Глава 23. Звезда по имени Солнце.

Дорога казалась бесконечной. Старый школьный автобус, выкрашенный малолетними хипстерами «под тренд», подпрыгивал на колдобинах региональных дорог, заставляя сиденья скрипеть стальными пружинами, а пассажиров вжиматься в прохудившиеся спинки, украшенные следами от старых жвачек и выцарапанными признаниями в любви. За окном, словно закольцованная пленка, мелькал однообразный пейзаж: стена темных сосен, серебристые вспышки берёз; заросшие черникой и папоротником канавы; изредка покосившиеся избы заброшенных деревень, похожие на черепа древних зверей; маленькие города, тонущие в багрово-золотом свете закатного солнца. Но внутри меня роилось молчание обдумывания, в котором, словно тяжёлые камни, перекатывались обронённые в министерстве слова. Я сидела в самом хвосте, у запылённого окна, поджав под себя ноги в потрёпанных кедах, и смотрела на мелькающий мир, не видя его. В ушах стоял навязчивый гул от моих собственных слов, вырвавшихся наружу, словно прорвав плотину: «Дети... они так ждут его, то есть отца...». Жаркая волна стыда захлестнула меня. Как я могла выпалить такое? Это было равноценно публичному признанию. Признанию в том, что мои сны, мои обрывочные мысли, моё странное, почти физическое чувство… при взгляде на Торина — не просто плод воображения одинокой девушки, а чьи-то живые, незажившие отголоски прошлого. «Кажется, я потихоньку схожу с ума...» — прошептала я, переводя затуманенный взгляд внутрь салона, где царила своя, не менее напряжённая тишина. Краем глаза, я наблюдала за гномами. Они сидели, на удивление, тихо, но эта тишина была разной. Фили и Кили на средних сиденьях склонились головами друг к другу, как два заговорщика. Фили, методичный и наблюдательный, что-то чертил пальцем на запотевшем стекле, вероятно, объясняя брату устройство попавшейся на глаза вышки сотовой связи, а Кили, с живым интересом в глазах, кивал, его пальцы сами по себе отбивали ритм на коленях — сказывалась врождённая музыкальность. Нори, похоже, дремал, уронив голову на грудь; его высокая, залихватски закрученная в два яруса причёска колыхалась в такт ухабам. Бифур и Бомбур расположились ближе ко мне, мрачно созерцая пейзаж; Бифур, самый молчаливый и сильный, просто смотрел в окно, сжав кулаки, а Бомбур, у которого даже в этой ситуации не исчезал здоровый аппетит к жизни, тихо ковырял в зубах, изучая обертку от шоколадки, как артефакт неизвестной цивилизации. Дори, Ори и Глоин сидели рядом, перешёптываясь о чём-то своём. Дори, старший брат Ори и Нори, с отеческой строгостью поглядывал на них, Ори же, юный и мечтательный, увлечённо что-то зарисовывал в потрёпанный блокнотик, найденный под сидением. Глоин, поглаживая свою роскошную, тщательно заплетённую в косы рыжую бороду, что-то ворчал про «неестественные запахи». Двалин, как всегда, был неподвижной скалой, напряжение в нём ощущалось на расстоянии. Он сидел прямо, его могучие плечи под дорожным плащом из плотной, потертой на сгибах шерсти были напряжены, а пальцы правой руки нервно, безостановочно постукивали по рукояти боевого топора, лежащего на коленях. Каждый удар отдавался в тишине глухим, угрожающим стуком. А впереди, на первых сиденьях, будто на кормовом мостике тонущего корабля, сидели Торин и Балин. Король-изгнанник был скованнее всех. Его широкая спина, обтянутая тёмным дорожным плащом с меховой оторочкой на капюшоне (с которым тот не расставался даже в июльскую жару, как с последним символом своего достоинства), казалась ещё гранитнее от внутреннего напряжения. Он не оборачивался. Иногда его голова, увенчанная седыми, вплетёнными в чёрные редкие косы прядями, чуть поворачивалась в сторону Балина, и тогда доносился низкий, густой шёпот, похожий на отдалённый, предгрозовой грохот камнепада в горах. Балин кивал, его умные, проницательные глаза за стёклами очков, были полны серьёзной сосредоточенности. Он водил пальцем по развёрнутой на коленях карте Ленинградской области, купленной на заправке, будто выискивая слабые места в обороне противника. Никто из них не бросил ни единого взгляда на меня. Никакого намёка на то, что они слышали мои роковые слова. Это обескураживало сильнее любой ярости. Мысленно я уже готовилась к худшему: новому витку споров о «ты — это она!», к мольбам «наконец очнуться», к гневным, разочарованным взглядам «она бы такого не надела, не сказала». А вместо этого получила лишь тяжёлую, густую тишину воинов, уставших не от битвы, а от абсурдной войны с бумагами, лифтами и люминесцентным светом. Наша маленькая вылазка в город отняла у непривыкших к такому количеству чуждого шума, суеты и наглых взглядов гномов слишком много сил. Их молчание было молчанием загнанных в угол, пытающихся понять правила игры. Я их в этом понимала. И от этого понимания становилось ещё горше. Тишину нарушил Нори. Он громко, на весь салон, зевнул, потянулся, заставив суставы затрещать, как сухие ветки. — Клянусь седой бородой моего деда и его любимой табачной трубкой, — проворчал он, сонно протирая кулаками глаза. — Если в вашем мире все путешествия такие же тряские и унылые, как дорога к вратам Мории, то я начинаю понимать, почему вы изобрели эти летающие телеги. Хоть быстро. И не так на зубах отзывается. — Летающие телеги, — фыркнул Фили, не отрывая аналитического взгляда от мелькающих за окном проводов. — Которые ещё и шпионят за тобой. Великое изобретение. Прямо как палантиры у эльфов, только сделаны из жести и глупее. И шумят, как разъярённый дракон. — А мне нравится, — неожиданно, задумчиво вставил Кили. Все, даже Торин, чуть повернули головы в его сторону. Младший из братьев сидел, обхватив колени, и на его обычно беззаботном, открытом лице лежала тень усталой задумчивости. — Не летающая телега, а вот это. — Он указал пальцем на пластиковый держатель для стаканов, встроенный в спинку сиденья перед ним. — Удобно и гениально в своей простоте. Поставил свой кубок с элем, и он никуда не денется на повороте. Не надо прижимать коленями или рисковать пролить драгоценный напиток. Нам бы в Эреборе такие в тронный зал поставить. Не пришлось бы слугам бегать каждый раз, когда советник Диги, бывало, опрокинет свой серебряный кубок от излишнего усердия в обсуждении налогов на руду. Несколько гномов хмыкнули, в салоне на мгновение повеяло тёплым ветерком привычного, домашнего. Даже суровый Двалин дёрнул уголком рта, скрытого седой бородой, в чём-то похожем на улыбку. — Эль... — томно вздохнул Бофур, и в его голосе прозвучала такая тоска, что стало ясно: он говорит не просто о напитке, а о частице утраченного дома. — Вот чего мне здесь больше всего не хватает. Ваше пиво, с позволения сказать, мастер Леха, — он бросил взгляд на затылок друга за рулём, — на вкус похоже на мочу больного пони, разбавленную дождевой водой и запечатанную в жестяную банку. — Зато у нас есть чипсы, — парировал Леха, не оборачиваясь. Его голос звучал устало, но в нём, как искра в пепле, теплилась знакомая искорка энтузиазма изобретателя. — И пицца. И шаурма. Вы только представьте: сочное мясо, свежие овощи, огненный соус, завёрнутые в тонкий, мягкий хлеб! Это же гениально с точки зрения логистики! Удобно, сытно, можно есть на ходу, одной рукой! — Есть на ходу это признак дурного воспитания и поспешности, недостойной уважающего себя мастера, — с невозмутимым достоинством заметил Балин, оборачиваясь на сидении. Его добрые глаза за очками блеснули. — Трапеза — это священный ритуал. Время для беседы, для обмена новостями, для укрепления уз рода. Особенно для гнома. Но, — он смягчил суровый тон, и его борода колыхнулась, — должен признать, ваша «пицца» имеет определённые достоинства. Особенно когда она с тройным сыром, что тянется, как лучшая руда в плавильной печи. Я невольно рассмеялась. Короткий, сбивчивый звук вырвался сам, прорвав ком в горле. Напряжение начало медленно, как вода из протекающего бурдюка, уходить из моих плеч, оставляя после себя знакомую, слегка ноющую усталость. — Значит, сводим счёт к ничьей, — мой голос прозвучал немного сипло от долгого молчания, но в нём появилась твёрдость. — У вас — несгибаемость духа, бороды, не мокнущие под проливным дождём, и умение превратить любой булыжник либо в неприступную крепость, либо в украшение, достойное королей. У нас — пицца с тройным сыром, держатели для стаканчиков и способность создавать штуки, которые летают, снимают на видео и шпионят, даже когда мы этого от всей души не хотим. — Про шпионящие штуки ты, увы, верно подметила, — внезапно, совсем без тени шутки, сказал Леха. Он плавно сбросил скорость, и его палец, худой и жилистый, ткнул в лобовое стекло. — Смотрите. Впереди, на одиннадцать часов. Над верхушками тёмных, уже вечерних сосен, едва заметная в багряном мареве заката, висела маленькая, неподвижная тёмная точка. Она просто парила в воздухе, как хищная птица, высматривающая добычу. — Дрон, — пояснил Леха, и в его обычно таком живом голосе прозвучала холодная, металлическая нота. — Беспилотник. Глаза и уши тех, кто сейчас очень, очень заинтересован в вас, ребята. Таких за последние три дня я насчитал над нашим лесом штук пять. Разных моделей. И это, — он ударил ладонью по рулю, — совершенно точно, не любительские игрушки для красивых видео. Это техника для наблюдения. Профессиональная. В салоне воцарилась иная тишина: острая, режущая, настороженная. Гномы разом уставились на зависшую в небе точку. Но в их глазах — в зеленых, карих, серых — не было ни страха, ни растерянности. Вспыхнула холодная знакомая гномья ярость. Та, что зажигалась в глубинах Мглистых гор при виде знамён орков Гундабада или отбрасывала багровые блики на доспехи при отражении атаки гоблинов. — Соглядатаи, — прошипел Двалин. Его бас, низкий и густой, как подземный гул, прорвал тишину, словно удар молота по наковальне. — Прячутся за железом и расстоянием. Трусы и подлецы. Я бы им показал, как встречают непрошеных гостей у каменных врат Эребора! Одного залпа из баллисты хватило бы, чтобы обратить эту жужжащую мерзость в пыль! — И получил бы заряд дроби в лицо, а потом тебя бы, не приходя в сознание, увезли в одну из их стальных клеток на колёсах, друг Двалин, — тихо, но с неожиданной для его возраста твёрдостью сказал Кили. Он не отводил внимательного, изучающего взгляда от дрона. — Здесь правила иные, нельзя просто решать проблемы в лоб, силой стали. Здесь нужно прятаться. Маскироваться. Или делать вид, что ты — не то, что ты есть на самом деле. А мы, похоже, — он горько усмехнулся, — с позором провалились уже со второй частью. Его слова, точные и безжалостные, повисли в воздухе. В них звучало не просто раздражение, а глубокое, унизительное осознание собственного бессилия. Эти воины, выстоявшие в огне Битвы Пяти Воинств, пережившие драконий огонь Смауга и горькую горечь потери родины, теперь были беспомощны перед маленькой летающей коробочкой с пропеллером. Леха тяжело вздохнул, виртуозно объезжая глубокую колею, оставленную лесовозом. — И это ещё не всё. В Бородатое, — он понизил голос до конспиративного шёпота, хотя вокруг, кроме бесконечного леса, никого не было, — с того самого дня, как появился портал, начали наведываться машины. Чёрные, большие, «форды» и «тойоты», стёкла, тонированные в ноль, номера столичные. Ездят медленно, будто карты смотрят или что-то ищут. В разгар отпусков, когда в деревне, кроме меня, Арины да пары местных стариков, обычно ни души. Неспроста это всё. Кто-то очень серьёзный заинтересовался аномалией. — В засаду бы их, — мрачно, со знанием дела проворчал Глоин. — В узком проезде между сараями, где и развернуться-то нельзя. Камнем сверху, или телегой поперёк дороги. А потом добить тех, кто выживет. Как делали наши отцы с оркскими разведотрядами в Синих горах. — Насколько я помню, вы так уже пробовали с патрульной машиной, — оборвала его я, заставляя свой голос звучать ровно, без тени былого стыда. Я встала, держась за спинку сиденья, и обвела взглядом всех. — И что? Снова захотели на пятнадцать суток? Или на этот раз на годы? Послушайте. Я знаю, как это звучит. Вы сильнейшие воины и величайшие мастера Средьземья. А мы, — я махнула рукой в сторону окна, — просто люди, затерявшиеся в своей же цивилизации, которую сами и построили. Но сейчас вы в моём мире. Со всеми его дурацкими правилами, камерами на каждом столбе и этими жестяными коробками в небе. И ваша сила, ваша сталь бессильна против всего этого. Потому что тут бьют не в лоб. Тут душат. Тихо и медленно. Бюрократией, слежкой, статьями в законах, которых вы не знаете и никогда не поймёте. Я обвела взглядом каждого гнома, цепляясь за их лица, за знакомые черты, которые, за эти пару недель, стали роднее лиц многих людей. За суровую складку у рта Двалина, за мудрые морщинки у глаз Балина, за озорные искорки во взглядах Фили и Кили, за молчаливую твердыню Бифура. Мой голос, сначала тихий, с каждым словом набирал силу — не громкую, а ту самую, внутреннюю силу, которая когда-то заставила меня, испуганную, выйти к ним с ружьем в руках, а потом сложить его. — А мы, — я кивнула сначала на Леху, потом мысленно включила в этот круг и саму себя, — здесь свои. Мы выросли в этих правилах. Мы знаем, как их обходить. Как разговаривать с этими «дядьками в костюмах», чтобы они отстали. Как сделать так, чтобы вас не заметили, или чтобы заметили, но не так, как надо. Я вас в это втянула. Я... — я слегка запнулась, мои глаза невольно скользнули к неподвижной спине Торина, но я заставила себя не отводить взгляда, — возможно, как-то связана с вашей пропавшей королевой. Не знаю как. Но факт остаётся фактом: вы здесь, в этой глуши, из-за этой связи. Из-за неё же вы появились в моём саду. Значит, это и моя ответственность. Мы не бросим вас. Мы будем вам помогать. Мы будем вас защищать. Пока вы здесь, на этой земле, вы под нашей защитой. Я замолчала, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри всё замерло в ожидании. Я ждала насмешек, недоверия в глазах, гневных возражений, что гному не нужна защита человека, что это оскорбление. К моему глубочайшему удивлению, ничего этого не последовало. Балин медленно, с достоинством снял очки и долго, тщательно протирал их мягким краем своего плаща, украшенного вышитым серебряной нитью узором. Когда он снова надел их, его глаза, обычно такие проницательные и острые, были смягчены неожиданной, тёплой грустью. Ори и Нори переглянулись, и в их взглядах читалось смущение, замешательство, а потом, что-то похожее на растроганную признательность. Даже Двалин, отвёл взгляд в сторону, что-то неразборчиво, но уже без злобы, пробормотал в свою седую, шикарную бороду, и его могучая рука перестала барабанить по топору, просто легла на рукоять, как на что-то родное. Фили первым нарушил тишину. Он просто кивнул. Коротко, чётко, как солдат, принимающий приказ от неожиданного, но заслуживающего уважения командира. — Слова твои честны, Арина, — сказал он без пафоса. — И оттого ценны. За долгие годы скитаний мало кто из людей предлагал гному защиту. Обычно, просили защиты у нас. За золото или за обещания. — Выходит, наши кулаки, стальные кирки и закалённые в боях топоры сейчас значат куда меньше, чем твоё умение врать с честным лицом какому-нибудь капитану в синей форме, — добавил Кили. На его губах играла кривая, усталая усмешка, но в глазах светилось понимание. — И знание, как не сесть в их «патрульную повозку». Унизительно, конечно, для воина. — Это не унизительно, — поправила я, чувствуя, как комок в горле наконец начинает рассасываться, сменяясь тёплой, разливающейся волной облегчения. — Это взаимовыручка. В вашем мире — вы короли гор, кузнецы легенд. В моём — пока что, увы, всего лишь нелегальные мигранты без документов. Значит, сейчас моя очередь прикрывать ваши спины. Торин так и не обернулся. Сидел по-прежнему неподвижно, его фигура была напряжена, как тетива лука, готового сорваться. Но я видела (потому что научилась замечать такие мелочи) как его пальцы, до белизны сжимавшие спинку переднего сиденья, медленно, сустав за суставом, разжались. Как его плечи, эти могучие плечи, несущие тяжесть короны и вины, чуть-чуть, на сантиметр, опустились. Не расслабляясь, но теряя часть того ледяного, сковывающего напряжения. Он что-то тихо, вполголоса сказал Балину, и старый советник в ответ лишь кивнул, бросив на меня быстрый, оценивающий взгляд. В этом взгляде читалось не просто одобрение, а нечто большее — уважение, которого нужно было добиться. Дом Лехи предстал перед нами, когда уже окончательно стемнело, и летние сумерки сменились бархатной, тёплой ночью. В свете фар автобуса он возник внезапно, из густой тени леса, похожий на сказочного, дремавшего зверя, прикорнувшего на самой опушке. Огромный, почерневший от времени и северных непогод сруб из корабельных сосен, сложенный ещё его прадедом, казался частью ландшафта. Причудливая, почти гномья по сложности резьба украшала наличники окон и фронтон — переплетённые драконы, волки с горящими глазами из кусочков стекла, странные птицы, чьи очертания терялись и оживали в причудливой игре теней от включённой наружной подсветки. Зелёная, покатая крыша, густо поросшая мхом, сливалась с тёмным массивом леса. А перед низким, широким крыльцом, освещённый приветливым светом фонаря на солнечной батарее, стоял деревянный идол Перуна — грубо сколоченный из нескольких толстых брёвен, но оттого не менее внушительный. К его поднятой в жесте благословения или предупреждения руке был прикреплён сам фонарь, что придавало всей композиции сюрреалистичный, но удивительно гармоничный вид: древнее божество, благословляющее техно-прогресс, или наоборот — прогресс, отдающий дань древней силе. — Ну, вот и он, — неловко, с гордостью и смущением произнёс Леха, глуша тарахтящий двигатель. Звук его голоса прозвучал неожиданно громко в наступившей внезапной тишине, нарушаемой лишь стрекотом цикад. — Мой фамильный «замок». Добро пожаловать в хаос, снова. С шипящим звуком пневматики открылись двери автобуса, и в салон, смешавшись с запахом бензина и пота, ворвался прохладный, густой ночной воздух. Он пах хвоей, сырой, живой землёй, цветущим иван-чаем и едва уловимым, сладковатым дымком отдалённого костра — наверное, где-то на дальнем конце деревни. Гномы, с привычной для воинов организованностью, стали выгружаться, со стуком и лязгом убираемого в ножны оружия, с шелестом кольчуг под плащами. Они выпрыгивали на землю, оглядываясь вокруг с профессиональной, мгновенной осторожностью, оценивая подступы, тени, источники света. — Запах хороший, здоровый, — одобрительно хмыкнул Нори, нюхая воздух полной грудью, как опытный травник. — Земля здоровая, полная сил. Не то что в вашем городе из камня и стекла — там пахнет ржавчиной, чужим потом и тоской. Я задержалась, помогая Лехе собрать разбросанные по салону пакеты из торгового центра: яркие, кричащие, с логотипами, теперь казавшиеся особенно нелепыми. Поэтому вышла последней, ёжась от вечерней прохлады в своей лёгкой майке и юбке до пят. А когда подняла голову, в открытой настежь двери дома, залитой тёплым, янтарным светом, стояла девушка. Она была высокой, стройной, с осанкой балерины или фехтовальщицы. Простое белое хлопковое платье обрисовывало почти скульптурные формы. Угольно-чёрные, прямые, как струны, волосы ниспадали на плечи, отливая синим, зеркальным блеском в свете гирлянд из лампочек-огурцов, висящих на потолочной балке террасы. Её лицо было красивым, почти холодной красотой — высокие скулы, прямой нос, тонкие брови. Но главным были глаза. Голубые, яркие, как льдинки. Они окинули всю нашу мохнатую, потрёпанную группу одним быстрым, всевидящим взглядом — от насупленного, как грозовая туча, Торина до замершей с охапкой пакетов в руках меня. Она не упустила ни одной детали: ни боевых шрамов на руках Двалина, ни вычурной броши на плаще Балина, ни растерянно-восторженного выражения на лице Ори. На её голове был тонкий серебряный ободок, подчёркивающий высокий лоб и слегка высокомерный изгиб губ. Гномы, столпившиеся перед крыльцом, начали неловко переминаться с ноги на ногу, явно не решаясь войти в дом без приглашения. — Ну что же вы стоите! Как будто в первый раз тут, ей-богу... — Леха протолкнулся через толпу приземистых, широкоплечих фигур, роняя по пути пакет с батарейками и поправляя на ходу сползающие на нос очки. — Проходите, проходите! Привет, дорогая! — Ну наконец-то, — её голос был низким, но приятным, отметила я про себя, медленно поднимаясь по скрипящим ступеням. — Я уже начала готовить заголовки для местной газеты. Как тебе: «Таинственное исчезновение дачника и подруги в лесах Ленобласти. Версии: йети, НЛО или побег от кредиторов»? — Она сделала крошечную паузу, и её губы тронула чуть заметная улыбка. Затем шагнула вперёд, и её взгляд упал на меня. — Привет. Я Кристина. Я замерла, глядя на протянутую руку: узкую, с длинными пальцами и аккуратным маникюром цвета слоновой кости. Чувства внутри перемешались. С одной стороны — искренняя, почти детская радость за Леху. Он, стеснительный паренёк, который даже вытянувшись в приятного молодого мужчину, оставался тихоней в компании, сейчас смотрел на Кристину так, будто она была самым сложным и прекрасным механизмом во вселенной, разгадкой которой он посвятил бы всю жизнь. И она, в ответ, коснулась его предплечья лёгким, почти невесомым, но привычным жестом — мол, я тут, всё под контролем, не волнуйся. Они составляли странную, но удивительно гармоничную пару: он — неистощимый генератор безумных, гениальных идей, она — их блестящий упаковщик, интерпретатор и щит. С другой стороны, меня обжёг холодный, острый укол тревоги. Ещё один человек в тайне. Ещё одни глаза, которые видят всё, оценивают, взвешивают, анализируют. Глаза журналистки. Глаза, которые могут как спасти, так и погубить одним абзацем. Кристина, казалось, прочитала этот вихрь мыслей на моём лице с первого же взгляда. Её улыбка не стала шире, но в ней появилось что-то понимающее, почти профессиональное. Она мягко кивнула, и в её ледяных глазах не было ни праздного любопытства, ни оценивающего блеска. — Не переживай, Арина, — сказала она просто. — Я в курсе. Вся история, от первого до последнего слова, со всеми безумными подробностями. И, на данный момент, — она чуть наклонила голову, — я на вашей стороне. Пока что, — добавила она, и в уголке её рта дрогнула едва уловимая усмешка, — это самое интересное, что случалось не только в моей недолгой практике журфака МГУ, но и, вполне возможно, станет самым ярким событием в моей будущей карьере. Так что мой профессиональный интерес полностью совпадает с человеческим. Затем она перевела взгляд на гномов, и её выражение моментально сменилось на чисто деловое. — А теперь, джентльмены, прошу в дом. Не стесняйтесь. У нас в гостиной ваш пациент. Жив, приходил в сознание, пытался встать и что-то говорить. Травы Оина и мои антисептики, кажется, сработали. Но ему нужен твой взгляд, Алешенька, и твои знания. Леха, не теряя ни секунды, кивнул, схватил со старого дубового стола в сенях потертый саквояж с красным крестом и быстрым, уверенным шагом направился в глубь дома, ведомый Кристиной. Остальные гномы, сбившись в тесную группу, потянулись за ними, осматривая прихожую. Пространство было эклектичным до головокружительности: огромные оленьи рога на стене соседствовали с выцветшими старинными картами в деревянных рамах, а рядом с ними висели современные электрические щитки с мигающими лампочками и дисплеями. На полу лежала вытертая медвежья шкура. Вдруг молодой Ори, всегда такой тихий, замер как вкопанный, глядя то на меня, то на удаляющуюся в дверной проём Кристину. Его пальцы, тонкие и ловкие для гнома, начали беспокойно перебирать невидимые струны в воздухе, а губы беззвучно шевельнулись, будто вспоминая давно забытые слова. — Ори, не отставай, — позвала я его, но гном словно не слышал. Его лицо, усыпанное веснушками, с простодушной стрижкой «под горшок», обычно задумчивое, озарилось внезапным вдохновением. Его глаза загорелись. — Слушайте! — провозгласил он негромко, но так звонко, что все, уже шагнувшие в гостиную, обернулись. — Вспомнилась мне старая баллада, что пела моя бабушка у очага в Синих горах долгими зимними вечерами. Про две красоты, что равны перед вечностью камня и холодом далёких звёзд... Ори выпрямился во весь свой невысокий рост, положил руку на сердце, под радужную ткань жилета, и запел. Его голос, высокий, чистый и удивительно мелодичный для такого неуклюжего на вид гнома, заполнил сенцы, заставив замолчать даже стрекот цикад за дверью. — У края леса, у камня седого, Где корни цепляются в почву сырую, Растёт подсолнух в одеждах простых. Власы её — ночь, а глаза — кора древ. В них ветер плутал, в них дождь отзвенел, И перо ястребиное в косах застряло. Она не полита рукой мастеровою, Не выкована в горниле стальном, Но солнце своё в лепестках золотых Хранит, и травинке, и зверю внимает. Она — от земли, от корней, от росы, И в ней вся правда простого живого. Я прижала руку к груди, в немом, щемящем сердце, удивлении. Гномы не переставали поражать меня, но этот порыв юного Ори показался таким искренним, таким прекрасным в своей наивной, почти детской прямоте, что я задержала дыхание, боясь спугнуть это мгновение даже шорохом. Гномы, словно по команде, тихо окружили певца полукругом. Балин одобрительно кивал в такт, отбивая ритм древней баллады костяшками пальцев по ладони. На лицах Дори и Нори светилась родственная гордость. Даже Двалин слушал, не сводя с Ори строгого, но уже не сурового взгляда. — А в зале из мрамора, где свет хрустальный Ложится на стены узором геметра, Стоит лилея из серебра и стекла — Лист к лицу, и стебель — прямее копья. Волосы — смоль на снегу горных пиков, А взор — ледяная вода родниковая. Она — творение ума и расчёта, Ровна в гранях, безупречна в чертах. Она понимает язык шестерёнок И тайные письмена договоров. Она — огонь горна, от молота взмаха, И в ней вся правда вечного скрыта. Не спрашивайте, которая краше — Того не решит и мудрейший из мудрых. Ибо одна — песня дикого поля, Другая — гимн точных наук и закона. И обе — прекрасны, как две монеты, Что Махал выковал в незапамятном веке. Подсолнух и лилия, плоть и металл — Две красоты у подножия горы! Последняя нота, звеня замерла в воздухе, растворившись в тишине. Ори стоял, слегка потупившись, теребя в тонких пальцах уголок своего платка, но глаза его горели, как у истинного поэта, добившегося своего. В гостиной воцарилась тишина, полная неожиданного уважения, а затем Леха, стоявший в дверном проёме, захлопал. За ним, с искренним восхищением, присоединилась Кристина. — Браво, Ори! Да ты настоящий бард! Гений сравнения! — Не обращайте на него особого внимания, мастер Леха, — извиняющеся, но с братской гордостью улыбаясь, Фили и Кили подхватили смущённого Ори за локти. — Он у нас младший, добрая душа, и в глубине сердца всегда был романтиком и мечтателем. Иногда его накрывает. — Красота наших леди кому угодно вскружит голову, — довольно потрепал отличившегося брата по плечу Дори. — Правда, наша бабка, на мою память, пела эту песню немного по-другому. У неё в конце была строфа про то, что гору не сдвинешь, выбрав одну сторону. — Ничего, — я одарила Ори самой широкой и тёплой улыбкой, на какую была способна. Сердце оттаивало и сжималось от нежности. — Мне было невероятно приятно и почётно, что в честь меня, и Кристины, посвятили целую балладу. Кстати, это вроде как впервые в моей жизни, так что спасибо тебе, Ори. — Молодой «романтик» раскраснелся до корней волос. — Теперь я буду знать, что я — заросший подсолнух с ястребиными перьями в волосах. Очень... поэтично. — А я, выходит, ледяная лилия из бухгалтерского отчёта и свода законов, — с лёгкой, но тёплой усмешкой закончила Кристина. — Что ж, более чем достойные образы. Особенно про «тайные письмена договоров». Чувствуется профессиональная деформация. Она шагнула к Ори и протянула ему небольшую, изящную коробочку тёмного шоколада. — Держи, за старания. Шоколад с перцем чили. Хотя следующее сравнение, пожалуй, лучше провести после ужина, а не на пороге, когда все голодны и измотаны. Балин одобрительно крякнул, поправляя окладистую седую бороду: — Старая, добрая форма, чувствуется истинно гномья школа стихосложения. Параллельные структуры, сравнения с ремеслом. Моя покойная матушка тоже любила такие песни. Говорила, что в них геометрия души. Двалин хмыкнул, скрестив руки на груди: — В моё время, про девушек пели попроще. «Коса — руда рыжая, глаза — сапфиры синие, а характер — как закалённая сталь, что не гнётся и не ломается». И всё сразу понятно. Никаких лилий-подсолнухов. Гномы рассмеялись — густо, раскатисто, и последние остатки дорожного напряжения окончательно растаяли в этом звуке. Они потянулись внутрь дома, а я на миг поймала взгляд Лехи — он смотрел на Кристину, помогавшую Бомбуру снять перекрутившийся ремень рюкзака, с такой беззащитной нежностью, что у меня снова ёкнуло сердце. Вот как оно бывает — когда любят. Ясно, беззаветно, без этих… Я не стала продолжать гнетущую мысль. Дом внутри был таким же причудливым, как и его хозяин. Громадная гостиная с потолком в два этажа, опирающимся на массивные, тёмные от времени и смолы балки. Воздух пах старым деревом, травами, и едва уловимым запахом озона от электроники. С любовью и маниакальной тщательностью были забиты стены-стеллажи до самого потолка: древние фолианты в потрёпанных кожаных переплётах соседствовали с рядами блестящих деталей от компьютеров, кристаллами горного хрусталя и аметиста, чучелами птиц и мелких зверей, и современными гаджетами, мигающими цветными огоньками. Посреди комнаты стоял огромный, грубый стол из цельного дубового плаха, заваленный сейчас ноутбуками, паутиной проводов, развернутыми картами, чертежами и, что было особенно трогательно, аккуратно сложенным традиционным гномьим снаряжением — кожаными ремнями, точильными камнями, маленькими мешочками с сомнительным содержимым. В углу, у каменной стены, дымилась и потрескивала сложной конструкции железная печь-буржуйка, к которой были подведены не только дымоходы, но и целая система труб, явно служащих и для отопления, и для вентиляции какой-то таинственной, собранной из частей аппаратуры, напоминавшей то ли детектор аномалий, то ли мощный радиоузел. На широком, потертом кожаном диване, под шерстяной простынёй, лежал эльф. Он был бледен, как лунный свет, пробивающийся сквозь зимнюю листву. Длинные, каштановые волосы растрепались и слиплись на высоком лбу от пота. Острые, изящные уши, выступавшие из-под прядей, подрагивали при каждом скрипе половицы. Его миндалевидные глаза были открыты, но взгляд был мутным, устремлённым куда-то в далёкие, нездешние видения. На груди, поверх простой льняной рубахи неземного покроя, виднелась аккуратная, тугая повязка из белого бинта, на которой уже проступало небольшое розовое пятно. Возле него на трёхногом табурете сидел Оин и что-то тихо, нараспев напевал, растирая в каменной ступке пучок свежих трав. От ступки потянуло горьковато-сладким, целебным ароматом мяты, чабреца, зверобоя и чего-то ещё, совершенно незнакомого, с горьким, смолистым оттенком. — Его зовут Линаэль, — тихо, чтобы не потревожить, сказала Кристина, подходя к дивану. — Так он представился, когда ненадолго пришёл в себя. Говорит на каком-то архаичном английском, с сильным, певучим акцентом, но я кое-как разобрала. Ранен в бок, сквозное колото-резаное, но чистое, кажется. Сильное кровотечение, лёгкое сотрясение, шок от потери крови и, вероятно, от самого напавшего. Ваш Оин, — она кивнула на старого гнома, — волшебник. Без его зелий, знаний трав и знаний, не знаю, выжил бы он до нашего приезда. Я осторожно подошла ближе, чувствуя на себе тяжёлый, изучающий взгляд Торина со стороны камина. Эльф, словно почувствовав движение или моё присутствие, медленно повернул голову. Его взгляд, зелёный, как молодая листва в Эрин Ласгалене, с трудом сфокусировался на моём лице. В глубине этих глаз, на дне боли и лихорадки, мелькнула какая-то слабая, но живая эмоция. Не страх. Любопытство? Изумление? — Tuatha... na fuin... anor... — прошептал он хрипло, едва слышно, и снова откинулся на подушки, словно это усилие забрало последние силы. — Что он сказал? — спросила я, обернувшись к Лехе. Тот, не отрываясь от какого-то приборчика с мигающими диодами, перевёл на ходу, брови его были сдвинуты в задумчивой складке: — «Народ... сумерек... при свете солнца...» Примерно так. Очень поэтично и непонятно. Возможно, тебя с кем-то спутал или бредит. Я отступила на шаг, чувствуя странный, ледяной холодок, пробежавший вдоль позвоночника. Отвернулась, чтобы скрыть внезапную дрожь, и увидела, как гномы уже с привычной для них эффективностью начинают обживать пространство. Балин и Двалин, как два полевых командира, осматривали укрепления дверей и окон, одобрительно похлопывая ладонями по массивным железным засовам и стальным петлям, явно работы Лехиного деда. «Добротно», — прорычал Двалин, и это была высшая похвала. Фили и Кили, устроившись у печки на разложенных овчинах, уже разбирали своё оружие для чистки и смазки, мягко переговариваясь о достоинствах местного машинного масла. Нори, Бифур и Бомбур с радостными возгласами обнаружили кладовую и теперь с довольными, сияющими лицами несли оттуда связки репчатого лука, мешок картофеля и огромную, золотистую копчёную рыбину, похожую на лосося. Казалось, в уже знакомом, хоть и странном месте, они мгновенно почувствовали себя если не как дома, то как на хорошо укреплённой, безопасной стоянке после долгого перехода. Торин стоял у огромного, темного камина, в котором, однако, не было живого огня — его заменял стилизованный под груду поленьев электрический обогреватель, испускающий ровное оранжевое сияние. Он не смотрел на огонь. Его взгляд был прикован к голограмме Земли, медленно, величественно вращающейся в проекторе на центральном столе. Синий шар с белыми облаками и зелёно-коричневыми материками. Его мир, его Средиземье, должно быть, казались ему сейчас крошечной, потерянной точкой в этой бесконечной синеве. Его профиль, резкий и гордый, был освещён мерцанием голограммы, и в этой полутьме он выглядел особенно одиноким, особенно королевским. — Леха, — сказала я, отводя друга в сторону, к лестнице, ведущей на второй этаж. — Нам нужен план. Не импровизация, не реакция на угрозы. Настоящий, продуманный план действий. Гномы уже наверняка устали прятаться, как кроты. Как и я. — Я знаю, — он запустил руку в свои взъерошенные, растрепанные волосы. — Голова идёт кругом. Но на самом деле, пока мы ехали, у меня появилась... ну, не столько идея, сколько теория. Подход. Спустя пару минут, убедившись, что Кристина смогла организовать гномов вокруг стола с едой (она раздавала им тарелки с таким видом, будто всегда этим занималась), Леха собрал всех в центре гостиной. Гномы оторвались от своих дел, Торин медленно, нехотя оторвался от созерцания голограммы и подошёл к столу, скрестив мощные руки на груди. Кристина прислонилась к косяку двери на кухню, скрестив ноги в лёгких балетках, и наблюдала за речью своего «гения» с выражением, в котором читалась и поддержка, и готовая критика. — Слушайте, друзья, — начал Леха, и в его голосе зазвучали знакомые, бодрые нотки гиковского энтузиазма, который обычно предвещал либо гениальную идею, либо эпический провал. — Я думаю, мы все подходим к задаче в корне неверно. Мы действуем как беглецы, как жертвы обстоятельств. А нужно действовать как исследователи. Это же чистый, классический квест! Он с размаху ударил ладонью по разложенной на столе подробной карте Ленинградской области, заставив вздрогнуть стоящие рядом кружки. — Задача основная: вернуть отряд гномов, одного эльфа и, возможно, других, ещё не найденных спасшихся, в их родное измерение, в их временной поток. Условия: портал неизвестен, его природа неясна, за нами следят силы, цели которых загадочны. У нас есть NPC, то есть, ключевые персонажи-свидетели: я с Ариной (первоначальный контакт), сами гномы (пострадавшая сторона и источник информации), эльф (дополнительный свидетель, возможно, знающий больше). У нас есть улики: место первого появления (разрушенная дача Арины), возможные аномалии в ткани пространства в других точках. Нам нужно не сидеть, а собрать информацию, найти ключевые предметы или места силы, активировать их и открыть портал. Классика жанра! Это как в любой хорошей ролевой игре или легендариуме Толкина — всегда есть условие, артефакт и место. Гномы смотрели на него с разной степенью понимания. Балин кивал, его быстрый ум уже уловил суть и начал оценивать стратегию. Двалин хмурился, его брови сдвинулись в одну сплошную седую полосу, игровые термины явно резали его слух. Фили и Кили переглянулись, и на их лицах появились лёгкие, одобрительные улыбки. Они, самые молодые и гибкие, быстрее других адаптировались к здешним реалиям. — Ты предлагаешь играть в игры, когда на кону наши жизни и судьба моего народа? — сурово, без тени снисхождения спросил Торин. Его голос стал низким, опасным, как гул перед камнепадом. — Мы не пешки на шахматной доске, мастер Леха. И это не сказка для развлечения. — Нет! — живо, почти отчаянно возразил Леха. — Я предлагаю использовать игровую, чёткую логику для структурирования окружающего нас хаоса! Мы должны действовать не реактивно, а проактивно, методично: опросить всех участников событий, осмотреть все места, хоть как-то связанные с появлением портала, найти закономерности, «ключи». Торин, ты же искал королеву Ариэль не просто так, наугад? У тебя были намётки, подсказки, вещие сны, карты? Вот и здесь должны быть свои «зацепки». Нам нужно их найти. — Он прав, Торин, — тихо, но так, чтобы было слышно всем, сказала я. Все взгляды, тяжелые и лёгкие, устремились на меня. Я стояла, обхватив себя за плечи, но заставляла голос звучать ровно, уверенно, как когда-то на защите диплома перед строгой комиссией. — Мы не можем просто сидеть в четырёх стенах и ждать, когда за нами придут люди в чёрных машинах. Или, когда портал магическим образом откроется над крышей. Мы должны искать места силы, аномальную активность. Ты сам говорил о древних курганах, местах великих битв, где, по преданиям, граница между мирами тонка, как паутина. Леха, ты что-нибудь знаешь о таких местах поблизости? Не просто древних, а окутанных, например, легендами? Леха оживился, принялся лихорадочно листать стопку бумаг на столе. — Конечно! В радиусе ста-ста пятидесяти километров есть несколько известных археологических памятников, которые идеально подходят под описание. Древние курганы, места предположительных сражений ещё со времён викингов и древних славян. Первый и самый крупный Шум-гора, под Лугой. Огромный насыпной курган, с ним куча легенд связана: и про битвы великанов, и про зарытые клады варягов, и про «места силы», где шаманы общались с духами. Есть целая группа курганов у Старой Ладоги, там вообще первая столица Руси, места древние, кровью политые, перекрестье торговых путей. И третье, так называемые «сопки» в Приозерском районе, странные песчаные холмы у воды. Места, которые народ обходил стороной веками, рассказывая про «ходячих мертвецов» и «странные огни». — Значит, с них и начнём, — сказал Торин. Его согласие прозвучало нехотя, вымученно, сквозь стиснутые зубы, но это было согласие. Решение полководца, а не беглеца. — Шум-гора. Звучит подходяще. Но как мы туда попадём, не привлекая внимания твоих соглядатаев на колёсах и в небе? Нас четырнадцать, если считать эльфа. Неприметными нас не назовёшь. — А вот это уже моя часть работы, — плавно, как будто только и ждала своего выхода, вступила в разговор Кристина. Она оттолкнулась от косяка и подошла к столу. — Алешенька прав, подходя к этому как к сложному, но решаемому проекту. И у меня, как у будущего, надеюсь, успешного медиаменеджера, есть кое-какие идеи по части публичного образа и камуфляжа. Она обвела взглядом гномов. — Вы не можете просто исчезнуть, раствориться в лесу. Вас уже видели. В больнице, на дорогах, в городе. Слишком много свидетелей, пусть и смутных воспоминаний. Значит, вы должны не прятаться, а наоборот появиться. Но в новом, легальном, объяснимом амплуа. Явно, открыто, и главное, с бумагами. — Какими ещё бумагами? — нахмурился Двалин, его рука непроизвольно потянулась к топору. — Мы не даём клятв на ваших пергаментах! — Трудовыми договорами и разрешениями на работу, — невозмутимо продолжила Кристина. — Милый, у тебя же есть тот знакомый режиссёр-документалист? Авантюрист, который вечно сидит без денег и ищет сенсационные темы для своего краудфандинга? Леха задумался на секунду, потом его лицо озарилось. — Саня? Да, конечно! Он снял бы хоть документалку про говорящих тараканов-анархистов, если бы это дало хайп и пару тысяч долларов на новый объектив! И у него есть своя маленькая студия, официально зарегистрированная. «Северный ветер», кажется. — Идеально, — Кристина улыбнулась, и эта улыбка была почти что хищной, но в хорошем, деловом смысле. — Мы «нанимаем» вас всех. Вы уникальная, узкопрофильная бригада мастеров-реконструкторов, специалистов по старинным, почти утраченным технологиям обработки камня и металла. Приглашены из... ну, скажем, из закрытых мастерских Урала или даже из-за границы, для участия в масштабном документальном проекте «По следам древних цивилизаций: загадочные мегалиты Северо-Запада России». У вас есть официальные трудовые договоры (я их составлю, у меня есть шаблоны), временная регистрация по месту пребывания (Алешенька, это через твоего бывшего старосту в универе, того бюрократа, можно попробовать?), разрешение на проведение исследовательских работ вблизи памятников археологии (с этим поможет Саня, у него есть связи в местном краеведческом музее). И... — она сделала небольшую, но драматическую паузу, — небольшой, минимальный грим. Последнее слово вызвало мгновенную, единодушную и оглушительную реакцию. Гномы вскочили, как один, скамьи и стулья с грохотом отъехали назад. Единый рык возмущения, в котором смешались басы, баритоны и даже дискант Ори, потряс стёкла в оконных рамах. — ГРИМ?! — проревел Двалин, в ярости хватая свою секиру так, что костяшки пальцев побелели. — Ты хочешь, чтобы мы, сыны народа Махала, КРАСИЛИ НАШИ БОРОДЫ?! Это оскорбление! Это хуже, чем вырвать клещами всю бороду разом! — Да я лучше с целым отрядом моргоских орков голыми руками драться буду! Или в кипящее масло прыгну! — вторил ему Глоин, закрывая свою рыжую, ухоженную роскошь двумя ладонями, как драгоценность. — Борода гнома его честь, его летопись, его слава! Её не трогают! — Спокойно! Тихо! — прикрикнула я, вставая между Кристиной и внезапно взбурлившей, грозной гномьей стеной. Мой голос, перекрыл их рёв. — Никто! Слышите? Никто не будет трогать ваши бороды! Ни красить, ни стричь, ни тем более брить! Клянусь... клянусь своим садом! Моё восклицание подействовало. Рёв поутих, перейдя в гневное, недовольное ворчание, как в улье разозлённых шершней. Балин, самый рассудительный, с глубочайшим сомнением посмотрел на свои татуированные, испещрённые боевыми шрамами руки. — Замазывать наследие отцов, скрывать знаки клана и подвиги... — пробормотал он с болью в голосе. — Это против самой нашей природы. — Чтобы сохранить само наследие отцов живым и вернуть его домой, в наши залы, под сень наших гор, — тихо сказал Торин. Все замолкли, повернувшись к нему. Он смотрел на Балина, и в его взгляде была неподдельная тяжесть царского решения, принятого не из прихоти, а по необходимости. — Если для этого нужно на время скрыть наши черты, немного притвориться теми, кем мы не являемся, мы притворимся. Мы делали это и раньше, в странствиях по чужим землям. Но бороды, — его голос стал твёрдым, непреклонным, — останутся нетронутыми. Это не условие. Это закон. Кристина, не моргнув глазом под градом возмущённых взглядов, кивнула, принимая ультиматум. — Договорились. Бороды неприкосновенны. Имелось в виду лишь тонирующие средства для кожи. Серебряные прожилки и шрамы, лорд Двалин. Слишком яркие синие татуировки, лорд Балин. Неестественный, слишком бледный или, наоборот, смуглый оттенок кожи, который не встречается у людей, просидевших неделю в офисе. Никакой краски на бороды. Только легкий камуфляж для лица и рук. Это компромисс ради вашей же безопасности. Бурное негодование постепенно сменилось недовольным, но уже более сдержанным ворчанием. Гномы переглядывались, явно оценивая предложение. Кили мрачно потер свой покрытый щетиной подбородок — ему, возможно, повезло больше всех. — А план «Б»? — спросил Фили, всегда мысливший на шаг вперёд. — Если теория с реконструкторами и съёмками провалится? — Если с документальным проектом не выйдет, я предлагаю создать более простую, но менее мобильную легенду, — сказала Кристина. — Вы строители-нелегалы, уже без лишних документов, но нанятые на срочные ремонтные работы какой-нибудь заброшенной дачи в глуши. Это объяснит ваше присутствие, инструменты и замкнутость. Но этот вариант лишит нас возможности легально осматривать курганы, копать (в разумных пределах) и опрашивать местных историков. Мы будем привязаны к одному месту. — Есть у меня на примете одна такая дача, — задумчиво сказала я. Все взгляды снова обратились ко мне. — Моя. Вернее, то, что от неё осталось. В случае крайней нужды, я могу сказать ребятам из «УютСтроя», что передумала, что деньги кончились или что-нибудь ещё. Они и так от меня, от моих «капризов» устали, думаю, только рады будут снять с себя обузу. Мы сможем укрыться там. — А мы, — сказал Фили, обменявшись понимающим взглядом с братом, а затем и с другими гномами, — если придём туда, отстроим его заново. И сад твоей матушки восстановим. Камня на камне не оставим от старого, возведём новое, крепкое. Это будет наш долг чести. Не золотом, не громкими словами, а трудом рук наших. Как подобает гномам, когда им оказывают кров и помощь. Я быстро кивнула, чувствуя, как по телу разливается волна благодарности, от которой слегка запершило в носу. — Значит, план таков, — подытожил Леха, оживленно потирая руки. — Завтра с утра мы с Кристиночкой мчимся в город, оформляем бумаги через Саню, закупаем всё необходимое для «съёмок»: большие палатки, походную мебель, инструменты, которые будут выглядеть аутентично. Кирки, лопаты, геодезическое оборудование, но при этом мы сможем с их помощью искать аномалии. Послезавтра на автобусе выдвигаемся к Шум-горе. Выдаём себя за съёмочную группу, исследователей и рабочих. Ищем любые аномалии, следы портала, энергетические всплески, всё что угодно. Параллельно я буду круглосуточно мониторить эфир, местные паблики и тёмные уголки сети, не появятся ли новые видео, фото или слухи о вас. — А пока, — Кристина взглянула на бледное лицо спящего эльфа, а потом на осунувшиеся лица гномов, — всем нужен отдых и нормальная, горячая еда. И, — она повернулась ко мне, и её взгляд стал целенаправленно-деловым, — у меня к тебе, Арина, отдельное, деловое предложение. На кухне. Пока эти очаровательные, но шумные джентльмены устраиваются на ночлег. Кухня в доме Лехи была странным, но уютным гибридом русской деревни и лаборатории безумного учёного. Массивная русская печь с лежанкой соседствовала с ультрасовременной электрической плитой. Медные котлы и чугунки висели рядом с блестящей мультиваркой и соковыжималкой. Пучки сушёных трав (зверобоя, душицы, мяты) соседствовали с рядами аккуратных пробирок и колб, а из приоткрытой дверцы печи вкусно, по-домашнему пахло томлёной картошкой с грибами и луком. — Присаживайся, — сказала Кристина, указывая на высокий стул за современной барной стойкой из светлого дерева. Сама взяла со стола небольшой, но качественный диктофон и поставила его, между нами, на полированную столешницу. — Не волнуйся, я не включаю. Пока что. Это для атмосферы. — Какое предложение? — спросила я, настороженно садясь. Мои ноги гудели от усталости, но разум был настороже. — Эксклюзивное интервью. Полное, без купюр. С самого начала и до сегодняшнего дня. Как ты их нашла, что происходило, что ты чувствовала, что думала. В обмен на мою помощь и мои ресурсы. — Твою помощь? — я нахмурилась. — Ты уже помогаешь. И Лехе, и всем нам. — Я имею в виду помощь профессиональную, на уровне информации, — пояснила Кристина, её пальцы легли на корпус диктофона, но не на кнопки. — Видео с тем самым порталом. Оно уже гуляет в паре местных пабликов ВКонтакте и ютуб-каналах уфологов. Качество ужасное, дрожащая камера, но суть видна, вспышка, странное свечение. Я свяжусь с парой очень влиятельных в этих кругах знакомых. Мы пустим вброс, активную версию, что это либо постановка для какого-то низкобюджетного фильма ужасов (я как раз ненароком упомяну нашего «режиссёра» Саню), либо редкое атмосферное явление — шаровая молния, снятая на дешёвый китайский телефон. — Хм… — Я задумчиво потерла подбородок, вспоминая. —  Недавно ведь прошёл чемпионат по хоккею? Возможно, на фоне ещё не утихших споров болельщиков, на наш маленький взрыв в лесу никто не обратит внимания? — Я сама буду активно комментировать, развенчивать версии про НЛО, йети и порталы в комментариях, создавая информационный шум, который похоронит реальность под слоем банальности и скепсиса. Это требует времени, связей, денег на бусты постов и определённого профессионального риска. Это моя услуга. Платёж за безопасность вашего отряда. — А мой платёж — это моя история... — Да. С двумя условиями: ни имён, ни точных локаций, ни детальных примет, пока они здесь. И публикация только после того, как они благополучно уйдут. Исчезнут. Я могу написать сенсационную статью. Или... — её голос стал мечтательным, но в нём чувствовалась стальная хватка, — целую книгу! Документальный роман, основанный на реальных событиях. «Гномы из провала во времени: история одной дачи». Это могло бы стать началом чего-то большого. Для меня. Для всех, кто поверит в сказку. Я смотрела на чёрный, блестящий корпус диктофона, потом в холодные, умные, но теперь уже не такие ледяные глаза Кристины. Я понимала её мотивы досконально. Карьера. Слава. Деньги. Признание. Студентка журфака главного вуза страны, не могла мечтать о более золотой возможности. Но в этих глазах, была не только жажда наживы и славы. Было искреннее понимание и интерес к нам: к ним, ко мне. Она не просто хотела использовать историю. Она хотела её прожить, понять и донести. В этом была разница. Я сдалась. Выдохнула. — Ладно. Но только потом. После того, как они уйдут. И я читаю и правлю всё перед любой публикацией. Каждую запятую. — Естественно. Рукопись к тебе на вычитку и одобрение первым делом. Договорились? — Она протянула руку. Я медленно, но твёрдо пожала её. Её ладонь была прохладной и сухой. — Договорились. Кристина убрала диктофон в ящик стола и улыбнулась. На этот раз улыбка получилась почти тёплой, человеческой, без привкуса стали и расчёта. — Отлично. А теперь идём. Леха, кажется, приготовил для всех сюрприз. И мне кажется, он связан с тем, что гномы нашли в своих сундуках. Сюрпризом оказался не простой ужин. Леха, пока мы разговаривали, настроил огромный, почти кинематографический проектор на белую, ровную стену в гостиной, освобождённую от полок. Гномы уже расселись в импровизированном зрительном зале, кто на широком диване, кто на принесённых из других комнат табуретах, пуфах, сундуках и даже на сложенных в стопку овчинах. Перед ними на низком столе дымились миски с дымящейся запеченной картошкой с мясом и луком, стоял нарезанный плотными ломтями «Бородинский» хлеб, соленья в банках — огурцы, помидоры, грибы. И, о чудо, несколько бутылок хорошего, тёмного, почти чёрного крафтового эля, который Леха, видимо, припрятал для какого-то особого, звёздного случая. Случай, определённо, выдался звёздным. — Друзья! Братья! — объявил Леха, держа в руках чёрный пульт, как волшебник — жезл. — Чтобы немного отвлечься от тягот дня, отдохнуть душой и, заодно, познакомить вас с тем, как наш мир видит и пересказывает ваш, я приготовил кое-что особенное. Кино! — Кино? — настороженно переспросил Дори. — Это что за зверь? — Двигающиеся картинки со звуком, историей, музыкой, — пояснила я, устраиваясь на полу у края дивана, поджав под себя ноги. — Как те фотографии, что я вам показывала в телефоне, только длинные, связанные в повествование, как баллада. Только видимая. — Ах, понятно. Как камера-обскура или волшебный фонарь, только несравненно сложнее и, полагаю, реалистичнее, — кивнул Балин, проявляя свою ненасытную любознательность учёного. — Весьма интересно. Позволяет запечатлеть и воспроизвести события прошлого? — Не совсем, — улыбнулся Леха. — Скорее, позволяет их придумать заново. Смотрите. Леха щёлкнул пультом. Свет в комнате погас, остались только огоньки приборов и тлеющие угли в печке. Стена ожила, залитая эпичной, узнаваемой даже для меня музыкой Говарда Шора и видами одинокой, величественной горы под нависшими грозовыми тучами. — О! — воскликнул Нори, привстав. — Да это же... — Эребор... — прошептал Балин, и в его обычно таком твёрдом, спокойном голосе прозвучала такая щемящая тоска и нежность, что у меня само собой сжалось сердце. Он протёр глаза краем плаща. Начался фильм. «Хоббит: Нежданное путешествие». Реакция гномов была феноменальной, предсказуемой и совершенно непредсказуемой одновременно. Сначала они смотрели в гробовой, шокированной тишине, открыв рты и выпучив глаза. Картинка на стене была для них магией куда более непостижимой, чем любой эльфийский фокус. Затем, когда первые шок и узнавание прошли, полился, как я и ожидала, поток комментариев — громких, эмоциональных, совершенно не предназначенных для кинотеатра. — Смотри-ка! Да это же я, или кто-то, на меня очень похожий! — вдруг фыркнул Двалин, увидев своего кинодвойника в сцене собрания у Бильбо. — И борода у него... ничего, сойдет, густая. А вот нос, — он с достоинством потрогал свой собственный, гордость рода, — явно меньше и менее благородной формы! Исказили облик! И зачем ему эти смешные шипы на доспехах? — О, а это я! — закричал Ори, указывая пальцем на экран, где его персонаж что-то увлечённо чертил. — Я выгляжу таким смешным и растерянным! Совсем на меня не похоже! Я не такой! — Бомбур! Смотри, ты вон какой упитанный на их картинках! — захохотал Бофур, тыча пальцем в экран, где Бомбур что-то жадно ел. — Сам ты упитанный! — огрызнулся Бомбур, но тоже не мог сдержать смеха, глядя на своего толстячка-двойника. — Хотя повадка у него что-то верная. Всегда быть готовым к трапезе — это мудро. Фили и Кили переглядывались, ухмыляясь и покачивая головами, когда на экране появлялись их персонажи, входящие в нору бедного, перепуганного до полусмерти Бильбо. Они критиковали постановку боя, отмечали неточности в деталях доспехов, но в целом смотрели с живым, почти мальчишеским интересом. Торин же сидел неподвижно, как изваяние короля в усыпальнице. Его лицо под светом экрана было каменной маской, непроницаемой. Но я, сидевшая сбоку, видела, как напряжена его челюсть, как пальцы впиваются в деревянные подлокотники кресла, которое явно трещало под напором. Смотреть на самого себя — пусть и актёра, исполняющего твою же историю, твои решения, твою ярость и боль — это было сюрреалистично даже для короля-под-горой, повидавшего драконов и битвы армий. Кристина тем временем устроилась рядом со мной на полу и, пока гномы были увлечены экраном, тихо, почти шёпотом начала задавать вопросы, включив на малую громкость диктофон в кармане. — Итак, с самого начала. Ты была одна на даче. Вечер. Услышала шум из сада. Что почувствовала в тот самый момент, перед тем как выйти? Я, с тревогой поглядывая на гномов, на их залитые мерцающим светом лица, начала рассказывать. Так же тихо, подробно, вытаскивая из памяти каждую деталь. Про странную, ледяную тишину, наступившую перед бурей. Про то, как я, сжимая в потной ладони кухонный нож, выбежала к двери и увидела их — заледеневших, покрытых инеем, испуганных и оттого вдвойне опасных, вооружённых до зубов существ из самой глубины своих детских снов, материализовавшихся среди поваленных яблонь моего сада под холодным светом почти полной луны. — И ты не убежала? Не заперлась и не вызвала полицию? — спросила Кристина. Её голос был ровным, но в нём чувствовался профессиональный азарт. — Я хотела. Рука уже потянулась к телефону в кармане. Но тогда я увидела его. Торина. Он лежал без сознания, обледеневший, лицо синее от холода. А остальные стояли вокруг него, такие... потерянные. Не как захватчики, а как жертвы кораблекрушения на незнакомом берегу. И я подумала: если это чья-то чудовищная, дорогая шутка или розыгрыш, то слишком жестокий. А если нет... — я сделала паузу, глотая комок, — я не могла их просто бросить умирать в своём же саду. Не смогла бы жить с этим потом. Я рассказывала дальше. Про вызов скорой, который дался мне ценой невероятных усилий, про страх, смешанный с азартом, когда я пыталась что-то объяснить медсестре, тете Свете. Про их первые, корявые попытки помочь по хозяйству, закончившиеся разгромом кухни. Про то, как Кили, смеясь, научился пользоваться пластиковой кружкой, а Двалин чуть не разнёс в щепки стиральную машину, приняв её рёв за рык нового, механического врага. — Погодите-ка! — вскрикнул Бофур, снимая свою шапку-ушанку от негодования. Я на секунду оторвалась от интервью — Неточность, господин Леха! Не Бильбо тогда помогал отвлекать троллей. Госпожа Ариэль тогда начала их убалтывать, пока… — Бофур! — прикрикнул на него Фили, опасливо косясь на недовольно поджавшего губы Торина. — Ну что? — Заткнись. На экране тем временем разворачивалась знакомая история похода к Одинокой Горе. Гномы оживились ещё больше, когда увидели знакомые места. Ривенделл (в котором они дружно зашипели и заворчали при виде эльфов, особенно Элронда), туманные горы, бегство от гоблинов в глубоких пещерах. Они комментировали каждую неточность, каждый, с их точки зрения, промах режиссёра, но делали это уже не со злостью, а с неким профессиональным, почти ремесленническим интересом. А потом на экране, в лучах лунного света среди дерев Лихолесья, появились они. Эльфы Лесного Королевства. И среди них — она. Тауриэль. Стройная, печальная, с горящими глазами и луком в руках. Кили, который до этого комментировал всё с лёгкой иронией, замолчал. Всё его тело, расслабленное минуту назад, напряглось, как струна. Фили, сидевший рядом, молча положил тяжёлую руку ему на плечо, сжимая. Торин бросил на племянника быстрый, полный понимания взгляд, но промолчал. Даже Двалин, обычно не стеснявшийся в выражениях про эльфов, лишь фыркнул и отвернулся, сдержав какой-то едкий комментарий. Я прервала свой рассказ, наблюдая за Кили. Он не сводил глаз с экрана, с лица актрисы, игравшей его любовь, его потерю. В его обычно таких весёлых, озорных глазах была такая бездонная тоска, что мне стало физически трудно дышать, будто на грудь положили камень. — Кили и Тауриэль... — тихо, шепотом сказала я Кристине, пересказывая услышанное не так давно, от Балина и мельком от Фили. — Они встретились во время похода. Она эльфийка-следопыт, он гномий принц. Это была изначально невозможная история. Но в итоге, после Битвы, они поженились. Это был огромный скандал для обоих народов. Но Ариэль... — я вздохнула, — королева их поддержала, помогла. Тауриэль была изгнана из Лихолесья своим отцом. Они были счастливы. Но совсем недолго. Я поведала про Зов Моря — неодолимую тоску, которая со временем овладевает всеми эльфами Средиземья. Про то, как Тауриэль, спустя  всего пару лет счастливой жизни в толще горы, начала угасать, как цветок без солнца. Как зов Валинора, блаженной страны за морем, становился для неё невыносимым. И про то, как она, в конце концов, отплыла на одном из последних кораблей, вместе с остатками своих сородичей, не сумев преодолеть тоску по бессмертным берегам. Про опустевшего, сломленного Кили, который ради брака с эльфийкой отрёкся от своих прав на трон Эребора, но так и не смог последовать за ней. И как потом, спустя много лет, он нашёл утешение и смысл в детях Торина и Ариэль, став для них любимым дядей и наставником. На экране в это время Кили и Тауриэль обменивались взглядами, полными немого понимания и зарождающегося чувства там, в темноте эльфийских темниц. Настоящий Кили встал. Медленно, не глядя ни на кого, не произнося ни слова, он развернулся и вышел из гостиной в тёмный коридор, ведущий на веранду. В комнате повисло неловкое, тяжёлое молчание. Гномы перестали шутить, перестали комментировать. Балин снял очки и снова начал их протирать, но на этот раз его движения были медленными, усталыми. Торин смотрел на пустой дверной проём, и в его глазах, отражавших мелькание экрана, читалась почти отцовское бессилие. — Продолжай, — тихо сказала Кристина, но её взгляд тоже был прикован к двери, за которой скрылся Кили. — Это важно. Я заставила себя продолжить, закончив свой рассказ — про поездку в министерство, про торговый центр, про сегодняшний день, про дрон и чёрные машины. Кристина задавала уточняющие вопросы — ловкие, точные, выуживая детали, оттенки эмоций, мои собственные, смутные мысли и догадки. Третий фильм тем временем шёл к своей кульминации. На экране бушевала Битва Пяти Воинств. Гномы смотрели молча, сосредоточенно, будто переживая это снова. Ярость, боль, потери, мимолётную победу. Когда пал Торин (кинематографический), пронзённый копьём, в гостиной воцарилась гробовая, ледяная тишь. Настоящий Торин сидел, не двигаясь, его профиль был резок и суров, как гравюра, на фоне мигающего экрана. Он смотрел на свою собственную смерть. И, кажется, не видел в этом ничего героического — только горечь, пустоту и цену. Фильм закончился. Последние титры поплыли по стене под печальную, красивую музыку. Леха выключил проектор. В комнате зажгли уже ставший непривычным тёплый свет лампы под абажуром. Гномы сидели молча, каждый ушедший в свои мысли, в свои воспоминания, которые, наверное, были куда страшнее и прекраснее, чем любая картинка. — Ну что, — сказал Леха, пытаясь разрядить обстановку, но его голос звучал приглушённо. — Правдоподобно? Хоть немного? — Некоторые детали сильно приукрашены для зрелищности, — сказал Балин первым, откашлявшись. — Битвы более хаотичны и страшны. Боль острее. Но дух передан. Нашу ярость, нашу непоколебимость, нашу тоску по дому и камню под ногами. Они это почувствовали и показали. — Актеры... неплохи, — нехотя, сквозь зубы признал Двалин. — Хотя тот, что играл меня, мог бы быть и побрутальнее, и не совать свой нос куда не следует. И бороду бы отрастил подлиннее. Я встала. Мои ноги затекли. Взяла со стола две большие кружки, налила в них густого, тёмного какао из стоявшего на печи медного котла. И, не говоря ни слова, направилась к выходу. Я нашла его не в доме, а снаружи, как и предполагала. Он сидел на массивном, отполированном дождями и ветрами бревне у самого края леса, закинув голову и глядя на звёзды. Здесь, вдали от городской засветки, их было видно невероятно много — россыпь алмазов на чёрном бархате, Млечный Путь тянулся серебристой рекой через всё небо. В его руках, привычных к луку и мечу, он вертел какой-то обломок резной деревяшки — часть игрушки или украшения, вероятно, из вещей, спасённых из портала. — Привет, — тихо сказала я, подходя по мягкой траве. — Принесла тебе какао. Не эль, конечно, и не мёд, но тоже согревает изнутри. И сладко. Кили вздрогнул, но не обернулся. Он принял кружку, обжёгся, сделал медленный, большой глоток. Его лицо в свете звёзд казалось очень молодым и очень старым одновременно. — Спасибо. — Его голос был сиплым. — М-м-м... Сладко. Тяжело. Как хороший мёд с горных пасек, только жидкий и с другим послевкусием. Я села рядом на холодное, влажное от росы дерево, не обращая внимания на дискомфорт. — Извини, что фильм... что он тебе такое напомнил. Мы не думали... — Не извиняйся, — перебил он меня мягко, но решительно. — Это моя история. Наша с ней. И я не жалею, что увидел. Просто... странно. Странно видеть её вот так, со стороны, словно спектакль. Как будто это про кого-то другого. И в то же время про меня. Каждая боль, каждый взгляд. Они настоящие. Только актёры другие. Он помолчал, снова глядя в бесконечность, где мерцали звёзды, чуждые его небу. — Она уплыла. Зов Моря, зов крови предков для эльфов — это сильнее всего на свете. Сильнее клятв, сильнее дружбы, сильнее даже любви. Я это понимал всегда. С самого начала. Но от этого понимания не легче. Иногда даже тяжелее. — Я читала, — осторожно начала я, — вашу историю. Ту, что осталась в легендах. И другую, более древнюю. Про эльфийку Лютиэн Тинувиэль и смертного Берена. Она ради него отказалась от бессмертия, спустилась в самые чертоги Мандраоса и выпросила у него жизнь для любимого. Их история... она была уникальной. Единичной. Чудом, на которое пошёл сам Эру Илуватар. — Наше чудо, — горько, беззвучно усмехнулся Кили, — оказалось не таким сильным. Или просто время было другим. Эпоха эльфов уходила. Утекала, как песок сквозь пальцы. И она ушла с ней. Не смогла сопротивляться течению. Я не виню её. Но и забыть не могу. Я достала из кармана телефон, несколько секунд покопавшись в интернете при тусклом свете экрана. — Смотри, — сказала я и показала ему фотографию. — Это актриса. Та самая, что играла Тауриэль в фильмах. Её зовут Эванджелин Лилли. Она жива. У неё своя, совсем другая жизнь, карьера в кино, семья, дети. Она не эльф. Она даже не знает, что ты существуешь. Она просто сыграла историю. Красиво, талантливо, проникновенно. Но это всего лишь игра. Сценарий, костюмы, грим. Кили взял телефон и долго, очень внимательно смотрел на улыбающееся, живое лицо женщины с короткими тёмными волосами и веснушками. Совсем не похожей на его стройную, печальную, бессмертную эльфийку с длинными, как лесной водопад, каштановыми волосами. — Странно, — прошептал он наконец, возвращая телефон. Его пальцы слегка дрожали. — Так похоже в игре. И так непохоже в жизни. Как будто два совершенно разных человека носят одно и то же лицо в разных мирах. Одно для сказки. Другое для реальности. Он допил какао до дна, поставил кружку на бревно и потянулся, заставив суставы хрустеть. — Знаешь, что я иногда думаю? — Он повернулся ко мне, и в его глазах, обычно таких весёлых, теперь была взрослая, глубокая печаль, но также и некое спокойное, усталое понимание. — Может, и ты такая же актриса. Только не знаешь об этом. Сыграла в нашей старой, затянувшейся истории роль Ариэль. А теперь съёмки закончились, декорации разобрали, и ты вернулась в свою обычную, человеческую жизнь. А мы застряли тут, между этими двумя мирами, между декорациями и реальностью, не зная, как отсюда выбраться. Я замерла. Мысль эта, конечно, приходила мне в голову и раньше, в самые тяжёлые минуты сомнений. Но сформулированная так прямо, без злобы, без надежды, почти как констатация факта, от него, она прозвучала не как обвинение, а как грустная, почти утешительная гипотеза. Если я актриса, значит, я не виновата. Значит, это не мои сны. Не мои обрывки памяти. — Может быть, — так же тихо ответила я. — Но если я актриса, то я, кажется, слишком вжилась в роль. Потому что я искренне переживаю за вас. Боюсь за вас, когда вижу эти дроны. Злюсь, когда на вас смотрят как на диковинку. Хочу вам помочь вернуться. А этого не было в сценарии. Актриса после съёмок идёт домой и забывает. А я не могу. Кили наконец обернулся ко мне полностью. Звёздный свет падал на его лицо, выхватывая знакомые черты: прямой круглый нос, ясные глаза, упрямый подбородок. — Я знаю. Потому что ты не она. Вы обе добрые. Обе сильные. Обе готовы помочь тем, кто в беде. Но ты земная. Твоя сила не во владении оружием и не королевской власти. Твоя сила в твоей человечности. В твоем упрямом, иногда нелепом желании делать хоть что-то. В том, что ты не королева и не укротитель. Ты просто Арина. Та, что вышла к нам с ножом в руке и не испугалась. И это ценно. По-своему. Он встал, отряхнул штаны. — Пойдём обратно. А то Фили начнёт волноваться, что я в лесу заблудился или наткнулся на ваших железных пауков. В вашем лесу, — он кивнул в темноту, где шумели сосны, — где даже деревья выглядят какими-то подозрительно ровными. Когда мы вернулись к дому, нас ждало неожиданное зрелище. Во дворе, в старинном, сложенном из дикого камня очаге, уже полыхал огромный, щедрый костёр. Огонь лизал толстые берёзовые поленья, отбрасывая оранжевые, пляшущие тени на тёмные стены дома, на сосны, на лица. Леха и Кристина расставляли вокруг пни и складные походные стулья. Гномы же, как выяснилось, не теряли времени даром: Бофур и Глоин собирали хворост для поддержания огня, а Нори, Дори и Оин разгружали свои походные сумки. — Идея Кристины, — пояснил Леха, поднося к костру связку металлических шампуров и лоток с маринованным мясом. — После такого насыщенного дня душа требует не просто еды, а чего-то душевного. Общего. Тепла не только для тела. Тем более, что у нас тут, как выяснилось, — он таинственно подмигнул, — целый походный оркестр. Оказалось, что среди вещей, которые гномам удалось привнести из своего мира, были не только оружие, инструменты и личные безделушки. В нескольких сумках, тщательно обернутые в вощёную ткань, лежали музыкальные инструменты. Не бутафорские, не музейные, а настоящие, рабочие, поцарапанные в походах, с натёртым до блеска деревом и потёртыми кожаными ремнями — часть их культуры, их души. С благоговейной торжественностью Балин извлёк небольшую, но изящно украшенную тончайшей резьбой (переплетения гор, молотов и звёзд) арфу. Дори, Нори и Ори достали флейты разных размеров и тональностей: от тонких, высоких свистков до низких, бархатистых, басовых дудок. Бофур с серьёзным видом вынул что-то вроде лютни с коротким грифом и круглым, как щит, корпусом. А Бомбур с довольным, победным видом поставил на землю перед костром небольшой, но массивный барабан, обтянутый туго натянутой, потемневшей от времени кожей. — Леха, а у тебя что есть? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает биться чаще в предвкушении. — У меня гитара, дедова, семиструнная, настоящая русская, — с гордостью сказал он, принося из дома потертый, но дорогой сердцу футляр. — И, на всякий случай, портативная колонка с микрофоном, усилит, если нужно. Душа моя, а ты? — Я спою что-нибудь из классики, если, конечно, наши уважаемые мастера музыки позволят, — достоинством сказала Кристина. — Или поставлю что-то из любимого, современного. Костер разгорелся в полную силу, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на бревенчатые стены дома и тёмные стволы сосен. Запах жареного на углях мяса (шашлык из хорошей свинины, которую гномы, после дегустации, одобрили как «достойную, хоть и не дикого вепря») смешивался с дымом, ароматом хвои и вечерней сырости. Люди и гномы расселись вокруг огня полукругом, тарелки, хлеб и кружки пошли по кругу, создавая атмосферу странного, но удивительно тёплого пира. И первыми, конечно, заиграли гномы. Это началось неспешно, почти нерешительно. Балин перебрал струны своей арфы, извлекая чистый, печальный, словно горный родник, звук. К нему присоединилась флейта Ори — высокая, звенящая, как первый лёд на быстрой воде. Затем вступил барабан Бомбура — негромкий, но уверенный, ритмичный, как биение огромного сердца земли. И они запели. Это была не песня в человеческом понимании, с куплетами и припевом. Скорее, повествование, высеченное в камне звуком. Глубокие, раскатистые басы Двалина и Глоина задавали основу, фундамент. Они пели о камне, о глубоких, тёмных шахтах, о мерцании самоцветов в вечной ночи под горой. Голоса Фили и Кили, более высокие и чистые, вплетали в эту каменную основу тему стали, огня кузниц, звон молота по наковальне. Балин, Дори и Нори вели саму мелодию: историю рода Дьюрина, скитаний, потерь, надежды и несгибаемой гордости. А арфа, флейты, лютня и барабан создавали удивительный, многослойный, сложный музыкальный фон, одновременно суровый, как скала, и прекрасный, как узор из мифриловой проволоки. Я сидела, заворожённая, забыв о еде, о холоде, обо всём. Я не понимала слов, ведь они пели на кхуздуле, древнем тайном языке гномов, который не предназначался для чужих ушей. Но я понимала смысл каждой ноты, каждого перелива. Это была песня о тоске по дому, который стал могилой. О тяжёлом, но почётном труде. О верности слову и памяти предков. В ней не было веселья или легкомыслия, но была огромная, сдержанная, как давление в недрах гор, сила. Сила народа, выкованного не на солнце, а в глубине, народы, для которого камень и металл были плотью и кровью. И тогда, когда песня достигла своей кульминации, случилось нечто, от чего у меня перехватило дыхание. Торин, до сих пор молча сидевший в тени, медленно встал. Он подошёл к Балину и, не говоря ни слова, протянул руку. Балин, после мгновенной паузы, кивнул с глубоким уважением и передал ему арфу. Торин Дубощит взял инструмент. Его большие, покрытые шрамами и мозолями руки, привыкшие сжимать рукоять меча или топора, с неожиданной, почти нежной бережностью легли на струны. Он не сел. Он стоял перед костром, его фигура, мощная и одинокая, была освещена снизу пламенем, отчего он казался гигантом, древним исполином. Он перебрал струны. И заиграл. Это была не мелодия Балина. Это было нечто иное. Более личное, более пронзительное, более... королевское. Звуки арфы под его пальцами были такими же чистыми, но в них появилась сталь, появилась непреклонность, появилась та самая «дуньэдэн» — молчаливая ярость, о которой говорили легенды. Он не пел. Он просто играл. И в этой игре была вся его история: величие Эребора, ужас драконьего огня, горечь изгнания, тяжесть короны, ответственность за свой народ, боль потерь, надежда на возвращение и тихая, невысказанная грусть по тому, что было потеряно навсегда. Он смотрел в огонь, а его пальцы, будто сами по себе, извлекали из инструмента душу. Я смотрела на него, и у меня в горле встал ком. Я видела не короля-изгнанника, не сурового воина. Я видела музыканта. Видела того, кого когда-то, в далёкие, счастливые годы, под сенью Одинокой Горы, возможно, слушала сама Ариэль. И в этот момент между нами не было ни подозрений, ни неловкости, ни груза прошлого. Была только музыка и общая, щемящая тоска по чему-то безвозвратно утраченному, что, может быть, когда-то и существовало. Когда последний, протяжный звук арфы замер в ночном воздухе, растворившись в треске поленьев, наступила тишина. Полная, глубокая, насыщенная уважением и чем-то вроде благодарности. Даже Леха, обычно такой болтливый, молчал, впечатлённый до глубины души. Кристина сидела, подперев подбородок рукой, и в её глазах, отражавших огонь, светилось не только профессиональное восхищение, но и чисто человеческое потрясение. — Вот это да... — прошептала она. — Это невероятно! Такая плотность звука, такая фактура. Это же живая история! — Спасибо, — тихо сказал Балин, принимая от Торина арфу. Его глаза были влажными. — Это старейшая мелодия нашего дома. Основа «Плача по Казад-Думу». Мы играли её у стен Мории, в изгнании. И у стен Эребора, когда дракон спал. В ней наша память. Торин ничего не сказал. Он просто кивнул, сел на своё место и уставился в огонь, но его плечи теперь не были так напряжены. Он отдал часть своей боли музыке, и это принесло облегчение. — А теперь наша очередь, — сказал Леха, настраивая свою семиструнную гитару. Звук был другим, более звонким, земным. — У нас, конечно, не так эпично и глубоко. Но тоже есть что сказать миру. Он заиграл. Это была не классика, а что-то из современной, лёгкой, мелодичной поп-музыки. Песня о любви, мечтах и простом человеческом счастье. Он пел непрофессионально, немного фальшивя, но с такой искренней, мальчишеской душой, что это было по-своему очаровательно. И Кристина, улыбаясь, тихо подпевала ему, её голос, поставленный и чистый, красиво ложился на его хрипловатый, создавая приятную гармонию. Они переглядывались, и в этих взглядах было столько нежности, столько простого, ясного чувства, что становилось тепло на душе. Леха в моменте, забывшись, положил руку на её плечо, а она прижалась к нему щекой. Просто. Без сложностей. Гномы слушали с вежливым, но не до конца понимающим интересом. Музыка была для них слишком лёгкой, воздушной, лишённой того каменного фундамента и глубины, к которым они привыкли. Но они уважали старание. Потом спела Кристина одна. Она встала, откашлялась, и запела арию из классической оперы, что-то из Чайковского, кажется. Её голос, усиленный небольшой, но качественной колонкой, взмыл в ночное небо, чистый, холодный, совершенный и безжалостно красивый, как ледяной кристалл или алмаз, огранённый мастером. Это вызвало у гномов уже другое отношение, они ценили мастерство, сложность конструкции, виртуозность исполнения. Двалин даже одобрительно кивнул и пробормотал: «Техника есть. Сила голоса — как у горного потока». — А теперь я. Настала моя очередь. Я взяла у Лехи гитару. Инструмент был тяжёлый, неудобный после компактных гномьих лютней, но знакомый по урокам от старого члена семьи — капитана полиции Геннадия Калинина. Музыкальные вечера под гитару в нашем доме, когда дядя Гена приезжал после долгих проверок и оставался на чай, были частью моего детства. Я перебрала струны, настраиваясь на нужный лад, и заиграла. Простые, бьющие прямо в сердце аккорды. Не попса, не классика. И запела. Голос у меня был не сильный, не поставленный, как у Кристины. Немного хрипловатый, тёплый, с характерной «песочностью». Я запела Цоя. «Звезду по имени Солнце». — Красная-красная кровь Через час уже просто земля… Я пела не о любви, не о красоте, не о мастерстве. Я пела о потере. О боли, которая становится частью тебя. О хрупкости жизни и памяти. О свете, который продолжает светить, даже когда его источник уже давно погас где-то вдали. Пела так, как чувствовала сейчас: о потерянном доме-даче, о разбитом, вытоптанном саде родителей, о них самих, находящихся сейчас за тысячи километров и не ведающих, что творится с дочерью. О всей этой нелепой, страшной, невероятной, но ставшей такой родной ситуации. Мой голос дрожал на высоких нотах, сбивался, но в этой непрофессиональности была своя, голая правда. Правда человека, который тоже потерял что-то важное и пытается найти опору. Когда я закончила, вокруг костра снова стояла тишина. Но иная. Гномы смотрели на меня. И в их взглядах не было вежливого недоумения, как после попсы Лехи, или восхищения виртуозностью, как после арии Кристины. Было понимание. Глубокое, молчаливое, без слов. Они услышали в этой простой, грубоватой, человеческой песне ту же самую ноту, что звучала в их «Плаче по Казад-Думу» и в игре Торина, ноту потери, тоски по дому и немой, сдержанной ярости против несправедливости судьбы, которая отнимает самое дорогое. Торин смотрел на меня. Не отрываясь. Его синие, как летнее небо над горами, глаза в отсветах костра горели тёмным, нечитаемым, но очень интенсивным огнём. Он не аплодировал. Не кивал. Он просто смотрел. И в этом взгляде, длинном и тяжёлом, было что-то, от чего у меня снова перехватило дыхание и кровь ударила в виски. Это был не взгляд на призрак прошлого. Это был взгляд на союзника. На того, кто говорит на одном с ним языке, пусть и, другими словами. — Сильно, — хрипло, после паузы, сказал Двалин, ломая тишину. — По-людски, без украшений. Но сильно. В этом есть честь. — Мне нравится, — просто, искренне сказал Кили, вернувшийся к огню и теперь сидевший рядом с братом. — В этом есть правда боли. А правда она везде правда. Вечер продолжился, напряжение окончательно растаяло. Гномы спели ещё несколько песен — более весёлых, застольных, с двусмысленными шуточками и похабными куплетами (которые Леха переводил мне и Кристине шепотом, заставляя нас краснеть до корней волос и смеяться до слёз). Люди представили ещё несколько своих произведений — от народных русских песен про степь и волю (которые гномы оценили за суровость, эпичность и близкие им темы тоски и воли), до моих любимых рок-баллад (которые вызвали споры, некоторые звуки перегруженной электрогитары из колонки Двалин счёл «оркскими воплями, недостойными ушей»). Это был странный, невероятный, волшебный концерт у костра на краю русского леса. Древние, высеченные из камня и выкованные из стали мелодии Средиземья переплетались с лёгкой современной попсой, с холодной, кристальной красотой классики, с хриплой, бунтарской, простой правдой русского рока. И в этом переплетении, под треск огня и мерцание бесчисленных звёзд, что-то происходило. Невидимые стены недоверия, страха, непонимания и отчуждения медленно, но, верно, таяли в общем тепле огня и общей, всем понятной музыки души. Они были разными до невозможности. Из разных миров, с разной историей, с разным пониманием жизни. Но в эту одну, долгую летнюю ночь, под общим небом, у общего огня, они нашли общий язык. Язык тоски по дому. Язык уважения к мастерству в песенном, в ремесленном, в жизненном. Язык простой, человеческой (и гномьей) усталости, боли и упрямой надежды. Мы не заметили, как высоко в ночном небе, выше крон тёмных сосен, беззвучно, как тень, проплыла маленькая тёмная точка. Она сделала несколько чётких, геометричных кругов над освещённым домом и двором, замерла на мгновение, зафиксировав картину: силуэты людей и приземистых, мощных фигур у догорающего костра, смешанные в одном кадре. Тепловизор показал скопление живых, аномально плотных тепловых сигнатур. Затем дрон плавно развернулся и скрылся в темноте, унося с собой информацию. Далеко, в тёмном, неподвижном автомобиле с затемнёнными стёклами на окраине села Бородатое, оператор в наушниках снял их и повернулся к человеку в строгом, дорогом, но без знаков отличия костюме, сидевшему на заднем сиденье. — Цель обнаружена. Координаты подтверждены. Визуальный и тепловизионный контакт с аномальными биологическими объектами установлен. Группа из тринадцати-четырнадцати человек, параметры не соответствуют стандартным. Ведутся параллельно акустический анализ и расшифровка записанных звуковых колебаний. Человек в костюме кивнул, его лицо в свете экрана планшета оставалось бесстрастным, как маска. — Хорошо. Начинаем фазу постоянного скрытного слежения «Альфа». Никаких активных действий, никакого вмешательства. Ждём дальнейших указаний из центра. И, — он сделал почти незаметную паузу, — подготовьте группу быстрого реагирования «Кедр». На всякий случай.