Глава 24. Родительский день.

Утро ворвалось в нос настойчивым запахом остывшего кострища и крепкого, пережженного кофе. Сквозь щели жалюзи пробивался молочный свет, в котором лениво танцевали пылинки. Я лежала на широком диване в гостиной Лехи, натянув плед с оленями до самого носа, и слушала дыхание дома. Или, вернее, дыхание отряда. Вокруг, превращая стильный лофт в подобие походного лагеря, спали гномы. Этот звук — глубокая, ровная вибрация тринадцати мужских грудных клеток — создавал странное ощущение безопасности. Первобытной, тяжелой безопасности, которой мне так не хватало в моей стерильной городской жизни. Осторожно, стараясь не скрипнуть пружинами, я села. Тело затекло, но «неудобно» было не снаружи, а внутри. Я поймала свое отражение в темном экране выключенного телевизора — растрепанная, в чужой футболке, с кругами под глазами. Чужая. Пальцы сами потянулись к ключам от квартиры в кармане, просто чтобы ощутить холодный металл знакомой реальности, но обнаружили там вместо них смятый чек из торгового центра и пропуск в министерство. Вдруг так сильно захотелось домой, потрогать свои вещи, свои книги и надеть свою одежду. Не в квартиру. На дачу. Мне нужно было убедиться, что мой мир еще стоит на месте. Нужно было найти Алису. И, возможно, собрать вещи для долгого бегства. В углу, у погасшего камина, замер Двалин. Он спал сидя, положив руки на топор, но стоило мне опустить ногу на паркет, как его левое веко дрогнуло. Он не проснулся, лишь перешел из режима гибернации в режим ожидания. Напротив, свернувшись в невероятно компактный комок на шкуре, спал Кили. Во сне его лицо разгладилось, исчезла бравада воина, и он выглядел до неприличия юным. Фили спал рядом, спиной к брату создавая живой щит даже в мире сновидений. Я бесшумно проскользнула на кухню. Там уже кипела жизнь, пахнущая жареным тестом и кофеином. Кристина, утопая в Лехиной футболке, ловко переворачивала оладьи. Леха воевал с упрямой кофемашиной. — Доброе утро, Матерь Гномов, — хмыкнул он, не оборачиваясь. — Или как там тебя теперь величать в сводках Интерпола? — Очень смешно, — я устало опустилась на высокий стул. — Чувствую себя скорее хоббитом, которого вытащили из норы без носового платка. — Ты выглядишь так, будто всю ночь не спала, а охраняла периметр, — Кристина поставила передо мной дымящуюся чашку. — Переживаешь за него? — За кого? — я уткнулась носом в чашку, делая вид, что аромат кофе сейчас меня интересует больше всего на свете. — За Короля-под-Горой, естественно, — Кристина оперлась локтями о стойку, хитро прищурившись. — Арина, я вижу, как ты на него смотришь. И как он не смотрит на тебя, прикладывая к этому титанические усилия. — А когда смотрит, то, как на Аркенстон в джинсах. — подхватил Леха. Я поперхнулась кофе. — У тебя богатая фантазия даже для журналиста. У него эмоциональный диапазон гранитной скалы. И вообще, у него траур, долг, дракон и еще куча проблем. Я для него — логистическая единица. — Ага, — поддакнул Леха, наконец, победив агрегат. — Единица. Очень ценная. Я вчера видел, как он проверял, надежно ли закрыто окно рядом с твоим диваном. Дважды. — Это паранойя, а не забота, — отрезала я, но сердце предательски пропустило удар. В дверях кухни возникла тень. Мы все вздрогнули. Торин. Он стоял, опираясь плечом о косяк, уже полностью одетый, собранный, словно и не спал вовсе. Его тяжелый взгляд скользнул по Лехе, задержался на Кристине и остановился на мне. С трудом мне удалось не отвести виноватый взгляд сразу, но сдержать румянец, кипятком заливающий щеки, не вышло. На его лице не было той мягкости, о которой говорили ребята. Там была сталь и усталость вообще от всего. — Мы выдвигаемся, — его голос прозвучал как скрежет камней. — Оин остается с раненым. Остальные едут. — Куда это? — я выпрямилась, чувствуя, как внутри натягивается струна ответственности. — Я собиралась одна. Проверить дом, забрать кошку, а ещё про... — Одна ты никуда не пойдешь, — он шагнул в кухню, и пространство вокруг сразу стало тесным. — Твои враги знают твою повозку. Ты беззащитна. — Зато я знаю дороги! А вы просто ходячий маскарад! — неожиданно даже для самой себя, заспорила я. — Тринадцать гномов на трассе Ленобласти — это не скрытность, а парад невежества! Останется нести с собой плакаты: «Мы гномы из другого мира! Арестуйте нас, пожалуйста!». — Мы пойдем лесом, — прогудел из коридора Двалин. — По болотам? В кедах? — я скептически осмотрела свои ноги с стареньких Найках, тяжело вздыхая и прихлебывая горький кофе. — С вами спорить бесполезно, да? Ладно. У меня есть идея получше, чем марш-бросок через чащу. Идея стояла на заднем дворе и сверкала кислотными граффити на боках, слегка прикрытых дорожной пылью. Леху идея одолжить свой арендованный автобус не слишком обрадовала, но Двалин мог быть настойчивым, когда хотел. Ключи от желтой железной махины ритмично позвякивали у меня в кармане юбки, пока мы с Кристиной сновали по кухне, в поисках быстрого перекуса для отряда.  Сборы и быстрый завтрак заняли минимум времени. Пока гномы собирали оружие, я незаметно сунула в дорожную сумку яблоко и пару батончиков из запасов Лехи для Бомбура, который вечно что-то жевал, и для Балина, который забывал поесть, углубившись в дорожные карты. Уже на выходе из кухни, я вспомнила, как Кили вечером не почти не притронулся к своему ужину, расстроенный воспоминаниями об уплывшей эльфийской жене, покинувшей его ради чего-то большего. Я фыркнула, злясь на саму себя, Торина и Кили за слабость. — Арина, там твои гномы сейчас без тебя уедут! — Послышался девичий голос из соседней комнаты. Я поспешно открывала дверцы шкафов на кухне в поисках еды. — Сейчас! «Ну и семейка! Везёт же им на жён, — яростно прошипела я про себя, набивая сумку ещё парой шоколадок. — Одна королева-человечишка, взяла и растворилась в воздухе вместе с порталом, оставив трёх детей с разбитым сердцем. Другая, эльфийская лучница, вскружила голову самому невинному гному в Арде, постреляла вместе с ним в орков, а потом взяла и уплыла в свои бессмертные закаты, даже записки не оставив. «Прости, Кили, но вечность зовёт, а твоя борода мне напоминает мох на северной стороне дерева». Прямо настоящие принцессы из сказок. Не то что наши, земные — максимум, сбегут к маме или заведут инстаграм. А эти — сразу в межпространственные дыры или на другой материк. Размах!» Я с силой застегнула молнию на сумке, представив, как рассказываю это Кристине за бокалом вина. Она бы фыркнула и добавила: «Зато скучно не бывает. Следующая, на которой женится Траин, наверное, вообще в параллельное измерение смоется. Или окажется тайным агентом Саурона. Держись, Арин, тебе ещё с будущими невестками разбираться». Когда мы вышли на задний двор, утро было прохладным, влажным. Автобус стоял под навесом, похожий на огромного, пестрого, спящего зверя. Я подошла к водительской двери. — Угон? — уточнил Балин, поправляя очки. — Аренда с расширенными полномочиями, — буркнула я, забираясь на водительское сиденье. Оно было жестким, холодным и пахло старым дермантином и чужими жизнями. — Опыта с автобусами у меня нет, так что начинайте уже сейчас молиться своим каменным богам. Гномы грузились молча, но я чувствовала их напряжение. Они привыкли доверять своим ногам и пони, а не этим рычащим железным зверям. Я, чувствуя, как потеют ладони на кожаном руле, неуверенно осмотрела приборную панель. Уже знакомые кнопки и рычаги теперь казались приборами на космической тарелке. — Я поведу, — раздался голос над ухом. Торин стоял на ступеньках. — У тебя нет прав. У меня вообще-то тоже нет категории Д, но я хотя бы знаю, что такое механическая коробка передач. — Я демонстративно вставила ключ в зажигание. — Садись. Или, если не нравится, всегда можешь пройтись пешком. Он смерил меня взглядом, от которого у любого другого заглох бы двигатель, но промолчал. И сел. Не назад, куда ушли остальные. А на переднее пассажирское сиденье, прямо рядом со мной, где ещё вчера сидела я, а за рулем был Леха. Я чувствовала жар, исходящий от его плеча. Запах кожи, оружейного масла и того неуловимого аромата морозного ветра, который он носил с собой. Я глубоко вдохнула этот запах и нажала педаль газа. Двигатель завелся с громким, недовольным урчанием, заставив кузов содрогнуться. — Господи, надеюсь, ты в курсе, что я не самый сильный твой воин. Сделай так, чтобы наша встреча состоялась нескоро. Дорога была адом. Я вырулила со двора на узкую грунтовую дорогу, ведущую к трассе. Автобус казался неповоротливым бегемотом. Каждую кочку он преодолевал с громким стуком и креном, заставляя сиденья скрипеть, а гномов хвататься за поручни. На крутом повороте меня качнуло вправо. Тяжелая, горячая ладонь накрыла мое плечо, удерживая на месте. — Держи ровнее, — низкий голос Торина провибрировал прямо у меня в висках. — Не борись с машиной. Направляй ее. — Я пытаюсь, — выдохнула я, не смея повернуть голову. Его рука не исчезла. Она осталась лежать на спинке моего кресла, пальцы почти касались моей шеи. — Ты мне мешаешь. От этого прикосновения по спине бежали мурашки, совершенно неуместные в дорожной обстановке. Но постепенно, страх стал отступать, уступая место сосредоточенности и даже какому-то дикому азарту. Да, я вела старый школьный автобус, полный гномов, по проселочным дорогам Ленинградской области. Жизнь точно сошла с рельсов. — Ты справляешься, — вдруг тихо сказал он. — Лучше, чем я ожидал. Это прозвучало как высшая похвала. Я слегка скосила глаза, пытаясь вложить весь скепсис, на который была способна, в свои слова: — Где ж ты был, когда я пересдавала на права восемь раз? Будь инструктор таким же понимающим, сдала бы с первого раза. Гном слегка усмехнулся, затем сжал спинку сиденья ещё сильнее, когда автобус качнуло на очередной колдобине. — Ровнее. Ругательства, вроде «Сам бы попробовал вести ровно, когда тебе дышат прямо в ухо!», застряли где-то в горле. Я заставила себя думать, что гном говорил о моем дыхании. Дыши, Арина. Ровнее. Наконец, после полутора часов нелегкого пути, мы увидели знакомый поворот. Я лихо завернула на улицу Кольцевую, остановив грохочущую махину у парковочной дорожки с изящной табличкой «Дом №7». Дача стояла. Более того, она выглядела почти целой. Невредимая крыша из темного шифера блестела на солнце. Стены, еще не покрашенные, но уже зашитые свежей облицовкой, выглядели аккуратно. Окна были целы, на них даже висели старые, знакомые занавески, постиранные и выглаженные. Следов битвы, дыр в стене, вывороченных дверей, ничего не было. Как будто той страшной ночи с орками не существовало вовсе. У нашего забора стояли три знакомые фигуры. Женя, Сеня и Дима — бригада из «УютСтроя». Они что-то оживленно обсуждали, разглядывая чертеж, разложенный на капоте старого «Запорожца». Я заглушила двигатель. В салоне воцарилась тишина. — Ну что, — сказала я, оборачиваясь к гномам. — Приехали. Ведите себя, как обычно. Только без топоров наголо, договорились? — Мы всегда ведем себя как обычно, — с достоинством ответил Двалин и первым спустился на землю. Выход гномов из автобуса был, как всегда, эффектным. Они выпрыгивали по одному, оглядывая территорию с профессиональной, мгновенной оценкой бойцов, выживавших в сотнях схваток и битв. Их бороды, доспехи, серьезные, испещренные шрамами лица, все это выглядело абсолютно сюрреалистично на фоне мирного дачного пейзажа с грядками клубники и висящим на заборе резиновым сапогом. Строители замерли. Потом Женя, самый старший, широко улыбнулся. — О, Арина! Наконец-то! А мы уж думали, ты к нам насовсем в Питер свалила, бросила нас здесь с этим вашим сюрпризом, — он обвел взглядом гномов, и в его глазах не было ни капли страха или недоверия. Было простодушное, даже немного наивное принятие. — Это, значит, твои реконструкторы? Ничего себе коллекция! Прямо как в том фильме про гномиков! Я осторожно подошла к ним, чувствуя, как земля подрагивает под ногами от неожиданности такой реакции. — Женя… вы… вы не удивлены? — Чего удивляться-то? — пожал плечами Сеня, с вечно загорелой шеей. — У нас тут вся деревня только об этом и говорит. «Арина, дочка Михаила Семеныча, историка того, странного, гостей себе навезла бородатых, как с картинки». Все уже знают. Думали, ты их на фестиваль какую готовишь, или отцу своему в коллекцию. Он же у нас любитель всего старинного. Я поняла. Легенда создалась сама собой. Спасибо отцу с его репутацией чудака-историка и врача, которого в округе все знали и уважали. Его дочка, логично, могла увлечься тем же. И привести кучу бородатых мужчин в доспехах было в духе семейных «чудачеств». — Да, — быстро сориентировалась я. — Реконструкторы. Готовимся к фестивалю. В Старой Ладоге. Им нужно было где-то остановиться, попрактиковаться. А тут у меня дом… — Понятно, понятно, — закивал Женя. — Ну что ж, милости просим. Только вы уж их предупредите инструменты наши не трогать. А то вон тот, — он кивнул на Двалина, который уже подошел к свежеуложенной каменной кладке у фундамента и рассматривал ее с видом знатока, — смотрит на мою работу как на личное оскорбление. Двалин действительно смотрел на кладку так, будто она была сделана из пластилина неумелым ребенком. Он наклонился, ткнул пальцем в шов. — Раствор жидкий, — буркнул он так, что было слышно на всю улицу. — Камень не промыт. Кладка ведет влево на два пальца. Кто это строил? Слепой гоблин? Женя нахмурился, но не обиделся. — У нас тут не Эрмитаж строим, дядя, — сказал он спокойно. — Дача. По современным технологиям. Камень для красоты, не для вечности. — Красота без прочности это как борода без волос, — парировал Двалин. В этот момент к ним подошел Балин. Он вежливо кивнул Жене. — Простите моего брата. Он мастер от Махала, и его глаз замечает любые огрехи. Но должен признать, общий объем работ выполнен добросовестно. Для ваших методов. Женя, польщенный, улыбнулся. — Спасибо, что заметили. Мы старались. После того как вы тут… — он замялся, видимо, вспомнив состояние дома после «происшествия»,— …после инцидента, пришлось почти заново собирать. Но каркас целый оказался, фундамент не тронут. Так что, можно сказать, отстроили заново. Тем временем другие гномы разбрелись по участку, изучая все новое с живым интересом. Фили и Кили немедленно устремились к груде инструмента, сложенной у сарая. Они с восхищением разглядывали электрическую бетономешалку, шуруповерт и бензопилу. — Ба-та-ре-я, видишь, — указал Фили на аккумулятор. — Искусственная молния в коробочке. Гениально и страшно одновременно. Бомбур и Бофур, ведомые нюхом, уже пробирались к мангалу, откуда несся запах чего-то вкусного — видимо, строители готовили себе обед. Нори и Дори с серьезным видом обследовали забор, постукивая по столбам и качая головами. — Сосна, но не просушена, — констатировал Дори. — Через год повеет. Надо было дуб брать. — Или камень, — мечтательно добавил Нори. — Выложить ограду из гранита, с резными вставками. Как ворота в Эребор, только поменьше. Ори же, увлеченно зарисовывал в свой блокнотик наш дом, гномов, строителей, все, что попадалось на глаза. Его тонкие пальцы быстро выводили линии, создавая удивительно точные и живые зарисовки. Я, решив, что ситуация под контролем, а гномы пока не устроили полный разгром, решила зайти в дом. Мне не терпелось увидеть, что внутри. Дверь была не заперта. Я вошла в прихожую. И застыла. Былого хаоса, следов борьбы, крови, осколков, ничего не было. Полы вымыты, стены зашпаклеваны и загрунтованы. В гостиной стоял запах свежей краски и древесной пыли. Окна были целы, на месте. Даже мебель, та, что уцелела, была расставлена по местам, почищена. Следов пожара в углу, где горел орк, тоже не было. Видимо, пол и стены заменили. Комната казалась пустой, голой, но чистой. Готовой к новой жизни. Слезы неожиданно подступили к горлу. Я не ожидала такого. Я думала, увижу руины, напоминание о кошмаре. А вместо этого чистый лист. Возможность начать все заново. Спасибо этим ребятам, Жене, Сене, Диме. Они сделали больше, чем просто ремонт. Они стерли следы ужаса. Я прошла дальше, на кухню. Там тоже был порядок. Новая плита, новый холодильник (старый, видимо, не пережил вторжения). На подоконнике, в привычном месте, стояла мисочка Алисы. Сухой корм в ней слежался, пыльный. Я высыпала его в мусорное ведро, достала из холодильника пакет с влажным кормом, открыла его и положила в чистую миску. Поставила на место. И тихо позвала: — Алиса… Киска-киска… Ты где? Ответом была тишина. Только за окном щебетали воробьи. Грусть накатила волной. Где ты, моя пушистая бестия? Уже несколько дней. Может, нашла другую дачу, где больше любят? Или… Нет, не надо думать о плохом. Кошки существа самостоятельные. Вернется. Я услышала за спиной тихий шум. Обернулась. В дверном проеме стоял Бифур. Самый молчаливый из гномов. Его лицо, изборожденное старым шрамом и татуировками, было спокойным. Он смотрел на меня, потом на пустующую миску, потом снова на меня. И что-то сказал. На кхуздуле. Его голос был низким, хрипловатым, слова отрывистыми, твердыми, как удары молота. Я не поняла ни слова. Но тоне была не грубость, а что-то вроде понимания. Сопереживания. Я развела руками. — Не понимаю, Бифур. Моя кошка пропала. Алиса. Пушистая, с серыми полосками. Я не знаю, где она. Он кивнул, как будто понял. Подошел ближе, указал пальцем на миску, потом на грудь, на свое сердце. Снова что-то сказал. Потом сделал широкий, плавный жест рукой, как будто что-то летящее, возвращающееся. И снова указал на меня. Его темные, глубокие глаза смотрели прямо в мои. Мой мозг, отчаянно пытаясь расшифровать этот безмолвный диалог, выдал самую нелепую интерпретацию. — Ты хочешь сказать, что кошки как птицы? Что она улетела, но вернется? Или… что мне нужно поставить больше еды, чтобы приманить ее? Или, что у меня самого сердце пустое, как эта миска? Бифур нахмурился. Видимо, моя мимика и жесты не совсем соответствовали его посланию. Он покачал головой, подумал. Затем вынул из-за пояса небольшой, грубо вырезанный из дерева амулет. Что-то вроде стилизованного животного, может, медведя, а может, барсука. Положил его на стол рядом с миской. Потом ткнул пальцем в амулет, потом в меня, и снова сделал тот жест, возвращения. — О! — воскликнула я, осененная догадкой. — Это талисман! Чтобы приманить ее! Да? Ты даешь мне амулет, чтобы Алиса вернулась! Бифур вздохнул. Кажется, это был вздох человека, пытающегося объяснить квантовую физику голубю. Он просто кивнул, махнул рукой — мол, да, будь по-твоему — и развернулся, чтобы уйти. На пороге он обернулся, бросил на меня последний взгляд и сказал еще одну фразу. На этот раз в его голосе прозвучала неподдельная, суровая нежность. Потом он ушел. Я взяла деревянный амулет в руки. Он был теплым от тела гнома, шероховатым, но приятным на ощупь. «Что ж, — подумала я. — Магия так магия. Сработает хорошо. Не сработает, хоть сувенир». И в этот момент в кухню влетел Фили. Его лицо было серьезным, настороженным. — Арина! Машина! Чужаки! — Арина. К дому подъехала повозка. Черная. Большая. Из нее вышли двое людей. Не похожи на местных. Ледяная игла страха пронзила меня. Спецслужбы? Они нашли нас? Здесь? Я бросилась к окну. За шторами, действительно, у калитки стояла темная, солидная иномарка. Я прищурилась, пытаясь разглядеть, кто внутри. Фигуры были смутными, за стеклом. Сердце упало. Леха был прав, они нас вычислили… Но почему так открыто? Из нее вышли мужчина и женщина. Они повернулись, и у меня перехватило дыхание. Нет, это не могло быть правдой. Женщина была в легком летнем платье, с ярким парео на плечах, мужчина — в светлых брюках и рубашке с коротким рукавом. Оба — сильно загоревшие, с отпускным видом. И оба невероятно, невозможно знакомые. — Мам? Пап? — прошептала я, не веря своим глазам. Они же должны были быть за тысячи километров, на тропическом острове! Их путевка была еще на целую неделю! — Подожди, Фили, ложная тревога! — прокричала я вслед пулей выскочившему из кухни гному. Но отряд, почуяв возможную угрозу, уже действовали на опережение. Когда я выскочила на крыльцо, они уже выстроились в боевой порядок, неявный, но четкий. Двалин и Глоин прикрывали фланги, Балин стоял в центре, его рука лежала на рукояти меча, скрытого под плащом. Фили и Кили чуть поодаль, их луки были не натянуты, но стрелы уже лежали на тетивах. Остальные сгруппировались позади, создавая живое, мощное кольцо защиты, в центре которого оказалась я. Строители смотрели на это представление с откровенным восхищением. — Вау, — прошептал Дима. — Это они так всегда? Прямо как по нотам. Репетируете, что ли, боевую сцену? Я попыталась прорваться сквозь строй гномов к калитке, но Двалин преградил мне путь, не двигаясь с места. — Не выходи, — хрипло сказал он. — Ты самое слабое звено. Оставайся в центре. Мы разберемся. — Да отойди ты! — зашипела я, пытаясь протиснуться между ним и Балином. — Это мои родители! Но гномы не слушали. Их внимание было приковано к двум фигурам, подходившим к калитке. Женя уже открывал ее, приветственно улыбаясь. — Михаил Семеныч! Елена Викторовна! Здравствуйте! Не ожидали вас так рано! В этот момент мои родители, наконец, заметили меня. Их лица, загорелые и удивленные, озарились радостью. — Калиночка! — крикнула мама и, не обращая внимания на боевой строй гномов, просто прошла сквозь него, как сквозь воздух, и обняла меня крепко. Она пахла солнцезащитным кремом, морем и чем-то своим, родным. — Дочка! Мы так перепугались! За ней подошел папа, обнял нас обеих, его щетина щекотала щеку. — Привет, рыбка. Вот сюрприз-то, а? — он отстранился, оглядел меня с ног до головы, и его глаза, обычно такие добрые, стали серьезными. — Жива, цела… Ну слава богу. А то у меня тут брат Геннадий такое по телефону нагородил… Я обнимала их, чувствуя, как мир снова переворачивается. Они здесь. Раньше срока. Сердце забилось то ли от радости, то ли от новой паники. — Почему вы так рано? — только и смогла я выдавить. — Гена позвонил, — сказала мама, отпуская меня, но держа за руки. Ее пальцы были привычно теплыми и цепкими. — Сказал, ты влипла в какую-то странную историю, общаешься с подозрительными личностями, машину у тебя конфисковали. Мы вылетели первым же рейсом. Не могла же я свою дочку в беде оставить. Я раздраженно пробурчала в кулак «стукач!», пока взгляд мамы скользил по гномам, которые все еще стояли в боевой стойке, явно озадаченные таким развитием событий. — Это и есть твои «подозрительные личности»? В этот момент из-за угла сарая вышел Торин. Он нес на плече свежевытесанную дубовую балку — видимо, намереваясь помочь строителям быстрее завершить работу и не заметив из-за сарая боевого построения своего отряда. Он был без плаща, в простой темной рубахе, закатанной по локти, волосы собраны в привычный узел. Увидев незнакомых людей у калитки и боевую стойку гномов, он замер на мгновение, затем медленно, без суеты, опустил балку на землю. Его взгляд встретился с взглядом моей матери. Мама, отпустив мои руки, повернулась к нему. Ее серые глаза, инженерские, цепкие, уже бегали по его фигуре, оценивая размах плеч, посадку головы, уверенную стойку. Она поправила парео на плечах и произнесла четко и ясно: — Арина. Объясни. В ее голосе не было ни гнева, ни паники. Была холодная, стальная требовательность. Ту же интонацию я слышала в детстве, когда разбивала хрустальную вазу или приносила двойку по физике. Пока я искала, что сказать, заговорил Торин. Не смутившись, не засуетившись. Он просто стоял, принимая оценивающий взгляд моей матери, и сказал низким, спокойным голосом: — Каменотес. Мама медленно перевела взгляд с него на меня, потом обратно. — Плотник? — уточнила она. — Каменотес, — повторил Торин, и в его голосе прозвучала легкая, почти неуловимая поправка, как если бы его назвали учеником вместо мастера. В этот момент папа, наконец, оторвав взгляд от гномов (которых он разглядывал с живейшим интересом), подошел к Двалину, который как раз с мрачным видом разглядывал свежую кладку у крыльца. — О, Михаил Семеныч, осторожнее! — начал было Женя, но папа его не слушал. — Венецианская кладка? — с интересом спросил он, наклоняясь. — Нет, что-то другое… Вижу перевязку, но углы… О, да вы фахверк пытаетесь повторить на каменной основе? Смело! Очень смело! Двалин, обычно реагировавший на посторонних рычанием или ледяным молчанием, отвлекся от стены и уставился на моего отца. Тот, не замечая ничего вокруг, тыкал пальцем в швы между камнями, бормоча что-то про распределение нагрузки, боковое напряжение и модуль упругости. — Ты… понимаешь? — наконец хрипло спросил Двалин, и в его голосе прозвучало не столько недовольство, сколько изумление. — Понимаю, что не понимаю до конца принципа! — радостно ответил папа, и его глаза загорелись тем же огнем, что и при разборе сложного хирургического случая или изучении древней летописи. — Объясните! Почему здесь угол скругленный? Это эстетика или расчет? Двалин на мгновение остолбенел. Кажется, он впервые в жизни столкнулся с человеком, который не боялся его, не относился с подозрением, а просто жаждал знаний. Он медленно, как, будто не веря самому себе, начал объяснять, ворочая тяжелыми, рублеными фразами про «направление силы», «сопротивление камня» и «мудрость предков, заложенную в узор». Я закрыла глаза. Началось. — Предлагаю всем пройти в дом, — сказала мама, переведя дух. Ее взгляд скользнул по гномам, по Торину, по отцу, увлеченно беседующему с Двалином. — На улице неудобно. И, кажется, нам всем есть что обсудить. Мы переместились в гостиную. Гномы вошли с опаской, осматривая чистые, пахнущие краской стены. Они рассаживались на чем попало: на ящиках, на принесенных со двора бревнах, сохраняя круговую оборону, но уже без оружия на виду. Торин занял место у стены, родители сели напротив на единственный уцелевший диван. — Так, — начала она. — Сначала всем объясним про тропики. Мы сорвались, потому что Геннадий, твой дядя, позвонил в панике. Говорит, ты связалась с какими-то бандитами или сектантами, машину у тебя отобрали, ты скрываешься. Естественно, мы не стали ждать. А теперь, — она жестом включила в круг всех гномов, — вижу компанию и правда необычную. Но бандитами не пахнет. И сектантством тоже. Пахнет… — она принюхалась, — деревом, металлом, потом и чем-то древним. Камнем. Так кто вы, господа? И что вы делаете в нашем доме? Я знала, что нужно говорить и сделала глубокий вдох. — Мам, пап… Это политические беженцы. Из очень закрытой, консервативной общины где-то в горах, — я начала, глядя в пол, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Их преследуют местные власти. За их традиции, за желание жить по-своему. Они бежали. Случайно вышли… ну, оказались здесь. Я их нашла в саду. Они были в ужасном состоянии, голодные, потерянные. Я не могла их бросить. Торин слушал, не двигаясь. Балин кивнул едва заметно, одобряя ход мыслей. — А почему они выглядят так исторично? — спросил папа, с интересом разглядывая пряжку на поясе Балина. — Это их традиционная одежда, часть культуры, которую они пытаются сохранить, — быстро сказала я. — Они мастера, ремесленники. Каменщики, кузнецы. Леха помогает им легализоваться через легенду про реконструкторов и съемки документального фильма. Мама смотрела на меня пристально. Я чувствовала, как под этим взглядом тают все мои увертки. — Преследуют какие-то «службы», — медленно повторила она. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — А почему они так тебя охраняют? — спросил папа, указывая взглядом на Двалина и Филя, которые невольно встали так, чтобы прикрыть меня от воображаемой угрозы со стороны окон. — Смотрю, как только мы появились, они тебя в кольцо взяли. Как самого ценного члена отряда. Торин на этот раз ответил сам. Его голос прозвучал в тишине комнаты низко и весомо. — Она дала нам кров. Рискуя собой. Она наш долг чести. И наша защита. Пока мы здесь, ее безопасность наша забота. В его словах не было пафоса, только простая констатация факта. — Гена, как всегда, сгустил краски, — вздохнул папа. — Профессиональная привычка у него во всем видеть криминал. А я смотрю люди как люди. Суровые, да. Странные, конечно, с бородами такими. Но в глазах честность есть. И к нашей Арише относятся с уважением. Это главное. Он встал, подошел к Балину. — А вы, простите, откуда сами-то будете? Язык у вас какой-то очень необычный. — Наш язык стар и закрыт для чужих, — вежливо, но твердо ответил Балин. — Как и многие наши обычаи. Простите, но подробности нашего происхождения — тайна, которая может стоить нам жизни, если ее раскроют. Мама поднялась с дивана. — Значит, так: беженцы, мастера, за ними следят, вы их прячете под видом реконструкторов. — Она обвела взглядом всех. — Чай, я думаю, уже закипает. Предлагаю переместиться на кухню. И обсудить все более предметно. Это было приостановление боевых действий для сбора информации. Но в её тоне уже не было прежней настороженности и холодного требования. Было уважение к мастеру, к человеку, который явно знал и умел то, о чем она могла только догадываться. Пусть и к очень, очень странному мастеру. Мы перешли на кухню. Мама, с привычной эффективностью, за считанные минуты превратила еще пахнущую краской комнату в уютное место для переговоров. Она нашла чайник, чашки, баночку старого варенья. Папа раздобыл галетное печенье. Смутная тревога, душившая меня всё это время начала чуть отступать, но опыт и знание привычек родителей подсказывали – самые страшные допросы ещё впереди. Стоило помолчать и подкопить силы к интеллектуальному штурму, ждавшему меня позже. А также мне предстояло объяснить: куда я дела любимы мамин шкаф с романами и папин новенький телевизор. При воспоминании о нещадно закопанном в саду, разбитом жидкокристаллическом друге отца, я не удержалась от злобного взгляда в сторону Двалина. Тот даже не шелохнулся, хотя, я прекрасно знала, он всё понял. Гномы рассаживались с видимой неловкостью. Массивные табуреты и стулья казались им хлипкими, а низкий стол неудобным. Торин занял место во главе, спиной к стене, откуда он мог видеть и дверь, и окно. Двалин и Балин сели по бокам от него. Остальные расположились вдоль стен или остались стоять в дверях, создавая впечатление совета старейшин в пещерном зале. Мама налила чай. Торин отказался от печенья, взял только крепкий, несладкий чай, который он, к моему удивлению, держал в своей большой, покрытой шрамами ладони с непривычной осторожностью. Елена Викторовна села напротив него, отодвинув свою чашку. — Итак, Торин, — начала она, и ее голос был деловым, без враждебности. — Вы сказали — каменотес. Я выросла на Урале, камни там особенные. Слышала сказки про Хозяйку Медной горы, про каменный цветок. Там к камню относятся как к живому. Чувствую, вы из таких же. Ваш взгляд на скалу у моста, это не расчет инженера. Это понимание камня изнутри. Торин внимательно посмотрел на нее. — Камень это память земли, — сказал он тихо. — Он помнит воду, которая его точила, огонь, который его рождал, тяжесть веков. Хороший мастер слышит эту память. И договаривается с ней. — Договаривается… — прошептала мама, и в ее глазах вспыхнул азарт знатока. — Как в сказах Бажова! Да, я понимаю. Не подчинить, а понять и договориться. Так и мосты стоят веками, и дворцы. Вы про старый мост у Мельничного ручья говорите? Скала там и правда крепкая, гранитная жила. Но проект… — Проект игнорирует душу места, — закончил за нее Торин, слегка удивленно. — Строит против нее. Поэтому мост болеет и падет.   Мама перевела на меня вопросительный взгляд, но я только пожала плечами, усердно запихивая в рот печенье. От меня объяснений они не дождутся, ведь я и сама ничего не смыслю в гномьей инженерии. — Вы разбираетесь в проектах искусственных сооружений? — Моя… знакомая, видит душу механизмов и камня. — Голос Торина будто слегка поник, как факел, оставшийся на мгновение без воздуха, но затем, тут же ожил. — Вы на неё очень похожи. В груди что-то кольнуло, будто и я могла бы поклясться чем угодно, что мама мне тоже до чертиков напоминала кого-то. Кого? Хмуря брови над чашкой чая, я так и не пришла к определённым выводам. «Опять эти гномьи магические трюки!» — подумала я. Отец, тем временем, уже разглядывал ножны Торина, висевшие на спинке стула. — А это ручная работа? Узор похож на кельтские мотивы, но есть и отличия. Я больше по истории медицины, но мой друг, Леонид Аркадьевич, директор краеведческого музея, просто обожает такие штуки. Он бы вас с руками оторвал. И дедушка Лехи, покойный Игнат Фаддеевич, тоже коллекционировал древние артефакты. Вашей работе место в музее. Торин медленно повернул голову к Михаилу Семеновичу. В его глазах не было раздражения на такое бесцеремонное любопытство. Было удивление, смешанное с осторожной признательностью. — Ты разбираешься в символах? — Любительски, — скромно ответил папа, но глаза его горели. — Леонид Аркадьевич заразил. Говорит, узор он же язык. Говорит о том, что для народа важно. Защита, жизнь, связь с корнями, память о предках. Он коснулся резного дерева ножен, и его пальцы, привыкшие к тончайшим хирургическим инструментам, скользнули по древней резьбе с почтительным трепетом. — Это очень старая работа. Чувствуется. Каждая линия вырезана не просто так. — Ей больше трехсот зим, — тихо сказал Торин, и в голосе его впервые за этот разговор прозвучала не гордость, а смирение перед возрастом вещи, перед памятью, в ней запечатанной. — Ее делал мой прадед. Для моего деда. Передавалась от отца к сыну. В кухне повисло молчание. Даже гномы, обычно такие шумные, перестали перешёптываться. Триста лет. Для моих родителей, людей науки, привыкших измерять время десятилетиями, веками, это была абстракция, цифра в учебнике. Но сказанная этим суровым, реальным гномом, который сидел напротив и пил чай из синей чашки с цветочками, эта цифра становилась осязаемой. Елена Викторовна первой вышла из ступора. Она посмотрела на дочь долгим, пронизывающим взглядом, в котором читались вопросы, тревога, но и какое-то новое понимание. Она видела, как дочь смотрела на Торина, когда он говорил о своем деде. Видела, как он, в свою очередь, бросил на её маленькую калиночку быстрый, почти незаметный взгляд, будто проверяя её реакцию, когда она пододвинула к нему ближе блюдце с вареньем. Она все видела и, кажется, уже многое для себя решила. Потом перевела взгляд на Торина. — Чаю, я думаю, нужно добавить, — сказала она ровно, вставая. — Арина, помоги. И собирайтесь, наверное. Вам же в музей, говорите, нужно. Михаил, ты, наверное, рвешься их туда сопроводить, к Леониду Аркадьевичу? Отец засиял. — Конечно! Он будет в восторге! И им будет полезно! — Я тоже поеду, — быстро сказала я. — Мне нужно только… — Ты останешься, — неожиданно перебил Торин. Его голос не звучал приказом, но в нем была такая незыблемая уверенность, что я замолчала. — Ты устала. Привезла нас сюда, тебе нужно отдохнуть. Побыть с матерью. Обсудить семейные дела. Мы справимся с твоим отцом. Он, кажется, знает пути. Я хотела возразить, но гномы вокруг согласно закивали. Балин смотрел на меня с отеческой заботой. — Он прав, госпожа Арина. Ты отдала много сил. Ты нужна нам сильной. А сейчас тебе нужен покой. Даже Кили, обычно такой беззаботный, кивнул серьезно. — Мы не малыши, справимся. Да и с твоим отцом, кажется, не соскучишься. — Он ухмыльнулся. Я поняла, что они снова решили за меня. Но в этом не было высокомерия. Была забота. Они видели мою усталость, мою растерянность перед родителями, и решили дать мне передышку. — Что ж, — сказала мама. — Тогда, план такой. Михаил едет с вами в музей. Я останусь с Ариной. Поможем ей разобраться здесь. А вечером, — ее взгляд стал твердым, — будем ужинать все вместе. И я хочу услышать более четкий план ваших действий. Как инженер. Потому что то, что вы задумали, похоже на операцию со множеством неизвестных. А за такими операциями нужен глаз да глаз. Торин медленно кивнул. Это был кивок равного равному. Полководца стратегу. — Да будет так, — сказал он. Папа тем временем уже суетился, как ребенок. — Отлично! Я повезу автобус! У меня права есть! И опыт! Ничего сложного! Торин, стоя рядом, смотрел на это с выражением глубокого сомнения на лице. Но возразить не успел — папа уже вывел всех во двор, к автобусу. Я вышла проводить. Торин, перед тем как войти, обернулся и посмотрел на меня. Его взгляд был тяжелым, полным невысказанных вопросов и какого-то нового, странного доверия. — Мы вернемся к закату, — сказал он просто. — Береги себя. — И вы берегите моего отца, — попросила я. — Он… очень важен для меня. И не всегда смотрит под ноги. Торин почти неуловимо улыбнулся. Уголок рта дрогнул под густыми усами. — Он напоминает мне одного моего старого учителя. Та же жажда знаний. Та же неосторожная смелость. Мы его не потеряем. Он кивнул мне, повернулся и вошел в автобус. Дверь с шипением закрылась. Желтый радужный монстр, рыча двигателем, тронулся с места и, подпрыгивая на кочках, медленно пополз по улице, увозя моего отца и двенадцать гномов навстречу новым, непредсказуемым приключениям. Я стояла и смотрела им вслед, пока автобус не скрылся за поворотом. Потом обернулась. На крыльце стояла мама. В ее руках был тот самый деревянный амулет от Бифура. Она разглядывала его, проводя пальцем по грубым зарубкам. — Интересная работа, — тихо сказала она. — Очень древняя символика. Не кошка это, калиночка. Медведь. Символ силы, защиты и… возвращения домой.