельфию.

Я знала, о чём они. Не в деталях — дядя никогда не позволил бы мне знать всё. Но я слышала достаточно разговоров, чтобы улавливать структуру. Контроль над портами. Поставки. Доступ к каналу. Союзы, которые для постороннего уха могли бы звучать как бизнес, но были сшиты кровью и страхом.

Массимо сидел чуть в стороне, молча. Но я заметила: он не отвлекался, не ел. Он слушал. Пальцы его лежали на столе — спокойные, напряжённые. В нём было что-то тихое, тёмное, почти угрожающее. Но при этом — он выглядел как человек, который держит себя в руках. Не только себя. Весь мир внутри себя.

— У меня есть человек, который может войти с ними в контакт, — продолжал дон Рокко. — Через Лондон. Через старую линию. Ту самую, с которой ты ещё в девяностых... помнишь?

Дядя не ответил сразу. Он покачал бокал, посмотрел в вино, словно в прошлое.

— Помню. Там кровь.

— Кровь — это память. Память — это контроль. А без контроля у нас ничего нет. Ни юга. Ни севера. Ни Сицилии.

Эти слова повисли в воздухе. Я даже перестала дышать. А потом вдруг — как будто кто-то слегка сжал мою руку — я услышала знакомый голос слева.

— Интересно, у них когда-нибудь бывают обычные разговоры? — прошептала Аурелия.

Я с трудом подавила улыбку, повернулась к ней чуть боком.

— Бывают. Например, о том, что в сицилийском хлебе больше души, чем в любом американском бизнесе.

— О, ты тоже думаешь, что здесь всё какое-то... пластиковое? — прошептала она.

— Здесь всё временное. Словно мебель в отеле. Удобно — но не твоё.

Мы переглянулись, и в этом взгляде было что-то общее. Что-то, чего ни у кого за этим столом, кроме нас, уже не было. Или уже не осталось.

И в этот момент я вдруг услышала собственный голос внутри: А если всё пойдёт иначе? Если я не захочу возвращаться? Если я захочу быть не продолжением их линий, а своей линией?

Но мысль не успела прорасти — потому что вдруг дон Рокко снова заговорил, на этот раз уже громче:

— А наши дети? Мы же должны думать о будущем, Луиджи. Ты сам сказал. Что будет с Дафной, если мы не начнём строить мосты?

Я напряглась. Я знала, куда ведёт эта фраза. Мосты, будущее, дети — это был подводный разговор. Начиналась та часть, где фамилии скрещиваются не через сделки, а через браки.

Дядя наклонился вперёд.

— Наши дети — это не пешки.

— Нет. Это ферзи, Луиджи. Если ими правильно играть.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Аурелия бросила на меня быстрый взгляд, но ничего не сказала. И хорошо. Потому что я и сама не знала, что бы сказала.

Я не заметила, когда Массимо исчез со своего места. Или, скорее, он исчез так, как это умеют делать те, кто вырос в домах, где даже тень — угроза. Всё происходило вокруг, слова, блюда, шёпоты и тосты, — но внутри меня словно надломилось. Казалось, если я ещё хоть немного останусь в этом зале, в этом воздухе, напитанном табачным дымом, жирными парфюмами и тяжёлыми взглядами, — я задохнусь.

— Извините... — прошептала я, чуть склонившись к Аурелии. — Я... мне нужно на воздух.

Я поднялась. Никто особенно не обратил внимания, кроме дяди, который взглянул на меня не вставая, почти незаметно кивнул. Как будто знал. Как будто понимал. Или не знал — и именно поэтому разрешил.

Я вышла через боковую дверь ресторана. Улицы Манхэттена были теплыми, но не душными. Вечерний май пах камнем после дневного солнца и сладким дымом от какой-то лавки поблизости. Я прошла немного вперёд, туда, где уже почти не слышно разговоров и музыки, и остановилась, опершись ладонями о кованное ограждение. Закрыла глаза.

Нью-Йорк гудел вокруг, но я вдруг почувствовала себя одинокой. Настоящей. Без имени, без семьи, без всей этой игры.

— Ты тоже не выдержала?

Я резко обернулась. Массимо стоял позади, руки в карманах, лицо в полутьме. Он смотрел на меня спокойно, будто бы наблюдал за мной всё это время. В голосе не было иронии. Только... усталость. Такая же, как во мне.

— Простите, — сказала я, выпрямляясь. — Я просто... мне нужно было уйти. Это... эти разговоры.

— Много слов. Очень мало правды, — тихо сказал он и подошёл ближе. — Я понимаю.

Мы постояли в тишине. Я смотрела вперёд — на улицу, на окна домов, на отражение неона в асфальте. Он стоял рядом. Мысль, что он просто здесь, что не говорит ничего лишнего, вдруг была почти уютной.

— Они ведут себя, как будто весь мир — это шахматная доска, — проговорила я почти шёпотом. — А мы фигуры. Ты так не думаешь?

Он усмехнулся.

— Думаю. Только, кажется, я слишком часто бываю ладьёй. Прямо, тяжело и предсказуемо.

— Я бы не сказала. Вы скорее... — я чуть задумалась. — Конь. Сложно понять, в каком направлении вы пойдёте. И всегда неожиданно появляетесь там, где никто не ждёт.

— А ты?

— Я?

Я опустила взгляд.

— Наверное... пешка. Пока.

— Пешка может стать ферзём, — сказал он тихо. — Если дойдёт до конца доски.

Я посмотрела на него, но он не смотрел в ответ. Просто стоял рядом. Тепло от его тела ощущалось на расстоянии, и мне вдруг стало по-настоящему холодно. Не из-за погоды — просто всё внутри меня подмерзло от напряжения. Я поёжилась, машинально сжав плечи.

Он заметил.

— Ты мёрзнешь.

И, не дожидаясь моего ответа, снял пиджак и накинул мне на плечи. Он был тяжёлый, пах табаком, ветивером и чем-то... спокойным. Как будто это был не просто предмет одежды, а его способ сказать: "Я здесь".

Я чуть пригнулась в этом пиджаке, обняв себя ладонями. Он встал рядом, облокотившись на ограду так, что наши плечи почти касались.

— Мне всегда казалось, что в Нью-Йорке холодно только внутри, — сказал он. — Снаружи-то тепло.

Я улыбнулась краем губ.

— Внутри тоже. Иногда.

Он посмотрел на меня. Его взгляд не был навязчивым. Он не разглядывал, не изучал. Он просто... видел.

— Ты боишься их, — вдруг сказал он.

Я кивнула.

— Иногда. Не потому, что они плохие. А потому, что я не знаю, кем мне быть среди них.

— Быть собой.

— А если они не оставят мне выбора?

Он немного помолчал.

— Тогда... придётся сделать свой.

И снова — тишина. Мы не касались друг друга. Мы не признавались. Но я вдруг почувствовала, как между нами что-то стало другим. Не романтика. Не напряжение. Не флирт. А доверие. Такое редкое, хрупкое. Почти невозможное.

Он не спрашивал меня о будущем. Не пытался выяснить, что я думаю о нём. Просто стоял рядом. Дышал рядом. Был.

И я подумала: «Почему мне с ним спокойно? Почему мне хочется говорить? Почему я... не боюсь?»

Наверное, это и есть та странная алхимия, которую невозможно объяснить. И которая начинается не с поцелуя. А с тишины. В которой можно дышать.

— У тебя всегда такой голос? — вдруг спросил он. Тихо, как будто боялся спугнуть.

Я чуть повернулась к нему.

— Какой?

— Спокойный. Уверенный. Но будто бы ты всё время держишь внутри гром.

Я замерла. Не ожидала. Не от него.

— Я не знаю... — ответила честно. — Наверное. Просто я привыкла... сдерживаться.

— Почему?

Я опустила взгляд.

— Потому что я из семьи, где гром не одобряют. Где чувства — это слабость. А слабость — опасна.

— А ты часто хочешь быть слабой?

Я не знала, как ответить. Это был слишком честный вопрос. Слишком точный. Я подняла глаза, и он снова смотрел на меня — так, как никто никогда. Не изучал. Не оценивал. Просто смотрел, чтобы понять.

— Иногда, — прошептала я. — Иногда я мечтаю быть просто обычной. Не дочерью. Не племянницей. Не наследницей. Просто... девушкой.

Я усмехнулась. — Которая может позволить себе заплакать посреди улицы. Или поцеловать кого-то не потому, что нужно. А потому что хочет.

Он ничего не сказал. Только чуть наклонился вперёд и заговорил медленно, почти на вдохе:

— А ты когда-нибудь целовала кого-то по-настоящему?

Я отвела взгляд, сердце сжалось.

— Я... Нет.

Пауза. — А ты?

— Было. — Он откинул голову, посмотрел на небо. — Один раз.

Он помолчал. — С девочкой в Неаполе. Я тогда думал, что влюбился.

Улыбнулся. — А потом она исчезла. Её семья уехала. Всё закончилось, как будто не начиналось.

— Ты скучал?

— Нет. Я просто не понимал, как можно быть так рядом — и так далеко. Вот это чувство. Оно... застряло.

Мы молчали. Я слышала, как в груди бьётся сердце. Чуть быстрее, чем обычно.

— Мне иногда страшно, что меня никогда не полюбят за то, какая я, — призналась я почти шёпотом. — Только за то, откуда я. Или за то, кем я должна быть.

Он молча кивнул. И вдруг — очень тихо:

— А я боюсь, что вообще не умею любить. Что всё, что во мне есть — это холод. И гнев. Который я научился прятать под костюмом.

Я посмотрела на него. Он был другим. Не тем Массимо, что сидел за столом — уверенный, непроницаемый, спокойный. Сейчас передо мной был кто-то другой. Сломанный, собранный, настоящий.

— Но сейчас ты не холодный, — сказала я тихо. — Сейчас ты... живой.

Он медленно повернулся ко мне. Его взгляд стал чуть мягче. Теплее. Ближе.

— А ты не слабая, Дафна. Ты просто настоящая. А это страшнее всего — быть собой, когда весь мир ждёт, что ты будешь кем-то другим.

И в этот момент — я почувствовала, как в горле встает ком. Как-то по-настоящему.

Мне хотелось обнять его. Не потому что романтика. А потому что он первый за долгое время, кто не испугался моей правды.

Я сжала его пиджак у себя на плечах.

— Ты такой другой.

— Я такой только рядом с тобой, — прошептал он. — Не знаю, почему. И это пугает.

И в этой фразе — всё. Честно. Просто. Без игры.

Впервые за долгое время я не играла роль. Я просто стояла, и кто-то рядом видел меня. Настоящую.

И этого было достаточно.

Я посмотрела на него и вдруг поняла, что дрожу — на плечах всё ещё висел его пиджак, тёплый, чуть тяжеловатый, пахнущий чем-то дорогим, мужским и очень... им. Он стоял рядом молча, не торопясь никуда, не требуя ни слов, ни объяснений.

— Мне пора вернуться, — сказала я чуть глухо, голос прозвучал слабее, чем я хотела.

Он кивнул.

— Я провожу тебя.

Мы шли молча. Вечерний воздух пах весной и каким-то лёгким дымом — как будто кто-то неподалёку закурил сигару. Я слышала свой шаг, его шаг, и пульс, и мысли. Мысли, что спутались и больше не желали разбираться.

У самого входа я остановилась.

— Спасибо тебе. За разговор. За... — я сжала полы его пиджака, — ...это.

Он смотрел на меня внимательно, не спеша.

— Я не знаю, кем ты должна быть. Но та, что сейчас стояла передо мной, — настоящая. И я рад, что увидел именно её.

Я улыбнулась. Наверное, чуть грустно.

— А ты всё ещё пугаешь меня, знаешь?

Он чуть наклонился.

— Это хорошо. Потому что ты тоже меня пугаешь.

И в этой странной тишине между нами — без слов, без прикосновений — было что-то очень живое. Что-то, что только начинало рождаться.

Я вернулась за стол, когда разговор уже плавно стекал в очередную тему: что-то о поставках, о делах, о новых партнёрствах. Мужчины снова говорили низкими голосами, официанты приносили десерт, свечи трепетали. А я сидела рядом с Аурелией, слушала, глядя сквозь тонкие бокалы и густой свет, и думала только об одном: я не знаю, куда всё это ведёт. Но впервые — мне хочется идти.

Хочется — несмотря на страх.

И, наверное, это и есть самое опасное чувство.

⸻

Я вернулась за стол, ощущая, как мои щёки ещё холодны от улицы, а кожа под пиджаком Массимо чуть влажная — то ли от его тепла, то ли от моих мыслей, которые до сих пор клубились в голове.

Я села, стараясь не смотреть на него, но всё равно почувствовала, как он сел чуть позже, рядом, будто чуть медленнее, чем раньше. Как будто и он возвращался не только к столу, но и в себя.

Дон Карло всё ещё обсуждал какие-то детали с дядей. Я смотрела на свечу перед собой — как она слегка пульсирует на сквозняке. Всё вокруг будто на мгновение стало тише. Я вдруг чувствовала — вечер подходит к концу, и это почему-то казалось обидным.

Аурелия наклонилась ко мне и прошептала:

— Ну ты даёшь. Он на тебя смотрит так, будто ты завтра станешь его главной загадкой.

Я чуть улыбнулась, но промолчала. Мне не хотелось сейчас анализировать. Хотелось просто... сохранить это тепло внутри. Как тонкий шарик воздуха, наполненный светом.

— Don Luigi, — поднялся дон Карло, — было честью. Надеюсь, мы встретимся снова — уже на нашей земле.

— Auguri, — отозвался дядя, — в добрый путь.

Встал и Массимо. Его глаза на секунду встретились с моими, и он чуть склонил голову. В этот раз без маски. Без привычной холодности. Его взгляд был спокойным, ровным, и в нём было что-то ещё. Что-то, что оставалось со мной даже тогда, когда он шагнул в сторону выхода.

— Buona notte, Dafne, — тихо сказал он.

— Buona notte, Massimo, — ответила я, не отводя взгляда.

Один миг. Один взгляд. Один вечер, который изменил что-то, даже если я ещё не знала, что именно.

Аурелия обняла меня на прощание.

— Завтра напишу, — сказала она. — Я думаю, ты мне ещё много чего не рассказала.

Я рассмеялась:

— Думаю, ты права.

Когда мы вышли на улицу, машина уже ждала нас. Я села на заднее сиденье, и только тогда позволила себе выдохнуть. Нью-Йоркская ночь была прохладной, огни отражались в мокром асфальте, и всё вокруг казалось чуть нерезким — как будто я всё ещё не проснулась из какого-то сна.

Я прижалась к окну лбом, чувствуя, как в груди всё ещё живёт то странное, дрожащее чувство, которое появилось на улице, когда Массимо накинул мне свой пиджак.

Это был не просто вечер. Не просто ужин. Не просто встреча двух фамилий.

Это было начало. Чего-то.

И, может быть, самое страшное — что я не знала, хочу ли я остановить это.

Может быть, нет.